Пробужденный 2: Тень культа

Глава 4

Аэл'Талас летел над землёй, едва касаясь копытами травы. Его белоснежная шерсть переливалась в лучах утреннего солнца, серебряные рога вспыхивали, как молнии, когда он поворачивал голову. Ветер свистел в ушах, трепал мой плащ и волосы Ауринэи, выбившиеся из тугой косы. Она сидела впереди, прямая, как струна, и её тело двигалось в унисон с движениями оленя — единое целое, древняя связь эльфов и лесных созданий.

Я сидел позади, обхватив её за талию, и чувствовал тепло её тела даже сквозь одежду. Дорога уходила на юго-восток, прочь от Греймура, через поля, перелески и неглубокие овраги. Солнце только поднималось, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого. Воздух был свежим, пах влажной травой, полевыми цветами и едва уловимым ароматом хвои, доносившимся из далёких лесов.

— Как ты? — спросила Ауринэя, полуобернувшись. Ветер бросил прядь её платиновых волос мне в лицо, и я вдохнул запах лаванды.

— Отлично, — ответил я, прижимаясь ближе. — Давно не путешествовал вот так. Без спешки, без погони. Просто дорога.

— Я тоже, — она улыбнулась, и её зелёные глаза блеснули. — В Эльнаме я покажу тебе места, где мы играли детьми. Сады моих родителей, библиотеку, где ты впервые читал эльфийские свитки. Ты помнишь?

— Помню, — я улыбнулся. — Я тогда едва не спалил свиток «Песни Ветров», пытаясь прочесть заклинание. Твоя мать смеялась, а отец сказал, что из меня выйдет либо великий маг, либо отличный поджигатель.

Ауринэя рассмеялась — чистым, серебристым смехом, который я так любил. Аэл'Талас, словно вторя ей, фыркнул и ускорил бег.

Мы ехали уже около трёх часов, когда дорога вывела нас к густому лесу. Кроны старых дубов и ясеней смыкались над головой, пропуская лишь редкие лучи солнца, которые падали на тропу золотистыми пятнами. Птицы пели в ветвях, где-то в чаще стучал дятел. Пахло прелой листвой, грибами и сырой землёй. Я расслабился, наслаждаясь покоем.

Зря.

Впереди, за поворотом, послышались крики. Не птичьи — человеческие. Полные ужаса и боли. Я напрягся, рука сама легла на рукоять восточного меча. Ауринэя тоже услышала — её спина выпрямилась, пальцы сжали поводья.

— Там, — коротко бросила она, и Аэл'Талас, поняв без слов, рванул вперёд.

Мы вылетели из-за поворота и увидели картину, от которой кровь закипела в жилах.

На обочине лесной дороги стоял разграбленный караван. Три повозки, крытые парусиной, были опрокинуты или стояли с разорванными тентами. Тюки с товаром — ткани, специи, какие-то ящики — валялись на земле, некоторые были вскрыты, содержимое разбросано. Рядом лежали тела. Пятеро мужчин в одежде охранников — простые кожаные доспехи, короткие мечи, — все мертвы. Кровь ещё не впиталась в землю, блестела на траве алыми лужами. У одного было перерезано горло, у другого — проломлен череп, третий лежал, пронзённый несколькими стрелами.

А над ними, как стервятники, суетились бандиты. Их было около дюжины — оборванные, грязные, с разношёрстным оружием: ржавые мечи, дубины с гвоздями, пара коротких луков. Они выволакивали из второй повозки людей. Купец — полный мужчина в дорогом, но изорванном камзоле, с окровавленным лицом, — пытался закрыть собой женщину и двоих детей. Женщина, его жена, прижимала к себе мальчика лет десяти и девочку помладше. Дети плакали, женщина кричала, купец умолял:

— Заберите товар! Заберите всё! Только отпустите семью! Умоляю!

— Заткнись, жирный, — рявкнул один из бандитов, здоровенный детина с бычьей шеей и топором в руке. — Товар мы и так заберём. А твою женку — оприходуем. И девку тоже, хоть и мала, но сгодится. А пацана продадим. Всё, что осталось, наше по праву.

Он заржал, и остальные подхватили его смех — грязный, жестокий, лишённый всего человеческого.

Я не стал ждать. Не стал предупреждать. Не стал давать им шанс.

Аэл'Талас, повинуясь безмолвному приказу Ауринэи, влетел в гущу бандитов, как разъярённый дух леса. Я спрыгнул с его спины ещё в движении, выхватывая восточный меч. Первый бандит, тот самый здоровяк с топором, даже не успел обернуться. Мой клинок вошёл ему в шею сбоку, пробив артерию. Кровь хлынула фонтаном, заливая траву и его же подельников. Он захрипел, схватился за горло и рухнул лицом вниз.

Ауринэя уже стреляла. Её лук пел, и стрелы с мифриловыми наконечниками находили цели с пугающей точностью. Один бандит упал со стрелой в глазу, второй — с пробитым сердцем, третий пытался убежать, но стрела догнала его, вонзившись в затылок.

Я работал клинком. Восточный меч, верный спутник многих битв, рубил и колол. Удар — распоротый живот, кишки вываливаются на траву. Второй — отрубленная рука с зажатым в ней ржавым ятаганом. Третий — клинок входит в грудину, проворачивается, выходит с влажным чавканьем. Бандиты кричали, пытались сопротивляться, но мы были быстрее, злее, безжалостнее. Я не брал пленных. Не сегодня. Не после того, что они сделали и собирались сделать.

Их оставалось пятеро, когда мой меч подвёл меня.

Я ударил по клинку одного из бандитов — простой ржавой железке, — и восточный меч, прошедший со мной десятки сражений, сломался. Сталь хрустнула, и обломок лезвия отлетел в сторону, а в моей руке осталась лишь рукоять с жалким огрызком. Бандит, увидев это, осклабился и замахнулся своим мечом.

Я не дал ему шанса. Отбросив сломанную рукоять, я выхватил парные мифриловые клинки из ножен за спиной. Один блокировал удар бандита, второй вошёл ему под рёбра, пробив сердце. Он захрипел, вытаращил глаза и осел.

Дальше был танец. Два клинка в моих руках порхали, как живые, — я давно не использовал их в серьёзном бою, но тело помнило. Оставшиеся четверо бандитов пали один за другим. Ауринэя сняла последнего, пытавшегося сбежать в лес, точным выстрелом в спину.

Тишина. Только хрипы умирающих да плач детей.

Я вытер клинки о траву, вложил в ножны. Оглядел поле боя. Тринадцать трупов бандитов, пять — охранников каравана. Купец, его жена и дети, живые, но в шоке, жались друг к другу у повозки.

— Вы в порядке? — спросил я, подходя.

Купец, дрожа, кивнул.

— Д-да… благодаря вам. Моя семья… мы бы… Спасибо. У меня нет слов. Я заплачу вам, всё, что осталось…

— Не нужно, — ответил я. — Просто добирайтесь до ближайшего города. Здесь небезопасно.

Он снова закивал, начал собирать уцелевший товар, подгонять жену и детей. Я не стал ждать, когда они уедут. Мы с Ауринэей запрыгнули на Аэл'Таласа и продолжили путь. Оборачиваться я не стал.

— Ты не взял плату, — заметила Ауринэя, когда мы отъехали на достаточное расстояние.

— Не всё в этом мире измеряется золотом, — ответил я. — Иногда достаточно просто знать, что сделал правильное дело.

Она промолчала, но её рука нашла мою и сжала.

Мы ехали ещё несколько часов, пока солнце не начало клониться к закату. Усталость от боя и долгой дороги давала о себе знать. Я чувствовал, как мышцы гудят, а глаза слипаются — даже тифлингу нужен отдых, пусть и не сон. Ауринэя, кажется, тоже утомилась.

— Впереди река, — сказала она, указывая на блеснувшую между деревьями воду. — Там хорошее место для привала. Чистая вода, песчаный берег. Можно отдохнуть до утра.

Я кивнул. Мы свернули с дороги и углубились в лес, следуя вдоль русла реки. Вскоре выехали на небольшую поляну, окружённую ивами, чьи ветви свисали до самой воды. Река здесь была неширокой, но глубокой, с прозрачной, как стекло, водой, сквозь которую виднелось каменистое дно. Течение было спокойным, почти незаметным. Пахло речной свежестью, мятой и влажной травой. Закатное солнце окрашивало воду в золотисто-розовые тона, и вся поляна казалась вырванной из какой-то древней эльфийской легенды.

Аэл'Талас, фыркнув, направился к воде и начал жадно пить. Ауринэя спрыгнула с его спины, потянулась, разминая затёкшие мышцы. Я последовал за ней, чувствуя, как приятно ноют ноги после долгой езды.

— Здесь красиво, — сказала она, оглядываясь. — Я помню это место. Мы с отцом проезжали здесь, когда ездили в Греймур. Он говорил, что в этой реке живут духи воды, и если попросить их о милости, они могут исполнить желание.

— И ты просила? — спросил я, расседлывая оленя.

— Просила, — она улыбнулась. — Чтобы ты вернулся. Живым и здоровым.

Я подошёл, обнял её сзади, уткнулся носом в её волосы.

— Похоже, духи воды тебя услышали.

Она повернулась в моих объятиях, посмотрела мне в глаза. В её зелёных глазах плясали отблески заката.

— Идём купаться, — вдруг сказала она, и в её голосе появилась та озорная нотка, которую я помнил с детства. — Вода тёплая. Я чувствую.

Я усмехнулся.

— Ты и воду чувствуешь?

— Я эльф, Малл'Тисс. Мы чувствуем всё живое.

Она отошла на шаг и, не сводя с меня глаз, начала расстёгивать лёгкий кожаный доспех. Плащ упал на траву, за ним — перевязь с клинками, пояс с ножами. Сапоги были сброшены небрежным движением. Она стянула рубашку через голову, и её платиновые волосы рассыпались по обнажённым плечам. Она не стеснялась — не передо мной. Мы знали друг друга всю жизнь.

Я последовал её примеру. Скинул плащ, расстегнул куртку, стянул сапоги. Оружие аккуратно сложил рядом, чтобы в случае чего быть готовым. Одежда легла на траву, и я остался лишь в том, в чём природа создала тифлингов. Ауринэя бросила на меня быстрый взгляд, и её щёки чуть порозовели — то ли от заката, то ли от смущения, — но она не отвела глаз.

Она первой вошла в воду. Осторожно ступила на каменистое дно, поёжилась от прохлады, но тут же расслабилась. Вода доходила ей до бёдер, и закатные лучи играли на её коже, на мокрых волосах, прилипших к спине. Она обернулась, протянула мне руку.

— Иди сюда. Тепло.

Я вошёл следом. Вода действительно оказалась приятной — не ледяной, а освежающей, ласковой. Она обтекала тело, смывая усталость, пыль дорог и кровь недавнего боя. Я взял Ауринэю за руку, и мы вместе шагнули глубже, туда, где вода доходила до груди.

Закат догорал, окрашивая небо в багрянец и пурпур. Ветви ив склонялись к самой воде, создавая уютный, скрытый от посторонних глаз уголок. Где-то в лесу запел соловей, и его трели разносились над рекой, смешиваясь с тихим плеском воды.

Мы стояли, держась за руки, и смотрели друг на друга. Я видел в её глазах отражение заката, и в этот миг весь мир сузился до этой реки, этого леса, этой женщины.

— Я люблю тебя, — прошептал я, касаясь её щеки.

— И я тебя, — ответила она, прижимаясь ко мне. Вода холодила кожу, но её тело было тёплым, живым, родным.

Мы зашли в воду глубже. Река принимала нас — неспешно, почти торжественно, обтекая тела прохладной лаской и смывая остатки усталости, дорожной пыли, засохшей крови с недавней стычки. Закат уже догорел до последних углей, и небо над лесом стало глубоким, тёмно-синим, почти чёрным, с первыми проклюнувшимися звёздами — колючими, яркими, непривычно чужими. Вода вокруг нас казалась бездонной, но в ней отражались эти звёзды, и мы словно парили в бескрайнем космосе, затерянные между двумя безднами — небесной и речной.

Ауринэя вдруг плеснула в меня водой. Брызги попали в лицо, заставив зажмуриться, и я услышал её серебристый смех — чистый, искренний, как в детстве. Тот самый смех, что звучал в садах Эльнама, когда мы, ещё ничего не знавшие о войне, гонялись друг за другом среди цветущих кустов. Я открыл глаза и увидел её — мокрую, сияющую, с озорными искорками в зелёных глазах.

— Ах так? — я ответил тем же, загребая воду ладонью и направляя в неё целый фонтан брызг.

Она взвизгнула, уворачиваясь с грацией, достойной эльфийской воительницы, и поплыла прочь — быстро, рассекая воду плавными, сильными гребками. Но я догнал её в два движения, благо тифлингское тело, пусть и лишённое эльфийской утончённости, было выносливым. Она смеялась, отбивалась, брызгалась, но я уже обхватил её за талию, поднял над водой — лёгкую, почти невесомую, — и, глядя в её смеющиеся зелёные глаза, в которых отражались звёзды, резко ушёл под воду вместе с ней.

Мир исчез. Весь — со своими звуками, запахами, тревогами. Остались только холод, темнота и она — прижатая ко мне, обвившая руками мою шею. Я чувствовал биение её сердца сквозь толщу воды — быстрое, взволнованное, живое. Её волосы, платиновые и длинные, обвили мои плечи, словно водяные лилии. Мы вынырнули вместе, хватая ртом воздух, и вода стекала с наших лиц, с волос, капала с ресниц. Она смеялась, и я смеялся вместе с ней, и этот смех разносился над рекой, вспугивая ночных птиц, заставляя их срываться с ветвей и улетать в темноту.

— Ты специально! — выдохнула она, всё ещё смеясь. — Я же чуть не захлебнулась!

— Ты? Захлебнулась? — я приподнял бровь. — Эльфийка, которая переплывала озеро Эльнама в десять лет? Не верю.

— Мне было двенадцать, — поправила она с притворной обидой. — И это было озеро, а не река. В реке течение.

— Оправдания, — я ухмыльнулся. — Ты просто не хочешь признавать, что я лучший пловец.

— Ты — тифлинг, стихи относятся вам иначе, чем к остальным расам, — парировала она, и её глаза блеснули.

— Завидуешь? — я легонько шевельнул хвостом под водой, отчего она снова взвизгнула.

— Ни капли.

Мы стояли по грудь в воде. Её платиновые волосы потемнели от влаги, прилипли к плечам и спине, а кожа в свете звёзд казалась серебристой, как у лесного духа — одного из тех, о ком слагали легенды её народ. Капли воды блестели на её лице, на шее, на груди, и я не мог отвести взгляд. Её глаза, огромные, зелёные, смотрели на меня с такой любовью и желанием, что у меня перехватило дыхание. В них была вся она — та девочка, что нашла меня в лесу, та воительница, что сражалась плечом к плечу со мной, та женщина, что ждала меня все эти годы.

Я подтянул её к себе хвостом — мягко, но настойчиво, обвивая её талию под водой. Она охнула, оказавшись вплотную, и в следующий миг я впился в её губы поцелуем — страстным, глубоким, требовательным. Она ответила сразу, без колебаний, и её руки обвили мою шею, пальцы зарылись в мокрые волосы на затылке, притягивая ближе. Я чувствовал вкус её губ — сладкий, с лёгкой горчинкой речной воды и ночных трав.

Мои ладони легли на её упругие ягодицы, приподнимая. Она поняла без слов — её ноги сами собой поднялись, обвили мою талию, и я почувствовал, как она прижимается ко мне, горячая, несмотря на прохладную воду. Я вошёл в неё — медленно, давая привыкнуть, чувствуя, как её тело принимает меня, обволакивает жаром. Она выдохнула мне в губы, прикрыв глаза, и её ресницы, мокрые и длинные, дрогнули.

— Я люблю тебя, — прошептала она, и её голос дрожал — не от холода, не от страха, а от переполнявших её чувств.

Она двигалась сама. Её бёдра поднимались и опускались, находя ритм — древний, как сама жизнь, и прекрасный, как звёзды над нами. Вода вокруг нас колыхалась, расходясь кругами, и тихий плеск смешивался с её дыханием, учащённым и горячим. Я держал её, помогал, но вёл танец она — с той же грацией, с какой двигалась в бою, только теперь это был танец не смерти, а жизни. Её стоны, тихие, сдавленные, разносились над рекой, отражались от воды и деревьев, и мне казалось, что весь лес слушает нас, затаив дыхание. Даже цикады замолкли и стих ветер.

Она достигла пика первой. Её тело выгнулось, голова запрокинулась, и с губ сорвался крик — громкий, не сдерживаемый, — разнёсшийся над водой и утонувший в кронах ив. Она сдалась вокруг меня с такой силой, что я последовал за ней через мгновение, не в силах противиться. Горячий поток излился в неё, и я замер, прижимая её к себе, чувствуя, как дрожит её тело в моих руках, как колотится сердце, как дыхание вырывается частыми, рваными толчками.

Мы стояли так, замерев, и наши губы снова встретились — теперь уже нежно, благодарно, почти целомудренно. Вода остывала, ночной ветер коснулся плеч, и я почувствовал, как она вздрогнула. Её кожа покрылась мурашками, и она прижалась ближе, ища тепла.

— Замёрзла? — прошептал я, касаясь губами её лба.

— Немного, — призналась она, улыбаясь. Улыбка вышла усталой, но счастливой. — Но это приятный холод. Как после долгого бега. Или после боя, когда знаешь, что победил.

Мы вышли из воды. Наши тела блестели от влаги, и в свете звёзд мы казались существами из древних легенд — тифлинг и эльфийка, вышедшие из реки духов, как в балладах, что пели менестрели при дворе Владыки Терондира. Я быстро собрал сухие ветки — благо, лес был щедр, — и, высекая искру мифриловым клинком о кремень, развёл костёр. Пламя затрещало, пожирая сухую древесину, и по поляне разлилось тепло, отгоняя ночную прохладу. Пахло дымом, речной свежестью, хвоей и чем-то сладковатым — может быть, диким мёдом из дупла старого дуба на том берегу.

Я расстелил свой плащ у огня — чёрная кожа, тёплая от близкого жара. Ауринэя легла на него, вытянувшись, и пламя рисовало на её теле золотистые узоры, пляшущие, живые. Её кожа, ещё влажная, блестела в отблесках костра, платиновые волосы разметались по чёрной коже плаща, а в глазах — глубоких, зелёных, — плясали крошечные отражения огня. Она была так соблазнительна, что кровь снова начала приливать, и она это заметила. Её взгляд скользнул вниз, и на губах заиграла та самая лукавая улыбка.

Её палец игриво поманил меня. Я приблизился, и она лёгким, почти неуловимым движением опрокинула меня на плащ, а сама села сверху — одним слитным, грациозным движением. Её тело, всё ещё хранящее тепло воды и костра, опустилось на меня, и с её губ сорвался лёгкий стон — негромкий, но полный желания. Она двигалась страстно, откинувшись назад, опираясь руками на мои бёдра, и её платиновые волосы рассыпались по спине, словно водопад лунного света. Я держал руки на её талии, чувствуя, как напрягаются и расслабляются её мышцы, как волны наслаждения пробегают по её телу, как её дыхание учащается.

Её движения ускорились, стали более резкими, глубокими. Она стонала, уже не сдерживаясь, и её голос эхом разносился по ночному лесу, смешиваясь с треском костра и шёпотом листвы. Я видел её лицо — прекрасное, искажённое экстазом, её приоткрытые губы, зажмуренные глаза, капли пота на лбу, блестящие в свете пламени. А затем новый, особенно сильный стон сорвался с её губ — громкий, протяжный, — и я почувствовал горячие толчки внутри неё. Она снова достигла вершины, и я последовал за ней, изливаясь глубоко, прижимая её бёдра к себе.

Она без сил упала на меня, прижалась всем телом, и её дыхание, частое и горячее, согревало мою грудь. Её сердце колотилось где-то у самого моего, и я чувствовал его биение каждой клеткой. Я обнял её, гладил по спине, по влажным волосам, по изгибу плеча, и мы лежали так, пока сердца не успокоились, пока дыхание не выровнялось, пока звёзды на небе не сдвинулись ещё немного к западу.

— Нужно снова искупаться, — прошептала она, и я услышал в её голосе улыбку — тёплую, ленивую, довольную.

— Вода уже холодная, — заметил я, но она уже поднималась, и её силуэт, освещённый костром, был так прекрасен, что я не стал спорить.

Мы ещё раз сходили к реке. Вода действительно была холоднее, чем раньше, но мы не обращали внимания — только плескались, смывая следы страсти, смеясь и брызгаясь, как дети. Потом вернулись к костру, и я подбросил дров. Пламя взвилось выше, затрещало, согревая нас. Мы перекусили остатками вяленого мяса — жёсткого, солёного, — и хлеба, что чудом не размок в сумке, запили водой из фляги. Еда казалась особенно вкусной после всего — как всегда бывает, когда голоден и счастлив.

Потом я помог ей одеться. Набросил рубашку на её плечи — тонкий лён, ещё хранящий запах лаванды из сундука в штабе, — застегнул лёгкий кожаный доспех, поправил перевязь с мифриловыми клинками. Она стояла покорно, позволяя мне заботиться о ней, и в этом было что-то глубоко интимное, доверительное — то, чего не выразить словами. Я оделся сам, и мы, укутавшись одним плащом, прижались к тёплому боку спящего Аэл'Таласа.