Мир гигантских мужчин
– Три года назад ушёл к оркам. Сказал, что не станет воевать из-за воды, если её можно делить. Двадцать семь лет, а ума… – Она замолкает. – Я не знаю, жив ли он.
Я должна сказать: не знаю. Так правильно. Так безопасно. Так честно.
Но дар уже поднялся в груди, тихий, розоватый, тёплый. Он тянется не к её боли, а к той тонкой нити, что уходит куда-то далеко. Через горы. Через сухую землю. Через тёмные палатки, чужой язык, дым над кострами.
– Жив, – говорю я.
Мирра резко выдыхает.
Я убираю руку.
– Я не понимаю, откуда это взялось.
– Иногда дар тянется по связи.
– Я могла ошибиться.
– Могла.
Она смотрит на каменную чашу с цветами. Один цветок перевернулся вниз лепестками и плавает как маленькая утонувшая лодка.
– Но я тебе поверю.
От этих слов одновременно легче и тяжелее.
Я отступаю на шаг. Ладонь покалывает, как после слишком горячей кружки. Кейрон у калитки делает полшага вперёд и останавливается. Я не смотрю на него – не хочу знать, сколько он заметил.
– Вот теперь понимаешь? Ты сказала «жив» – и я уже буду ждать. Может, зря. Может, нет. Обратно этого не заберёшь.
– Я не хотела давать надежду.
– Знаю. Но дала.
Я почти говорю резкость. Сдерживаюсь. Не потому, что Мирра неправа. Потому что права.
Мы возвращаемся в дом. Мирра достаёт из сундука свёрнутую ткань и какие-то старые записи на тонких коричневых листах. На них линии, знаки, рисунки ладоней. Я понимаю мало, но узнаю схему: тело, каналы боли, места, где дар входит легче. Медицина Лорны. Не моя, но близкая по смыслу. Люди везде рисуют тело, когда боятся его потерять.
– Забирай.
– Мирра, это твоё.
– Теперь твоё. Читай с Борасом. Не поймёт – тащи Гора. Если начнёт спорить, пни его по голени. После этого он лучше слушает.
– Очень научный подход.
– Зато работает.
Кейрон стучит в дверной косяк костяшками пальцев. Даже этот звук у него тяжёлый.
– Мирра.
В его голосе что-то не то.
Она поднимает голову.
– Что?
Он входит не сразу. На пороге задерживается, потому что дверь для него низкая. Приходится склонить голову. Я раньше смеялась бы про себя над этим. Сейчас не смеюсь. У него лицо слишком закрытое.
– Гонец из форта. С восточного поста. Орки собирают большой отряд у северной тропы. Два дня пути.
Мирра медленно выпрямляется.
– Когда выходишь?
– На рассвете.
Я понимаю не всё. Но достаточно.
Северная тропа. Орки. Отряд. Рассвет.
– Ты тоже едешь?
Кейрон задерживает взгляд на моём лице.
– Да.
– Сколько вас?
– Двадцать.
Он не спрашивает, зачем мне это. Уже знает.
Мирра складывает записи обратно в ткань и протягивает мне.
– Возьми её, если она захочет.
– Нет, – говорит Кейрон.
Одно слово. Сухое, как удар по доске.
Мирра поворачивает голову.
– Не тебе решать.
– Она не готова.
– А кто готов?
– Она не солдат.
– Она лечит.
– Поэтому я не поведу её туда.
Они говорят друг с другом так, будто меня нет. Я стою между огромным командиром и огромной знахаркой, с чужими записями в руках и злостью, которая поднимается тихо, аккуратно. Очень знакомая злость. Такая была, когда врач на вызове говорил при пациенте: «Девочка, отойди», а потом именно эта девочка вытаскивала человека из отёка лёгких.
– Я вообще-то здесь.
Они оба замолкают.
Хорошо.
Я поворачиваюсь к Кейрону.
– Там будут раненые?
Он не отвечает.
– Кейрон. Будут?
– Скорее всего.
– Значит, будут.
Бровь у него едва двигается.
– Это опасно.
– Я заметила. Здесь даже мебель пытается меня убить.
Мирра фыркает. Кейрон не улыбается.
– Ангелина.
Он произносит моё имя уже почти правильно. Ударение всё ещё чуть странное, но это имя. Не «малая». Не «посланница». Мне бы радоваться. Я злюсь ещё сильнее.
– Если я останусь, кто будет лечить ваших?
– Гор.
– Гор умеет. Но у него нет дара.
– Мы воевали до твоего появления.
– И сколько вы потеряли?
Тишина у него получается упрямой.
Вот и ответ.
Я делаю шаг к нему. Он и так выше настолько, что моя попытка приблизиться выглядит смешно. Но я всё равно делаю.
– Послушай. Я не солдат и не собираюсь им становиться. Но лечить я умею. Если вы едете туда, где будут раненые, я еду с вами.
– Ты не знаешь, что делают орки.
– А кровь я знаю.
Слова повисают между нами.
Кейрон задерживает взгляд. Я уже знаю это выражение: он не злится, а просчитывает последствия. Тропа, засада, стрелы, моё тело, для которого любая местная броня будет велика. Он пытается придумать вариант, где я останусь цела и при этом смогу решать сама. Такого варианта, конечно, нет.
– Ну скажи уже, – говорит Мирра.
Кейрон не отводит взгляда от меня.
– Что?
– Что всё равно поставишь её в середину отряда, приставишь Бораса и ещё кого-нибудь и весь путь будешь смотреть, кто подошёл слишком близко.
– Не буду.
– Конечно.
В другое время я бы улыбнулась. Сейчас нет.
Кейрон медленно выдыхает.
– Ты едешь как целитель. Не как боец.
– Именно.
– От Бораса не отходишь.
– Сочувствую Борасу.
– В бою делаешь, что тебе говорят.
– Даже если говорят глупость?
– Ангелина.
– Всё, поняла. Ругаться буду потом.
Он ещё несколько секунд не сводит с меня глаз, потом коротко кивает.
Я знаю этот кивок. Он означает, что решение принято и спорить с ним уже поздно. Впервые этот кивок работает в мою пользу.
Мирра суёт мне в руки свёрток с записями и ещё маленький мешочек.
– Корка ринна. После лечения жуй. На вкус гадость, но помогает не свалиться.
– Уже хочу.
– Не ври.
Кейрон уже выходит. На пороге останавливается.
– На рассвете. Не опаздывай.
– Буду готова.
Он хочет сказать ещё что-то. Я вижу это по тому, как его пальцы на мгновение сжимаются на косяке. Но он ничего не говорит. Лишь выходит к лошадям.
Мирра подходит ко мне и поправляет край моего рукава. Жест почти материнский, но резкий, без лишней мягкости.
– Боишься?
– Очень.
– Хорошо.
– У тебя ужасное представление об утешении.
– Я не утешаю. Если боишься, будешь смотреть по сторонам.
Я кладу записи в сумку. Они пахнут пылью, травами и чужой историей.
В форт мы возвращаемся молча. Кейрон едет позади меня, хотя обычно держится впереди. Наверное, следит, чтобы я не упала. Или чтобы я не передумала. Пегашка идёт ровно, мягко, иногда косит назад ухом, будто тоже участвует в разговоре, которого нет.
У ворот форта уже суета. Солдаты проверяют ремни, точат лезвия, выносят мешки с сухой едой. Борас видит меня, поднимает руку, потом замечает лицо Кейрона и руку опускает.
– Что случилось? – спрашивает Борас.
– Я еду с вами.
Борас переводит взгляд на Кейрона.
– Кейрон согласился?
– Проиграл.
Борас улыбается медленно, с наслаждением человека, который будет помнить эту фразу всю жизнь.
– Научи этому слову.
– Обязательно.
Кейрон проходит мимо нас.
– Борас.
– Да, командир.
– Она с тобой.
Борас сразу перестаёт улыбаться.
– Понял.
– Если с ней…
– Не надо. Я понял.
Они смотрят друг на друга без шуток.
Я вдруг понимаю, что для них это уже война. Не будущая, не завтрашняя. Она вошла во двор вместе с гонцом, принёсшим письмо с северной тропы. Я стою посреди форта с сумкой Мирры, в плохо сшитом платье, с руками, которые светятся, когда кто-то рядом на грани смерти. И меня впервые берут не потому, что я проблема.
Потому что я нужна.
Ночью я почти не сплю. Собираю вещи три раза. Разбираю. Опять собираю. В мешок идут записи Мирры, сухие корки ринна, запасная рубаха, фляга, маленький нож, который Гор сунул мне со словами «не для драки, для бинтов», и блокнот из моего мира. Тот самый, в котором я писала лорнские слова.
На последней странице я вывожу по-русски: «Не геройствовать».
Смотрю на фразу.
Ниже добавляю: «Но и не прятаться».
Так честнее.
На рассвете двор форта Ауриэль пахнет лошадьми, холодным железом и кашей, которую никто не доел. Двадцать солдат стоят у ворот. Кейрон впереди. Борас рядом со мной, уже верхом, бодрый до неприличия.
– Ну что, готова? – спрашивает Борас.
Я смотрю на тропу, уходящую вниз, туда, где лес темнеет слишком плотно.
– Ни капли.
– Нормально. Я бы удивился, если бы сказала «да».
Кейрон поднимает руку.
Ворота открываются.
И я выезжаю из форта не гостем, которого нашли у водопада.
Целительницей.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗАПАХ ВОЙНЫ
ГЛАВА 8. МАРШ
Пегашка не знает, что идёт на войну.
Это, наверное, лучшее в ней с самого утра. Она идёт спокойно, переставляя огромные копыта по каменной дороге, иногда всхрапывает и тянется к кустам, которые считает завтраком. Для неё поход – это трава, повод, вес седла и странная маленькая женщина сверху, которая слишком крепко держится коленями.
Для меня поход – это попытка не думать, что если я упаду, то сделаю это с высоты второго этажа.
– Ноги расслабь, – говорит Борас.
– Расслаблены.
– Ага. Поэтому Суренна идёт, как будто ты её душишь.
– Не преувеличивай.
Он смеётся.
Я уже еду не впереди Кейрона, не в его руках, не как найденная диковинка, которую надо куда-то доставить. У меня своя лошадь, свои поводья и собственный ужас. Последнее особенно важно. Ужас, который принадлежит тебе, легче держать в кулаке.
Пегашку выбрали за терпение. Она пегая, широкая, с тёмным пятном на морде, похожим на след от грязной ладони. В форте её называют Суренна, что означает что-то вроде «тихая вода». Я пробовала. У меня вышло «сырая вода». Лошади было всё равно, солдатам нет. Теперь при мне её зовут Суренна, а в голове она Пегашка, и это наш маленький межмировой компромисс.
Двадцать солдат идут растянутой линией. Негромко, некрасиво, без песен и глупой бравады. Проверяют ремни на ходу. Перебрасываются короткими словами. Один поправляет стрелы в колчане каждые десять минут, как человек, который не доверяет ни ремню, ни судьбе. Другой всё время трогает деревянный амулет у горла. У третьего на шлеме вмятина, заклёпанная медной пластиной. Пластина смотрится нелепо, почти празднично.
Кейрон едет во главе.
Ни разу не оглядывается.
Сначала это злит. Потом я замечаю другое: когда дорога становится круче, отряд замедляется сам, без команды. Когда тропа проходит у осыпи, Борас оказывается ближе к моему боку. Когда ветка бьёт меня по плечу, следующий солдат молча отводит такие ветки рукой. Никто не смотрит на Кейрона. Значит, приказ был раньше.
Он не оглядывается, потому что уже всё устроил.
Это раздражает ещё сильнее.
Дорога уходит от форта вниз, потом вдоль склона. Лорна снаружи крепости больше, чем я помнила. В форте большой мир был ограничен стенами, воротами, высокими столами и огромными людьми. Здесь всё распахнуто. Деревья поднимаются так высоко, что шея устаёт смотреть. Трава местами достаёт мне до колена даже верхом. Между камнями растут фиолетовые цветы размером с миску. На одном сидит насекомое с прозрачными крыльями и телом как оловянная ложка.
Я задерживаю на нём взгляд. Потом отворачиваюсь, потому что если оно взлетит в мою сторону, я могу опозориться перед всем отрядом.
– Оно кусается? – спрашиваю Бораса.
Он щурится.
– Кто?
Я показываю.
– А. Жужельник. Не кусается. Плюётся.
– Чем?
– Чем-то кислым.
– Конечно.
– Не трогай.
– Даже мысли не было.
Борас довольно кивает, будто только что спас мне жизнь.
Я учу язык быстрее, чем думала. Может, из-за дара. Может, из-за страха выглядеть беспомощной. Мозг цепляется за слова, как за ступени. На скорой я тоже так училась: сначала действия, потом термины, потом понимание, почему именно так. В Лорне всё наоборот: сначала жест, потом боль, потом чужое слово, которое надо успеть поймать, пока кто-то не умер.
К полудню мы останавливаемся у ручья.
Солдаты не садятся сразу. Сначала двое уходят вверх по течению, двое вниз. Один проверяет берег длинным копьём. Я смотрю на это и вспоминаю туристические прогулки: люди фотографируют воду, смеются, едят сыр из пластиковых контейнеров. Здесь никто не достаёт телефон. Телефонов нет. Зато есть тишина, в которой каждый щелчок ветки может означать стрелу.
Я спешиваюсь с помощью Бораса. Точнее, он снимает меня с седла, как сумку, и ставит на землю.
– Я сама могу.
– Знаю.
– Тогда зачем снимаешь?
– Так быстрее.
С этим трудно спорить, поэтому я делаю вид, что оскорблена, и иду к ручью.
Вода холодная. Я умываюсь, и пальцы на секунду немеют. В отражении лицо выглядит уже не совсем моим. Кожа темнее от солнца. Волосы убраны в кривую косу. На щеке маленькая царапина от ветки. Одежда лорнская, сшитая мной плохо, но уже привычная. Только родинка над губой возвращает мне старую Лину – ту, что стояла в ванной в Екатеринбурге и думала, что ей пора купить нормальный крем для лица, потому что двадцать три – это, конечно, не возраст, но кожа всё помнит.
Я вдруг скучаю по своей ванной.
Мысль. Белая плитка, треснувшая у батареи. Синяя зубная щётка. Мамино сообщение: «Купи хлеб». Всё это существует где-то без меня. Или уже несколько недель меня ищут. Время здесь и там может идти одинаково, а может нет. Я не знаю. Никто не знает. Водопад молчит.
– Ангелина.
Я не заметила, как он подошёл.
– М?
– Ешь.
Он протягивает мне свёрток. Внутри хлеб, тонкая полоска сушёного мяса и кусок сыра.
– Не хочу.
Он смотрит.
Я беру свёрток.
– Спасибо.
– Тебе нужны силы.
– Я пока никого не лечила.
– Пока.
Он говорит это спокойно. Ставит факт на землю между нами. Я хочу спросить, как он живёт с такой уверенностью в плохом. Но, наверное, если сорок лет люди вокруг уходят на войну, а потом возвращаются не все, плохое перестаёт быть возможностью. Оно становится частью маршрута.
– Ты всегда заранее знаешь, что будет? – спрашиваю я.
– Нет.
– Но сейчас знаешь?
Он смотрит в сторону леса.
– Знаю, куда мы едем.
Тут нечего ответить. Я откусываю хлеб. Он плотный, кисловатый, с тёмной коркой. Есть не хочется, но тело благодарно. Тело в этом мире мудрее головы. Оно давно поняло, что пафос не кормит.
– Воды?
Кейрон переводит взгляд на флягу, потом на меня.
– Есть.
– Ясно.
Обычная фраза. Почти глупая. Но я неожиданно расслабляю плечи.
Он уходит к передним дозорным. Я остаюсь у ручья и доедаю хлеб. Борас с другого берега показывает мне большой палец. Я показываю ему кулак. Он радуется, как ребёнок.
После полудня дорога меняется.
Лес темнеет. Деревья растут плотнее, корни выходят наружу толстыми жилами. Тропа узкая, иногда лошади идут гуськом. Ветки цепляют плечи солдат, скребут по шлемам. Здесь меньше птиц. Или они молчат. Лошадь подо мной становится внимательнее: уши вперёд, шаг короче. Борас перестаёт болтать.
Кейрон вдруг оказывается рядом.
Я не сразу понимаю, как. Он был впереди. Потом тропа расширилась у каменного выступа, отряд перестроился, и его лошадь идёт слева от Пегашки. Большая, тёмная, с узкой белой полосой на лбу. Кейрон держит лицо чуть в сторону. Едет рядом.
Километр. Второй. Третий.
Молчание не давит. Это неожиданно.
Раньше рядом с ним я всё время ощущала его размер. Сейчас тоже ощущаю, конечно. Трудно забыть о человеке, чей сапог на уровне твоего бедра, когда ты верхом. Но размер перестаёт быть угрозой. Он становится частью пейзажа: скала, дерево, Кейрон.
Не стоит говорить ему это. Он вряд ли оценит.
– Устала? – спрашивает он наконец.
– Нет.
Он опускает взгляд на мои руки. Я тут же разжимаю пальцы на поводьях.
– Ладно. Немного.
– Скажи, если нужен привал.
– Из-за меня двадцать человек не будут останавливаться.
– Будут.
Сказано без нажима. От этого я опять злюсь.
– Вот этого я и не хочу.
– Поздно.
Я резко поворачиваю голову.
Он смотрит вперёд.
– Мы уже идём медленнее. Воды взяли больше. Борас почти весь день рядом. Палатку шили под тебя. – Он наконец смотрит на меня. – Это не проблема. Мы просто подготовились.
– Тогда зачем я здесь?
– Чтобы у раненых был шанс.
Слова не идут.
Иногда он говорит так, что спорить невозможно. Бесит.
Тропа снова сужается. Кейрон уходит вперёд, будто разговора не было. Борас подъезжает ближе.
– Что он сказал?
– Что из-за меня всем лишняя работа.
– Ну да.
– Борас.
– А что? Правда. – Он ухмыляется. – Если бы ты не была нужна, Кейрон оставил бы тебя в форте.
Борас улыбается краем рта.
– Он вообще редко говорит приятное прямо.
Я смотрю на спину Кейрона. Широкие плечи, тёмный узел волос, меч у бедра. С Борасом трудно спорить. И ещё труднее не думать о том, почему Кейрон всё-таки взял меня с собой.
Вечером лагерь ставят в низкой ложбине между скалами. Для меня ложбина не низкая, а вполне себе каменная крепость без ворот. Солдаты двигаются быстро. Двое к лошадям. Двое за водой. Трое к костру. Кто-то ставит сторожевые нити с маленькими костяными пластинками: если кто-то пройдёт, они звякнут. Практично. Неприятно. Красиво в своей грубой логике.
Мою палатку вытаскивают из тюка.
Она действительно маленькая. По местным меркам – смешная. По моим – почти нормальная. Сшита из кусков старого плаща и плотной ткани, швы неровные, но прочные. На входе кто-то вышил кривую птичку. Или лошадь. Или картошку с крыльями.
– Это ты шил? – спрашиваю Бораса.
Он гордо кивает.
– Красиво.
– А вышито что?
– Птица.
Хорошо, что я не сказала про картошку.
Внутри палатки спальный мешок, маленький фонарь и свёрток с моими вещами. Всё аккуратно. Слишком аккуратно для Бораса.
– А вещи кто складывал?
– Я.
– Серьёзно?
– Нет.
– Кейрон?
Борас делает лицо человека, которого внезапно заинтересовал костёр.
– Я ничего не видел.
– Понятно.
Я сажусь у входа в палатку и снимаю сапоги. Ноги гудят. Между пальцами пыль. На пятке мозоль, хотя сапоги мне подгоняли три дня. Я достаю кусок ткани, протираю кожу, думаю, что в старом мире за такую стерильность меня бы выгнали из любого процедурного кабинета. Здесь выбора меньше. Здесь если у тебя есть кипячёная вода – ты уже почти в цивилизации.
У костра раздают еду. Густая похлёбка в деревянных мисках, хлеб, сушёные ягоды. Я сажусь рядом с Борасом. Рядом садится молчаливый солдат по имени Торн. У него длинный шрам через подбородок и привычка есть так сосредоточенно, будто похлёбка может убежать. Он кивает мне.
– Посланница.
– Ангелина. Или Лина.
Он задумывается.
– Анг-ли-на.
– Уже лучше.
– Сложно.
– У вас половина конских кличек длиннее моего имени. Не начинай.
Торн смотрит на Бораса. Борас переводит шёпотом и сам начинает смеяться на середине. Торн после перевода тоже смеётся, тихо, беззвучно, плечами. Это не остроумный разговор. Люди едят у костра и пытаются не думать о завтрашнем дне.
Мне становится теплее.
Позже, когда стемнело, Борас рассказывает о себе. Слова у него простые, подстроенные под мой язык. Я понимаю почти всё.
– Я в форт пришёл в шестнадцать. Тогда ещё мелкий был.
Я смотрю на его два метра шестьдесят один сантиметр.
– Ты?
– И худой. Серьёзно. Мать умерла, отец пил. А здесь кормили. Я думал: поживу, наемся и уйду.
– И?
– Не ушёл.
– Из-за Кейрона?
– Он увидел, как я стреляю. Сказал: «Оставайся». Я остался.
– Вот так просто?
– В шестнадцать много не надо.
Он ковыряет палкой землю у костра.
– Потом как-то… привык. Форт стал своим. Люди тоже.
– Семья?
– Наверное. Только кормят хуже, чем нормальная семья.
– Это я уже заметила.
– А у тебя?
Я смотрю на огонь. В лорнском языке у меня пока мало слов для Екатеринбурга. Большой город. Много каменных домов. Железные повозки без лошадей. Лечебная служба, которая приезжает, когда человек зовёт. Мама. Подруга. Квартира на восьмом этаже, где иногда пахло соседским борщом. Работа, где все устали, ругаются, пьют холодный чай и всё равно выходят на следующий вызов.
Я рассказываю как могу. С жестами, с ошибками, с паузами. Борас слушает без улыбки. Только один раз переспрашивает про машины, потому что мысль о повозке без лошади кажется ему неприличной.
– Ты домой хочешь? – спрашивает он.
Я долго думаю.
– Да. И одновременно не знаю, что я там теперь скажу.
– Вернёшься и разберёшься. Не обязана заранее знать, что будешь говорить.
Я смотрю ему в глаза, ожидая продолжения.
– Иногда ты неожиданно нормальный.
– Тише. Люди услышат.
Костёр трещит. В темноте кто-то тихо точит нож. Две луны поднимаются над скалами, одна выше, другая бледнее. Свет у них странный: не серебряный, как в книгах, а молочный, размытый. Ночные птицы кричат где-то в лесу. Звук похож на виолончель, которую кто-то учится мучить.
Я лежу в палатке, но сон не приходит. Палатка пахнет старой тканью и дымом. Спальный мешок слишком тёплый. Камень под бедром напоминает о себе каждые пять минут. Я переворачиваюсь, считаю вдохи, вспоминаю лица раненых, пытаюсь не думать об орках. Конечно, думаю.
В конце концов вылезаю наружу.
Холод бьёт по лицу. Костёр почти погас. Большинство спит. Дежурные тени стоят у края лагеря. Я делаю несколько шагов, осторожно, чтобы не задеть сторожевые нити.
– Спать надо.
Я вздрагиваю и едва не наступаю на пластинку.
Кейрон сидит на камне у склона. В темноте он кажется ещё больше. Не человек, а часть скалы, которой дали глаза и меч.
– Тебе нужен колокольчик, – шепчу я.
– Зачем?
– Чтобы я знала, когда из темноты выходит гора с мечом.
Он водит большим пальцем по краю ремня.
Я подхожу ближе.
– Не спится.
– Страшно?
– Ага.
– Нормально.
– Мирра сказала «хорошо».
– Мирра любит пугать.
– И у неё получается.
– Да.
Я сажусь на соседний камень. Он холодный, и я сразу жалею, но вставать глупо. Между нами расстояние в полтора шага. Для него – мало. Для меня – достаточно, чтобы помнить размер его руки, когда он подхватывал меня в лазарете.
Мы смотрим на луны.
Я хочу спросить, что скрывалось за его коротким «нет», когда я спрашивала о семье. Не спрашиваю. Это не та ночь. Не мой вопрос. Пока.
– Ты жалеешь? – спрашивает Кейрон.
– О чём?
– Что поехала.
Я думаю.
– Пока нет.
– Завтра можешь.
– Тогда завтра и решу.
Он не спорит. Практичность ему нравится, я уже заметила.
Долгое время мы молчим. Ночные звуки становятся отдельными: потрескивание углей, дыхание лошадей, тихий кашель Торна, далёкая вода внизу. В этой тишине рядом с ним почему-то не надо быть смелой. Не надо ничего доказывать. Можно просто сидеть и мёрзнуть на камне, потому что сон всё равно не идёт.
– Перед тяжёлыми сменами я тоже не спала. Лежала и думала: а если завтра не справлюсь?
– Справлялась?
– По-разному.
Он поворачивает голову.
Я смотрю на луны.
– Иногда всё делаешь правильно, а человек всё равно умирает. Я до сих пор не умею к этому привыкать.
– И не надо.
Он отвечает коротко, без попытки утешить. Но понимает.
Я чувствую это кожей.
Через несколько минут он снимает с плеча короткий плащ и протягивает мне.
– Замёрзла.
– Нет.
Он смотрит.
Я беру плащ.
Ткань тяжёлая, тёплая, пахнет дымом, металлом и чем-то хвойным. Я укрываюсь, и плащ накрывает меня почти целиком, как одеяло. Кейрон снова смотрит на луны. Я тоже.
Никаких слов больше не нужно.
Когда я возвращаюсь в палатку, Борас сонно приподнимает голову у костра.
– Всё хорошо?
– Да.
– Ты украла плащ Кейрона?
Я смотрю на плащ на своих плечах.
– Он сам дал.
Борас улыбается, даже не открывая глаз.
– Это ещё интереснее.
– Спи.
– Уже сплю.
Я ложусь. Камень под бедром всё ещё на месте. Плащ Кейрона пахнет слишком заметно. Сон приходит не сразу, но уже не кажется врагом.
Утром мы идём дальше.
ГЛАВА 9. ПЕРВАЯ КРОВЬ
Засада начинается с птицы.
Она вылетает из кустов слева. Маленькая, чёрная, с красной полосой на крыле. Только птица. В другой жизни я бы даже не заметила. Здесь все замечают.
Кейрон поднимает руку.
Отряд останавливается мгновенно. Лошади замирают. Борас рядом со мной перестаёт улыбаться, хотя секунду назад рассказывал, как однажды Торн перепутал лекарскую мазь с соусом к мясу. Я не успела узнать, чем закончилась история. Наверное, плохо.