Мир гигантских мужчин

– Что? – шепчу я.

Борас не отвечает. Он уже снимает лук.

Кейрон разворачивает лошадь чуть боком. Его лицо становится другим. Не злым. Пустым. Как чистая доска перед тем, как на ней напишут приказ.

Лес молчит.

И это молчание оказывается неправильным.

Потом справа глухо щёлкает тетива.

Стрела ударяет в щит переднего солдата с таким звуком, будто кто-то топором врубился в дверь. Лошадь шарахается. Пегашка делает скачок в сторону. Я хватаюсь за гриву, повод, воздух – за всё сразу.

– Вниз! – кричит Борас.

Я не понимаю, это мне или всем, но он уже рядом. Его рука хватает меня за пояс и сдёргивает с седла. Мир переворачивается. Земля ударяет в колени, потом в ладонь. Больно. Не смертельно. Нет времени обидеться.

Борас толкает меня за валун.

– За камень. И жди здесь.

– Борас…

– Ангелина, жди!

Слово я знаю слишком хорошо.

Он исчезает.

Валун большой, серый, холодный. Я прижимаюсь к нему спиной и впервые слышу бой.

Не как в кино. Не как в книгах. Никакой музыки, никакой понятной красоты, никаких героических выкриков, которые можно разобрать. Металл бьёт по металлу, лошади хрипят, кто-то падает с тяжёлым звуком, который тело узнаёт раньше головы. Люди кричат коротко. Орки кричат ниже. Их голоса идут через землю, через камень, через мои рёбра. Будто сам склон решил рычать.

Я сижу за валуном и держу сумку Мирры на груди.

Жди.

Очень разумный приказ. Целительница, маленькая, без брони, без умения держать меч, должна сидеть за камнем и ждать, пока большие вооружённые мужчины решат проблему.

Логично.

Я ненавижу это всей душой.

Слева что-то ломается. Ветка или кость. Я не хочу знать. Пегашка визжит где-то позади. Или другая лошадь. Я вдыхаю пыль, мокрую землю, острый запах страха. Он правда пахнет. Кисло, животно, без романтики.

Кто-то падает рядом с валуном.

Не рядом. Совсем рядом.

Я вижу сапог. Потом руку, которая скребёт по земле. Пальцы срывают мох. Солдат пытается подтянуться, но не может. К нему подбегает другой, молодой, почти мальчишка по лицу, хотя ростом как шкаф. Тащит раненого за плечи к моему камню.

– Помощь! – кричит он.

Это слово я тоже знаю.

Я выглядываю.

Раненый – Торн.

Тот самый молчаливый солдат со шрамом на подбородке и нелепой медной пластиной на шлеме. Пластина теперь сорвана. На бедре у него рана, из которой кровь идёт толчками. Быстро. Слишком быстро. Артерия.

Жди, сказал Борас.

Торну осталось минут десять. Меньше, если сердце продолжит работать так же исправно.

Я вылезаю из-за валуна.

Молодой солдат хватает меня за плечо.

– Туда нельзя!

– Держи его! – кричу я.

Он не понимает сразу.

Я показываю на бедро, на его руки.

– Вот здесь. Прижми сильнее!

Медицинский голос работает на любом языке. Видимо, он слышит не слова, а приказ. Падает на колени и прижимает Торна к земле.

Я сажусь рядом. Руки дрожат ровно одну секунду. Потом нет.

Рана глубокая, косая. Край ткани втянут внутрь. Кровь горячая, скользкая, слишком много. У меня нет жгута нормального размера. Есть ремень на сумке. Я срываю его, затягиваю выше раны, просовываю рукоять ножа и закручиваю ремень до остановки кровотечения. Торн стонет, выгибается.

– Прости, – говорю я по-русски.

Потом по-лорнски:

– Больно. Терпи. Живи.

Плохая грамматика. Хороший смысл.

Я кладу ладони на рану.

Дар приходит сразу, но не как дома у Мирры, не как в лазарете. Здесь он вырывается из меня, будто его тоже напугали. Розовый свет вспыхивает между пальцами. Молодой солдат отшатывается.

– Держи! – ору я.

Он держит.

Я вхожу в рану не глазами. Внутри кровь, разорванная мышца, сосуд, который надо закрыть первым. Я знаю это не так, как знала анатомию по учебнику. Я вижу путь. Сначала давление. Потом тепло. Потом собрать края, заставить ткань вспомнить форму. Не всё. Нельзя тратить дар на красоту. Только жизнь.

Торн хрипит.

– Дыши. Давай, Торн. Дыши.

Он, конечно, не понимает русских слов. Зато дышит.

За моей спиной что-то огромное ударяет в землю. Молодой солдат резко поднимает голову. Я не могу. Если я отпущу сейчас, сосуд снова откроется.

Металл. Крик. Низкий орочий рёв.

Я чувствую движение рядом, тень падает на нас. Молодой солдат поднимает меч одной рукой, второй всё ещё держит Торна. Я успеваю подумать, что это глупо и очень храбро.

Потом над нами оказывается Кейрон.

Не помню, как он подошёл. Он существует рядом, и этого хватает. Меч в руке, плечи закрывают половину мира. Орк перед ним выше даже его. Серо-зелёная кожа, чёрные косы, широкий рот с нижними клыками. У него на груди кожаный доспех, на плече след от старого ожога. В руке топор.

Это первый орк, которого я вижу вживую.

Я должна испугаться больше. Наверное, пугаюсь. Но под ладонями у меня открытая артерия, и страх ждёт в очереди.

Кейрон и орк сталкиваются без слов.

Удар такой сильный, что у меня закладывает уши. Кейрон отводит топор, разворачивается, бьёт коротко, некрасиво, в бок. Орк рычит. Молодой солдат у моих ног шепчет что-то быстрое, молитву или ругань. Я держу рану.

Сосуд закрывается.

Кровь перестаёт идти толчками.

Я не убираю руки ещё несколько секунд. Проверяю. Тепло расходится по ткани. Мышца тянется, смыкается. Не идеально. Потом Гор будет ругаться, но Торн сохранит ногу. И жизнь.

Я отнимаю ладони.

Мир качается.

– Жив, – говорю я.

У молодого солдата лицо такое, будто я только что достала из воздуха солнце.

– Жив? – переспрашивает он.

– Жив. Повязку прижми. Да, вот так.

Я показываю. Он кивает быстрее, чем надо.

Кейрон заканчивает бой с орком в тот момент, когда я пытаюсь встать. Я не вижу удара. Только результат: орк падает на одно колено, потом на бок. Земля дрожит.

Кейрон оборачивается.

Его взгляд находит меня.

Сначала быстро: голова, плечи, руки, кровь. Потом Торн. Потом мои ладони.

Я жду крика.

Он не кричит. Это хуже.

– За камень. Сейчас, – говорит он.

Тихо. Смертельно.

– Там ещё кто-то ранен?

– Ангелина.

– Кейрон, там ещё есть раненые?

На его лице появляется расчёт: будто я сама стала частью боя, которую надо обезвредить.

Слева кричат:

– Борас!

Я поворачиваюсь раньше, чем думаю.

Борас стоит на ногах, но держится за плечо. Стрела торчит неглубоко, слава всем местным богам. Он ругается так длинно, что даже без полного знания языка я восхищаюсь. Рядом с ним другой солдат лежит на боку, зажимая живот.

Я иду туда.

– Ангелина, назад! – говорит Кейрон.

– Нет.

Слово маленькое. Очень удобное. Спасибо Борасу, что выучил первым именно его.

Я подбегаю к солдату. Его зовут, кажется, Эран. Или Эрин. Вчера он дал мне сушёные ягоды и сказал, что они кислые, потому что жизнь должна воспитывать характер. Сейчас у него в животе длинный разрез, кровь тёмная, много, но не фонтан. Плохо. Не мгновенная смерть. Значит, работаем.

– Борас, сядь, – бросаю я.

– А я что, плохо стою?

– Хочешь, позову Кейрона?

Он садится.

Даже в бою работают вечные методы.

У Эрана мутные глаза.

– Маленькая…

– Ангелина.

– Ангелина.

– Вот. Уже разговариваем.

Я не знаю, слышит ли он юмор. Возможно, нет. Руки сами ищут края раны. Дар идёт тяжелее: Торн забрал много. Я достаю из сумки корку ринна, засовываю в рот. Вкус такой, будто я жую старую аптечку с землёй. Мирра, конечно, не шутила.

– Держи края, – говорю Борасу.

– У меня вообще-то стрела.

– Вторая рука целая.

Он подползает, бледный под веснушками, и держит.

Вокруг бой стихает. Или отходит. Я не разбираю. Для меня сейчас весь мир – рана под ладонями. Кожа, мышца, внутренняя кровь. Найти повреждение. Остановить. Не тратить лишнее. Не пытаться сделать как было. Сделать, чтобы жил.

Дар пахнет здесь странно: медью, озоном и мокрым камнем. Свет просачивается между моими пальцами, отражается в глазах Бораса. У него дрожит нижняя губа. Не от страха за себя.

– Он вытащит? – спрашивает Борас тихо.

– Если дашь мне работать – да.

– Понял.

Эран теряет сознание. Плохо. Зато перестаёт дёргаться, и я заставляю себя использовать эти секунды.