ГАСТРОНОМ

ЯША ПИКИН

Моему другу Илье Рабиновичу

Гастроном

роман

Входит Вечер в Настоящем, дом у чёрта на куличках.

Иосиф Бродский.

Аннотация

В маленький Сибирский город под названием Счастливый прибывает загадочный старик-еврей с ларцом подмышкой. С его появлением в городе начинают происходить странные вещи. Во –первых, все чучела зверей в местном музее оживают. Во-вторых старуха-бомж, которая первая встретила старика, превращается ни с того ни с сего в английскую леди. В третьих, хилый серо-ольшаник в местном лесу оборачивается вдруг рощей платанов. Дальше- больше. Бандиты, орудующие в городе, сами начинают истреблять друг друга. Оперная певица, у которой не получаются женские арии, а получаются лишь мужские, лишается головы, но не для того, чтобы умереть, а чтобы исправить голос. Жители скромного пятитысячного сибирского городка в целом получают возможность ходить обедать во французский ресторан, будто они живут в Париже. И всё это благодаря странному старику-еврею, который, как вскоре выяснится, вовсе не старик, а временное пристанище некоего «Вселенского Духа», как он сам себя называет.

Конечно, Дух не был бы Духом, если бы у него не было при этом ещё некой тайной миссии. Миссии, о которой он не распространяется. Как выяснится дальше, тайная миссия эта касается некоего молодого человека, который работает в ресторане поезда «Москва-Хабаровск» поваром. Что же нужно Вселенскому Духу, от скромного молодого человека? Зачем он сошёл с небес в крошечном Сибирском городке, притворившись старым евреем?

Об этом рассказ.

Глава первая

Мартовским туманным утром на перрон крошечной сибирской станции Счастливый сошел человек в черном твидовом пальто, байковых брюках от пижамы, домашних тапочках и бумажным пакетом с вареной курицей в руке. В другой руке он держал старинный сундук, массивный, кованый с потемневшими от времени металлическими частями и весь от низа до верха залепленный комочками присохшей грязи, как будто его лишь недавно выкопали из -под земли. Был этот человек преклонного возраста, сед, с большими карими глазами, чуть крючковатым еврейским носом и трехдневной щетиной, которая проглядывала еще темными островками на щеках и под подбородком. Вся внешность человека производила ощущение весьма странное и непривычное для здешних мест. И не потому, что он был евреем или был странно одет. К этому как раз в сибирских городках привыкли. А потому, что держался он легко, как –то необычайно радостно и что больше всего поражало –так это свет, который излучали его глаза. Свет, который заставлял людей, нечаянно увидевших старика, останавливаться и смотреть ему вслед, а затем бежать сломя голову совсем не в том направлении, в котором шли, отчаянно мотая головой. В этот ранний час на перроне была лишь пара грязных детей азиатского вида, которые, увидев старика, тут же подбежали к нему и стали клянчить деньги. Человек, улыбаясь, поднял руку с промокшим снизу пакетом и протянул детям. Внезапно пакет снизу прорвался, и курица солдатиком нырнула в грязь.

- Дяденька, ну дайте на хлебушек… –привычно заканючил таджичёнок, даже не посмотрев на курицу.

Старик, ничего не сказав, протянул руку, погладил мальчика по голове и все с той же загадочной улыбкой пошел дальше.

Семья таджиков, мать, отец, двое мальчиков и девочка, наблюдавшая за этой сценой из под тёмной арки дома, дождалась пока старик скрылся из виду и вышла на свет. Мальчик, который просил на хлеб, подбежал к отцу и спросил:

- Пап, у меня получилось?

- Да, Дамир, ты молодец. –Сказал он. - Я думаю, ты станешь хорошим актёром со временем. Если не бросишь, конечно, посещать студию. Умница. Так похоже сыграть!

Мальчик радостно улыбнулся. Второй мальчик, как видно, его брат, подойдя к отцу, спросил в свою очередь:

- А я молодец, пап?

- И ты молодец, Ахмед. Вы оба молодцы. – Похвалил отец.

- А я? - Спросила девочка, которая не участвовала в сцене попрошайничества, но тоже хотела, чтобы её похвалили.

- И ты. –Сказал отец, прижав голову девочки к себе.

К остановке перед которой они стояли подошёл рейсовый автобус. Когда двери открылись, мать стала подталкивать детей к автобусу, говоря:

- Поехали обедать скорей. Бабушка нас заждалась наверно.

Тем временем старик с ларцом подмышкой, завернув за угол дома, столкнулся там у помойки с некой старухой –жалкой, оборванной, раздутой от надетого на нее тряпья. На старухе был надет темно-синий дождевик, в которых ходили ещё в 70-х, и такая же непромокаемая косынка. Увидев старика, старуха, бросив копаться в мусорном баке, упала вдруг на колени, подползла к нему, обняла его ноги и заплакала, прижавшись своей безобразной головой к его бедру.

- Батюшка, отец родной, прости меня грешную, - шептала она. – Прости…

- Ну, полно, полно тебе…- стал он гладить её по голове. – Не за что мне тебя прощать. Нет на тебе греха. Иди по с богом…

Старуха, перекрестившись, отпустила ноги прохожего, закивала, размазывая по лицу слезы, отползла от него и поклонилась до земли.

- Сумасшедшая надо же, - проворчал приезжий, направляясь дальше.

Отойдя от старухи, он прошёл вдоль какого-то длинного здания с флагом у подъезда, видимо, мэрии и вскоре скрылся в тумане. Старуха, подняв голову, разогнулась и посмотрела, ушёл ли старик. Подождав немного, она встала и глянула осторожно за угол. Удостоверившись, что старик ушёл, она вновь юркнула в подворотню, скинула с себя лохмотья, оставшись в довольно приличном костюме из английской шерсти, сняла с головы клеёнчатую косынку, а с ней и безобразный видавший виды парик. Затем вытащила изо рта и выбросила в помойку накладные старушечьи зубы. После этого, поддев тряпьё носком ботинка она отфутболила его в сторону помойки и направилась в сторону ближайшего таунхауса, как видно, тоже обедать.

Городок Счастливый был не то чтоб велик. Три тысячи жителей в зимнее время и пять тысяч в летнее. Начиная с июня в Счастливый наезжали туристы из Благовещенска, Томска и Биробиджана. Были здесь отличные озера, охота и рыбалка. Зимой в основном город кормила лесозаготовка. Работали на трелевщиках испитые мужики –грубые, с обветренными лицами, жесткими, как трелевочный ухват руками, узловатыми пальцами и испитыми, злыми лицами. Раз в день приходили они обедать в единственное в городе кафе под названием «Юбилейное». Перед ним и остановился сейчас седой еврей, рассматривая большое объявление «СДАМ В АРЕНДУ. ПРОДАМ». Судя по тому, как зашевелились губы у старика, он пытался запомнить наизусть телефонный номер, который был приписан внизу объявления. Для большей запоминаемости он даже стал чертить в воздухе пальцем невидимые цифры, затем снова сверил с написанным и лишь удостоверившись, что запомнил, подбросил под рукой сундук и отправился дальше.

Судя по тому, что шел старик озираясь, медленно, то и дело замирая, местности он не знал. Иногда он делал попытку остановить кого –нибудь из прохожих, чтобы спросить, где то место, которое он ищет, они, благожелательно выслушав его, охотно показывали, один в одну сторону, другой – в другую. И старик шёл. Но вскоре приходил совсем не туда, куда ему нужно. Тогда он перестал спрашивать и стал идти по какому-то внутреннему компасу, который был у него в душе.

Странно, но даже то, что он никак не мог найти места, в которое ему надо, это не портило ему настроения. Светило ярко солнце. Было свежо. На двух сопках, возвышающихся над городом, лежал снег. Качались верхушки сосен в лесу невдалеке. Старик шмыгал носом, подбрасывая под рукой сундук, оттягивающий ему руку. Но ему всё равно было радостно и в глазах его светилось дружелюбие.

Вдруг, возле одного дома, большого, черного, белыми рамами, на дверях которого было написано: «Краеведческий музей» и чуть ниже: «Сдается комната. Оплата вперед», старик замедлил шаг. Кашлянув и поправив воображаемый галстук, старик постучал в дверь и начал ждать. Никто ему не открывал.

Когда старик в очередной раз уже занес руку, чтобы постучать, за дверью, наконец, послышалось чьё-то кряхтение, после этого повернулся ключ в замке, лязгнул дополнительно засов, дверь, наконец, открылась и наружу высунулась всклокоченная голова существа еще более странного вида, чем сам старик. Было существо человеком лет пятидесяти, одетое в пиджак на голое тело, в ватные брюки, которые свисали у него с бедер на ноги двумя бесформенными мешками, и которые существо то и дело поддерживало то одной, то другой рукой, чтобы они не упали. На голове мужчины была кроличья шапка, такая засаленная и старая, что давно потеряла форму и вид, на шее был шарф, а в зубах он держал не прикуренную папиросу.

- Какого хера? – Спросило существо, распахнув дверь. – Музей с десяти!

- Простите, не знаю, как к вам обращаться…- вежливо произнёс старик.

- Да называй хоть бедной Настей! –Сипло перебило его существо. –Написано же по-русски, что музей с 10- ти. Еще скажи, что ты читать не умеешь!

- Я, собственно, как раз прочитал, что у вас тут сдается и хотел спросить…. – загундел приезжий, у которого от долгого хождения по холоду похоже появился насморк.

- Как к вам, всё-таки обращаться?

- А-а…Ну, Семен я, Аверьяныч, и чё? –Сказало существо. – Спички есть?

Когда старик в ответ помотал головой, виновато улыбнувшись, существо подозрительно оглядело его с головы до ног, потом сказало:

- Пятьдесят рублев. В день! Баб не водить, тошно от них, грязь и вонь, водки не пить, папирос не курить, жрать не готовить. Тут музей. Если пойдёт –заходи.

- Очень, очень пойдет! –Радостно закивал старик, заходя боком в дверь.

- Ну, значит так. –Сразу превратившись в гида по музею начал Семен Аверьяныч, как только старик вошел и прикрыл за собой дверь:

- Это, стало быть и есть наш единственный в городе краеведческий музей.

Обратите внимание на стенд слева. В нем широко представлена богатая фауна наших мест –заяц беляк, песец белый, глухари и черно –бурая лиса и волк. В прошлом году наш зверосовхоз всех лис, кстати, поубивал, –

зачем -то вспомнил он некстати, - а песцов половину сожгли.

- Почему? –Сразу схватившись за сердце, спросил старик.

- Так их кормить нечем было! То есть, поначалу их кормили рыбой, но она быстро кончилась, потом друг дружкой, ну, а уж потом…Вас самого, как величать –то? –спросил он.

-Шломо, –потрясенно сказал старик. –Можно Соломон. Отчество это… ну, называйте Шекспирович!

Он порылся в кармане пальто, нашел конфетную обёртку, подобранную, как видно, на улице и словно в доказательство протянул его обитателю музея. Тот посмотрел «документ», сверил «фотографию», закрыл важно обёртку, как паспорт и передал его назад Соломону, затем также пафосно продолжил:

- Флора у нас особая…- Однако подойдя вплотную к стенду, он вдруг осекся и сказал:

- Слушай, ну ее к лешему эту флору! Давай –ка по сто пятьдесят за знакомство, а? Ты это…деньги вперед за сколько можешь дать?

- Так водку же не пить…-вспомнил гость.

- Да ну тебя к лешему! Ты серьезно чё –ли?..Поверил?

И Семен Аверьяныч закатился долгим, сиплым смехом. –Ладно. Сколько есть?

- Вам…нужны деньги? -спросил вдруг Соломон, посмотрев отчего -то на сундук.

- Да –к, хорошо бы…- почесал в затылке сторож, тоже поворачиваясь к сундуку.

- Знаете, денег у меня нет.

- Но как ж тогда? – Удивился сторож

-А хотите кое –что получше?

Глава вторая

Сказать, что Клаве Авертовой опротивела эта жизнь, значило, не сказать ничего. Утром она вставала, готовила завтрак мужу, провожала его на работу, потом шла в ванну и подолгу смотрела на себя в зеркало, на свое одутловатое лицо, оплывшую шею, на появляющиеся вокруг глаз морщины, на нависшие над бедрами бока, на белую кожу в подмышках, и этот осмотр каждый раз приводил ее в такое отчаяние, что вернувшись в комнату, она начинала что-то быстро делать, метаться по комнате, напевая громко нечто невообразимое, какие –то синкопические рулады на тему «умалишенные бесятся», затем внезапно останавливалась, поднимала вверх голову и срывалась на вой. Успокоившись, она вдруг говорила:

- Погоди-ка, но ведь у меня же есть бальзам молодости, подаренный мне самим Создателем!

Тут она снова принималась перекладывать вещи с места на место, пока не находила баночку, которую она с крайним трепетом открывала, наблюдая за игрой света на стенах комнаты. Аккуратно, как святыню, она макала в состав ватный диск и после этого начинала обмазывать лицо, затем талию, после этого шею и, в конце концов, подмышки. Сразу после того, как состав впитывался, о, чудо, лицо становилось свежим, жир исчезал, подмышки приобретали красивый, загорелый вид, а шея так и просилась на фото для гламурного журнала.

Удовлетворённая такими переменами, Клава куда уже медленней перестилала кровать, начинала двигать шкафы, переставлять тумбочки и ширму, то есть, делать всё, то, что обычно делают женщины, когда им хочется перемен в жизни. Закончив перестановку, Клава хватала ведро и тряпку и с каким –то ожесточением начинала мыть и скрести полы. Потом снова шла ванну и снова смотрела на себя, словно уборка в квартире могла что –то испортить в ее внешности. Но ничего не менялось, всё было очень хорошо, однако ещё пару раз нет-нет, да она подходила к зеркалу, чтобы украдкой посмотреть на себя и проверить, всё ли нормально…К обеду ее обычно отпускало. Наливая себе суп, она думала: всё-таки очень важно верить в Творца. А без веры, какая же это жизнь? Всё становится совсем беспросветно. Закончив с супом, она брала поваренную книгу, подаренную ей злющей свекровью, и исписанную уже вдоль и поперек ручкой, и начинала выбирать блюдо на ужин:

- Так…рыба отварная с картофелем и шпиком, -читала вслух она и тут же комментировала: - Мне еще только сала не хватало для полного счастья. Так, «Котлеты телячьи паровые». Где ж ее взять телятину –то, хотя…

Клава открывала холодильник и заглядывала в морозилку. Вытащив из пакета кусок мяса, она подносила его к лампочке и начинала разглядывать. От электрического света мясо искрилось миллионом веселых огоньков. Изучив его, Клава вздыхала и откладывала кусок:

- Вот и разбери телятина это или свинятина…- проворчала она.

Однако настроение у неё не портилось. Глядя на искрящееся от инея мясо, она вдруг вспоминала новогодний вечер в школе, когда ее выбрали королевой бала. Платье, привезенное тогда отцом -моряком из –за границы произвело в среде ё подруг настоящий фурор. Белое, с золотыми оторочками и искрящемся от света жуком –скарабеем на груди –красота! Девчата одноклассницы просто кусали губы от зависти. Клаву тогда пригласил тогда на танец Сергей Миров, известный в школе ловелас и лидер всех поселковых сорвиголов. Да, вот же было время. Не то, что сейчас! Клава отложила в сторону поваренную книгу и посмотрела в окно. «Почему в детстве все представляется не так, как оно есть на самом деле?» -думала она.

Вспомнив, что ей надо придумать меню и привести дом в порядок, она встала и опять заметалась по комнате. Но потом, что –то вспомнив, села на табурет, положив ладони на колени. Позавчера она уже совсем хотела порвать с Андреем и уехать жить к маме. Эта его новая выходка… Кинул в неё котлетой. Никто, никто с ней никогда так не обращался! Как он мог! Взять и кинуть в женщину ужином, подлец! Да, она подгорела! Но как еще тут можно приготовить на этой плитке и на такой сковороде!

Клава подошла к плите, взяла тяжелую, закопчённую алюминиевую сковороду и со стуком поставила ее на место. А ведь она хотела поступить в школу стюардесс, уехать в Москву!

Как, как получилось, что она оказалось в этой дыре с таким…мужем! Правда, как? Ты можешь прийти к нему в постель вся благоухающая после чудесного бальзама из баночки, красивая, как богиня, а он и не заметит. Боже, но ведь сначала все было так хорошо –они мечтали о семье, о детях, строили планы на будущее. Куда, куда все девалось? Здесь даже дела своего не открыть, всюду, взятки, взятки, поборы…Клава опять схватила поваренную книгу, словно в ней только и было спасение, и решительно стала листать страницу за страницей.

- Так, «солянка по –грузински» - не пойдет, вина дома нет. «Мясо с айвой» -исключено, не сезон для айвы. «Чанахи». Боже, ну где, где я сейчас возьму баклажаны и зеленую фасоль? – Задав себе этот вопрос, она едва не зарыдала. Схватив со стола большую кастрюлю, она, сунув туда чуть ли не целиком голову, прокричала туда:

- Где мне это всё взять, спрашиваю?

Кастрюля едва откликнулась ей слабым эхом. И тут в её квартире погас свет.

Глава третья

- Это у нас обычное дело. – Продолжал разговаривать со стариком сторож, поглядев на погасшую в музее лампочку. - Иногда на час выключают, а иногда на весь день!

Семен Аверьяныч, изрядно нагрузившись столовым вином номер 21, которую Соломон Шекспирович волшебным образом достал откуда-то, шел со свечкой по музею. В руке он держал стакан, тоже наполовину заполненный водкой. За ним, слегка пошатываясь, всё с той же доброй улыбкой на лице, плелся Соломон. Одет он был уже не в пижаму и тапочки, а в костюм из английской шерсти, неизвестно откуда на нём появившийся и на его шее ещё вдобавок красовался шарф, который одолжил ему Семен Аверьяныч. Также, как и у сторожа, у него в руках был стакан.

- Вот, подойдя к какому –то экспонату, который трудно было различить в темноте, сказал сторож:

- Это он и есть.

- Кто? –удивился Соломон.

- Медведь.

- А что он тут делает? –Спросил Соломон, с удивлением разглядывая чучело. - Он ведь должен бегать в лесу!

- Нет, –возразил Семен Аверьяныч. –Этот уже в лесу быть не может. Этот уже отбегался. – и Семен Аверьяныч снова зашелся своим фирменным, сиплым смехом:

- Это уже не медведь! –Отсмеявшись, сказал он.

- А кто? –Весело спросил Соломон

- Пидарас! –Уверенно сказал Семен Аверьяныч, разглядывая медведя. –Настоящий пидарас! Вот так они на самом деле и выглядят, выродки эти. Смотри, ростом меньше росомахи, глаза стеклянные, жопой пол метет. Вылитый пидарас, прости меня, Господи…

- Ничего, ничего…-сказал Соломон. - И давно он тут?

- Да-к, хрен его знает! Лет пять, может, или десять. Или больше…

- Свеженький еще. –Похвалил чучело Соломон, потрогав экспонату нос.

Семен Аверьяныч подошел к столу с табличкой «Вахтер», прилепил свечку, поставил оба стакана и разлил остатки водки.

- Ну, вздрогнем? –Сказал он и выпил один. Его тут же всего передернуло винтом, отчего губы запрыгали, а ноздри широко открылись и затрепетали.

- Гадость, конечно, из нефти делают! Но пить можно.

Соломон, в свою очередь, тоже понюхал водку, пригубил и покачал головой:

- Горючее, действительно. Хотя пить можно, - согласился он и поставил стакан на стол.

- Ты что, не будешь? –Спросил его сторож.

- Да как -то боязно, знаете, после ваших слов.

- Ну, как хочешь! –сказал Семен Аверьяныч, и взяв стакан Соломона, залпом его осушил.

Внезапно за спиной Семена Аверьяныча появилась тень, которая по- звериному засопев, шмыгнула за угол. Сторож застыл с открытым от ужаса ртом и медленно обернулся. За спиной у него никого не было.

- Вы ничего сейчас не слышали? –Спросил он у Соломона, повернувшись к гостю.

- Нет, –сказал тот. –Хотя…был какой –то шорох, как мне показалось.

- Шорох? Да тут как –будто паровоз пронесся. Может, влез кто? Пойду –ка я посмотрю…-сказал он. Но Соломон, ухватив его за рукав, отечески заметил:

- Вам мне, кажется, лучше б немного посидеть на месте…

- П-п-почему? – Заикаясь от страха, спросил сторож.

Однако ответа на этот вопрос не последовало, зато пространство перед Семен Аверьянычем внезапно искривилось, пошло волнами и засветилось непонятным лазурным светом, отчего на сердце у него стало легко, сладостно и безмятежно. Отовсюду из музейных залов послышались какие –то стоны, громкий шепот, раскаты грома и далекие крики. Воздух наполнился вдруг птичьим пением и звериным копошением. Словно в обморочном сне увидел Семен Аверьяныч, как лопнуло со звоном стекло в стенде «Наша фауна» и один за другим вылетели оттуда сначала Сип Белоголовый, а затем глухарь. Рыская и обнюхивая всё, пробежали лиса и песец. Под конец раздался медвежий рык, а затем прошел по комнате на задних лапах симпатичный мишка, совсем не пидарас, и подойдя к гостю пару раз ткнулся Соломону в руку. Последней спрыгнула с головы Семена Аверьяныч кроличья шапка и скакнув пару раз, ударилась слепо о стенку, замерла и больше не шевелилась.

- Чудеса...- пробормотал Семён Аверьяныч, как во сне.

В это мгновение в музее снова включился свет. Семен Аверьяныч сидел, зажмурив глаза. Когда он их открыл, Соломон неторопливо отпивал из стакана, наполненным чем –то коричневатым, напоминающим по виду жидкий чай. Шапка спокойно лежала на полу, но сторож боялся её поднять. Гость подвинул к нему стакан, желая, видимо, чтобы тот угостился. Семён Аверьяныч потянулся было к стакану, но, увидев краем глаза, что шапка вроде, как снова поползла к выходу, упал головой на стол, так как потерял сознание.

Глава четвёртая

Примерно днём раньше до описанных событий начальник тюрьмы города Счастливого майор Сорокогуз подъехал на казённых «Жигулях» с фирменной окраской к железнодорожной станции и, поставив машину в тенек, заглушил двигатель. Через пять минут в его машину сел таджик в национальном халате и тюбетейке, сдвинутой на затылок.

- Сколько раз тебе говорил, Мадохмедов, сними эти свои азиатские тряпки! –сказал ему майор. - Ты же как бельмо на глазу на станции! Скажи, ты еще кого –нибудь здесь видел в такой одежде?

- Извини, нача-альник, - улыбаясь, пропел азиат. –Нет времени в магазин сходить. Мамой клянусь, завтра куплю!

- Ладно. Выручку только сдай мне сначала. –Сказал майор. – А то знаю, оставь ты её у себя, всё потратишь. Да не светись ты! –Грубо одернул он вниз реку таджика, когда тот достал из –за пазухи пакет с деньгами. –Сколько здесь?

- Восемнадцать тысяч, начальник. С пяти точек и из поезда.

- Хорошо, мордвин доволен останется, – сказал Сорокогуз, пересчитывая деньги.

- Начальник, паспорт когда можно забрать будет –мой и жены? – Спросил таджик.

- Ты же знаешь, Одилжон, - по –отцовски мягко ответил Сорокогуз. –В любой гостинице, если ты живешь, паспорт изымается на время проживания. Так?

- Так, - сказал таджик, грустно кивнув.

- Да и паспорт –то у тебя вон зеленый какой. Куда ты с ним в России? –

Таджик опять грустно кивнул:

- Ну, так когда?

- Давай так, Мадохмедов, -сказал майор, - поработаешь еще, подкопишь деньжат, и я тебе помогу российское гражданство оформить, годится?

- А не обманешь, начальник?

- Ты в армии служил, Мадохмедов?

- Нет.

- Точно нет?

- Больной мамой клянусь!

- «Больной мамой», –передразнил Сорокогуз. – А если бы служил, то знал, что русские офицеры никогда не обманывают. Иди, и наведи порядок среди своих. Что там у тебя творится?

Таджикские дети в это время, целый выводок, облепили на перроне какого –то седого старика, который горстями сыпал им в руки мелкие деньги, поданные ему до этого какими-то сердобольными гражданами. Из окон вагонов состава за этой сценой вяло наблюдали немногочисленные пассажиры.

Поезд притормозил на маленьком полустанке, чуть ли не наполовину проехав короткую платформу. Из близлежащих домов к перрону сразу устремились бабушки, держа в руках кастрюльки с варёной картошкой. Поезда дальнего следования этот полустанок обычно пролетали и его жители не могли сейчас упустить шанса, чтобы на этом заработать. Впереди, как видно, шли работы, или, может, пропускали Скорый и некоторые проводники, встав на цыпочки, высовывались из тамбурных дверей, дабы увидеть, что творится впереди.