Настенька

— Тишина-то какая, без этих двух болтушек благодать настоящая, может, так и оставим? Подсыплешь им ещё снотворного в кофе, и будут спать вечно, а мы тут без сплетен, как в раю.

Настя раскладывает бумаги, не поднимая головы, и отвечает спокойно, как и учила бабка:

— Нельзя, они привыкнут, иммунитет выработают, ведь бабка всегда говорила, что одно и то же зелье использовать на одних и тех же людях можно только два раза. Иначе будет отравление и необратимые последствия, а мне трупы в офисе не нужны.

— А ты у нас ответственная, — хмыкает дядя Лёша, почёсывая пузо. — Ладно, тогда давай болото расширять, а то Глаше тесно.

Доносится короткое выразительное кваканье, жаба Глаша явно согласна с домовым. Час спустя Настя идёт по коридору с огромной стеклянной банкой в руках, в которой виднеются зелёные нити ряски, лежат три гладких камешка, привезённых из родного болота, и торчит маленький пучок багульника, перевязанный красной ниткой. Настя останавливается у двери в кабинет босса и прислушивается, за дверью раздаётся раздражённый голос Максима Сергеевича.

— Я сказал: нет, никаких новых проектов до мая. Да, я понимаю, что вы хотите, но… — пауза, тяжёлый вздох. — Нет, меня не интересует их цена, мне нужны гарантии, а не обещания. Конец связи!

Слышится звук брошенной трубки и скрип кресла, в голове у Насти тут же проносятся мысли:

«Он опять на нервах, сейчас начнётся мигрень, я чувствую это даже за два метра, у меня на это особый нюх. Бедненький, никто его не понимает, все только требуют проекты, деньги, отчёты. Я бы ему чайку заварила с мятой и мелиссой, погладила бы по голове, как бабка меня гладила, когда у меня зуб болел, и сказала: "Всё будет хорошо, Максим Сергеевич, вы просто устали, я рядом!" Он посмотрел бы на меня и всё сразу понял».

Настя делает шаг к двери и в этот момент бесшумно из-за угла, словно привидение, выходит охранник Петрович в форме на два размера больше с пропуском, болтающимся на животе. Он смотрит на банку в руках Насти подозрительно, как таможенник на контрабанду.

— Чего это вы с банкой? — спрашивает он басом. — У нас тут не теплица и не зоопарк.

Настя улыбается своей чарующей улыбкой, той самой, которой улыбалась деревенским котам, приносящим дохлых мышей.

— Это миниатюрное болото для жабы.

Петрович переводит взгляд с банки на Настю и с Насти на банку.

— Жаба? — переспрашивает он таким тоном, будто она сказала «крокодил». — У нас в офисе? Живая?

— Глаша очень воспитанная жаба, она не шумит, не кусается и жабы к деньгам!

Петрович чешет затылок, будто решает судьбу мира, потом вздыхает как человек, который сдаётся под натиском абсурда, потому что сил спорить уже нет.

— Ладно, только чтобы никто не видел, а то если наши дамы из бухгалтерии жабу увидят, визгу будет на весь этаж. Мне потом начальство выговор впишет за нарушение тишины и премии лишит.

Он разворачивается и уходит, бормоча себе под нос что-то. Настя заходит в приёмную, ставит банку на тумбочку рядом с кадкой Глаши, достаёт из кармана маленький мешочек из домотканой ткани, внутри которого лежат сушёные травы, мята и зверобой с крапивой, отсыпает щепотку в воду и шепчет:

— Водица болотица, прими силу трав, стань живой, как утренняя роса, дай покой тому, кто испьёт, и отведи напасть от того, кто рядом.

Вода сначала мутнеет, пузырится, а потом вдруг становится прозрачной, на дне появляется тонкий слой тины, как в настоящем лесном озерце. Дядя Лёша одобрительно кивает:

— Красотища-то какая! Теперь у нас два болота, как в родной деревне, остаётся только комаров завести.

— Не каркай, — одёргивает Настя и поправляет:

— Три, я ещё в горшке под столом посадила осоку и папоротник.

Глаша довольно булькает, вылазит на камень и смотрит на новую банку с видом собственницы, проверяющей, не нарушает ли кто её территорию.

У кулера собираются менеджер Костя, тридцатилетний парень в свитере с северными оленями, и курьер Сергей, ходящий в кепке козырьком назад и с вечно прищуренными глазами, будто только что проснулся. Они перешёптываются, поглядывая в сторону приёмной, где за стеклянной перегородкой виднеется силуэт Насти с косой.

— Ты видел её банку? — спрашивает Костя шёпотом, наклоняясь к самому уху Сергея. — Там что-то зелёное растёт и шевелится.

— Ага, видел, — кивает Сергей, делая глоток воды. — И лягушку видел, с которой она разговаривает. Серьёзно! Сегодня утром иду бумаги отдавать, так она ей говорит: «Глаша, не лезь в ряску!» И прикинь, жаба её слушается.

Костя нервно хмыкает и крутит пальцем у виска:

— Может, она того... Деревенская ведьма? Я читал, что в глубинке до сих пор такие есть.

— А вдруг она нас сглазит? — добавляет Сергей, испуганно оглядываясь. — Я на неё вчера посмотрел косо. Может, из-за этого у меня сейчас кредитка не проходит?

Костя смеётся, но как-то натянуто.

— Не бойся, братан! Так-то она симпатичная, гадостей не должна нам сделать.

В этот момент из приёмной выходит Настя с пустой кружкой в руке и направляется в их сторону. Молодые люди резко замолкают и отворачиваются, делая вид, что обсуждают погоду.

Настя наливает себе воды и смотрит на Костю, который тут же краснеет, переводит взгляд на Сергея, и он зачем-то поправляет кепку.

«Сглазить их? — думает Настя с лёгкой иронией. — Я могла бы, но не буду, Костя хороший, он один не сплетничал, когда Ленка меня обзывала. Сергей тот ещё фрукт, но безобидный. Хоть бы Ленка с Верой не вернулись раньше времени, у меня ещё есть планы на сегодня».

Она уходит обратно в приёмную, оставляя их наедине.

***

Вечер. За окнами зажигаются огни Москва-сити, приёмную наполняет искусственный свет люминесцентных ламп. Болото в кадке живёт своей жизнью, жаба Глаша перебирает лапками, ряска колышется и даже крапива в отравленной кадке, которую принесли Ленка с Верой, вытянулась почти до полуметра.

Настя садится за свой стол и начинает перебирать бумаги. Дверь кабинета открывается, выходит усталый Максим Сергеевич, как будто после марафона, с тенями под глазами и рубашкой, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. Он замечает новую банку на столе у Насти, останавливается и спрашивает голосом, в котором борется усталость с раздражением:

— Это ещё что?

Настя встаёт и поправляет юбку.

— Второе болото, Максим Сергеевич.

— Вы издеваетесь?

— Никак нет, — отвечает Настя с абсолютно серьёзным лицом. — Вот в этой банке вода из-под ряски, которая успокаивает нервную систему. Если держать у себя такую дома, то мигрень проходит без всяких таблеток.

Максим смотрит на неё изучающе, как смотрит врач на пациента с редким диагнозом, переводит взгляд на банку, смотрит на Глашу и крапиву, а потом трёт переносицу.

— Мигрень замучила, — тихо говорит он. — Вот прям сейчас башка раскалывается.

Настя чувствует восторг от того, что он ей доверился, и говорит ему осторожно, но с теплотой в голосе, которая чувствуется даже сквозь деловой тон.

— Я могу помочь и снять боль без таблеток с помощью чисто растительного отвара. Моя бабка по такому рецепту всю деревню вылечила.

Пауза. Максим молчит, теребя свою запонку, а Настя молчит, глядя ему в глаза.

— Знаете, Настя, — наконец произносит он. — Я вчера серьёзно думал уволить вас за странности.

У Насти внутри всё обрывается, каскад мыслей проносится в голове:

«Уволить? Но он ещё не успел в меня влюбиться! Это полный провал! Бабка всегда говорила: "Не показывай всё сразу, оставь загадку на потом, пусть человек сам к тебе тянется". А я всё сразу ему показала! Дура я деревенская, кто ж так в городе колдует?»

Максим, словно читая её мысли или просто замечая, как она бледнеет, продолжает:

— Но потом подумал, что вы единственная, кто не врёт мне в глаза. Ложь надоела! Клиенты врут, партнёры врут, а вы приходите со своей лягушкой и говорите: «Это талисман». Я верю вам, потому что это настолько абсурдно, что не может быть ложью.

Он смотрит на Глашу. Жаба вылезает на камень и нагло таращится на него своими золотистыми глазами.

— И ваша жаба, — Максим делает паузу, подбирая подходящее слово, — К деньгам же, да? Смотрю на неё и голова перестаёт болеть не надолго.

Дядя Лёша начинает одобрительно ёрзать под столом, Настя выдыхает с облегчением и добавляет:

— Да, жабы к деньгам, в Китае их вообще священными считают!

Максим вдруг шагает к ней и спрашивает шёпотом:

— Дадите свой отвар?

Настя тут же достаёт из сумочки маленький берёзовый термос с ручной росписью и наливает в пластиковый стаканчик тёплую жидкость цвета болотной воды, с лёгким травяным запахом.

Максим берёт стаканчик в руки, нюхает, и его брови ползут вверх, но не от отвращения, а от неожиданного узнавания, делает маленький глоток, спустя секунду ещё один, и его плечи расслабляются прямо на глазах, как будто кто-то только что снял с них тяжёлый рюкзак. Лицо Максима разглаживается, тени под глазами становятся светлее. Он закрывает глаза на несколько секунд и просто стоит так, держа стаканчик в обеих руках.

— Что это? — спрашивает он, не открывая глаз.

Настя улыбается и произносит игриво:

— Секрет фирмы, Максим Сергеевич, но если хотите ещё, то буду заваривать вам каждое утро бесплатно в рамках трудового договора.

Максим открывает глаза и смотрит на неё по-новому, не как на секретаршу, а как на человека, который только что сделал что-то очень важное и личное.

— Хочу, но только между нами, чтобы никто не знал!

«Он сказал хочу, — думает Настя. — Это уже не деловое предложение, а тайная договорённость. Теперь он будет пить моё зелье каждое утро, а значит, будет думать обо мне каждое утро, а потом и каждую ночь. Всё, свадьба через четыре месяца, можно уже заказывать белое платье, Глаша в ленточках будет сидеть на подушечке с кольцами».

Максим уходит в кабинет, унося с собой стаканчик с отваром. Дверь закрывается, Настя садится на стул, выдыхает с облегчением и прижимает руки к груди. Дядя Лёша вылазит из-под стола, отряхивая лапти, и ворчит, но с уважением:

— Ну ты даёшь, напоить начальника болотной водой. Я такого даже в сказках не слыхивал.

— Это не болотная вода, дядь Лёш, а отвар из багульника, мяты, трёх капель и наговорной росы, — отвечает Настя, глядя на закрытую дверь.

— Зависимость, получается, а не любовь! — наставительно замечает дядя Лёша, залезая на принтер.

— Любовь и зависимость — это два разных слова для определения одного и того же, — говорит Настя, беря в руки пустой термос и вдыхая ароматы трав. — Бабка так говорила, а она никогда не ошибалась.

Глаша из кадки коротко, но выразительно квакает, как бы в знак подтверждения.

***

Рабочий день в офисе закончился. Настя решает задержаться допоздна, чтобы сделать новую порцию отвара на завтра, раскладывает на столе травы, достаёт походную спиртовку и ставит на неё медный котелок.

Глаша плавает в кадке, время от времени пуская пузыри, дядя Лёша уснул, укрывшись веником. Вдруг слышится противный звук, вроде скрежета ногтей по стеклу. Настя поднимает голову и сначала думает, что это мышь, но в офисе мышей быть не может. Звук повторяется, и теперь она понимает, что кто-то пишет на окне маркером снаружи.

Офис высоко, окна не открываются. Настя медленно встаёт, кладёт на стол ложку для трав и подходит к панорамному окну, за которым сверкает ночная Москва. Сначала она ничего не видит, лишь отражение себя, а потом на стекле внезапно появляется тонкая длинная тень с крючковатыми пальцами, похожими на корни старого дерева.

Тень двигается, будто кто-то стоит за стеклом, но снаружи нет карниза или балкона. Настя отступает на шаг назад, сердце в груди начинает колотиться, из кадки тревожно квакает Глаша, а из-под стола вылезает взъерошенный дядя Лёша с вытаращенными глазами.

— Я же говорил, чужак, ещё в лифте его унюхал!

Раздаётся скрипучий голос, словно не смазанная дверь в старом амбаре, но при этом отчётливый, как будто говорящий стоит где-то рядом:

— Привет, ведьма! Давненько мы с тобой не виделись!

Настя хватается за оберег на шее и шепчет заговорное слово, но странный голос не исчезает. Тень на стекле шевелится и распадается на буквы, складывающиеся в слова, будто изнутри стекла:

«Твоя бабка должна была умереть не одна».

У Насти по спине пробегает холодок, и она вспоминает, что её бабка умерла год назад во сне, но никто не приходил её убивать, да и она никогда не рассказывала о врагах.

— Кто ты? — спрашивает Настя в темноту, стараясь, чтобы её голос не дрожал.

Тень исчезает, буквы медленно гаснут, остаётся только тусклая зелёная надпись на стекле, которая медленно тает. Дядя Лёша дрожит у её ног, шепча еле слышно:

— Настя, я же тебе говорил, что тот человек в пальто чужой. Уходим отсюда, пока не поздно!

Настя не успевает ответить, в коридоре раздаются тяжёлые мужские шаги. Дверь в приёмную открывается, и на пороге появляется Максим Сергеевич. Оказывается, он не ушёл домой, а всё это время был в кабинете. Он смотрит на Настю, а потом на окно, где ещё виднеются остатки зелёной надписи.

— Настя, — говорит он голосом, в котором смешиваются страх с восхищением. — Что это такое было?

Сказать ему, что это тень убийцы моей бабки или колдун, который хочет моей смерти? Может, лучше сказать: «Я ведьма, Максим Сергеевич, и вы вляпались»?

Настя молчит, Максим делает шаг вперёд и тихонько говорит:

— Я не уволю вас, но вы мне всё расскажете! И не вздумайте врать, я видел, что вы колдовали над котелком.

Дядя Лёша забивается под стол и шепчет так, что слышит только Настя:

— Попадос, Настенька!

Настя поднимает глаза на Максима и видит, что в его взгляде нет насмешки, лишь любопытство человека, который всю свою жизнь искал чудо и, наконец, нашёл.

Она вздыхает и поправляет косу.

— Хорошо, Максим Сергеевич, расскажу, но вы всё равно не поверите!

— Посмотрим, — спокойно отвечает Максим, разворачивается и уходит в свой кабинет, не оборачиваясь. Настя следует за ним, чувствуя на себе взгляд дяди Лёши, который остаётся сидеть в приёмной под столом. Жаба Глаша протяжно квакает один раз. За окном снова появляется тень, коварно улыбаясь.

Глава 4. Приворотное зелье

Кабинет Максима Сергеевича, за панорамными окнами сверкает огнями Москва-сити, внутри кабинета — чёрная кожаная мебель, полированный стол без единой пылинки и мониторы в режиме ожидания с меняющимися заставками.

Максим сидит в своём кресле, сложив руки в замок, и смотрит на Настю, которая стоит перед ним словно нашкодившая школьница, но глаза не опускает. Дома в деревне её учили, что если ты не виновата, то смотри прямо, а если виновата, то смотри ещё прямее, чтобы не догадались.

На столе между ними стоит маленький медный котелок с облупившейся краской, внутри которого всё ещё плещутся остатки отвара. Рядом с ним лежит деревянная ложка с выжженной руной.

— Итак, — произносит Максим ровным голосом, но с тревожной ноткой. — Получается, вы ведьма с жабой и домовым, но что это было у окна?

Настя собирается духом, вдыхает и выдыхает. В деревне её учили, что перед тем как признаваться в колдовстве, нужно три раза улыбнуться внутренней улыбке, которую не должно быть видно снаружи.

— Я не знаю, кто это, — честно признаётся она, потому что врать бессмысленно перед лицом того, кто только что видел светящиеся буквы на стекле. — Этот кто-то знает мою бабку-знахарку, которая умерла год назад. Я думала, что своей смертью, а теперь даже и не знаю!

Настя молчит, потому что в горле пересохло, в голове проносятся воспоминания: морщинистые руки бабки, пахнущие сушёными травами и печёным хлебом. «Не торопись, Настя, всему своё время, даже любви». Её последние слова, которые Настя тогда не поняла: «Если кто спросит про рецепт с лунной слезой, то смотри, не давай».

Максим ждёт, потому что любит выдерживать паузу до тех пор, пока собеседник сам всё не выложит.

«Сейчас он вызовет охрану, — проносятся мысли в голове у Насти. — Или психиатров. Снимет на телефон и выложит в соцсети с подписью "Секретарша-колдунья". Но он выглядит не напуганным, а заинтересованным, словно археолог, нашедший горшок с надписью "Не открывать, опасно для жизни", но всё равно открывает. Может, это и есть мой шанс? Не приворот или зелье, а просто быть собой, ведьмой с жабой и домовым. Пусть он принимает или увольняет, я уже устала притворяться нормальной».

— Садитесь, — неожиданно мягко говорит Максим. — И рассказывайте всё с самого начала, не торопясь, у нас вся ночь впереди.

Настя присаживается на стул, кладёт руки на колени и поправляет косу, которая свешивается через плечо почти до пояса. Выдержав небольшую паузу, она делает глубокий вдох и начинает рассказывать про бабку, которая умела заговаривать зубы, останавливать кровь, болото за деревней, где растут особенные травы, которые нигде больше не найти, и заговоры, которым она училась с шести лет. Настя рассказала дядю Лёшу, который сейчас прячется под столом в приёмной и подслушивает их разговор, и про то, как она усыпила Ленку с Верой, превратив их яд в сон.

Она не рассказала только одного, что в её чемодане лежит бабкин травник, переписанный от руки на берёсте, и что на последней странице есть рецепт, который бабка велела никому не показывать.

Максим слушает её, не перебивая, запонка под его пальцами ходит ходуном, он не смеётся, не кричит и не бежит вызывать санитаров, а просто сидит и обдумывает каждое сказанное Настей слово.

— Значит, вы практикуете чёрную магию?

Настя возмущённо подпрыгивает.

— Никакую не чёрную! Травы, заговоры и обереги — это хорошая магия. Зла я никому не желаю! Ну, почти никому...

— А Ленка с Верой?

— Они первыми начали, — отвечает Настя, высоко задирая голову. — И это был просто сон без вреда для здоровья, даже полезно для очищения организма.

Максим встаёт, подходит к окну, встаёт спиной к Насте, глядя на ночной город.

— А отвар, который вы мне дали? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Это тоже магия?

Настя выдыхает, вопрос честный, и ответ должен быть честным.

— Нет, — говорит она. — Это просто травы, багульник, мята и три капли наговорной росы, которые помогают от мигрени. Бабкин рецепт. Без колдовства.

Максим поворачивается, и в его глазах появляется то, чего Настя раньше не видела. Это не холод или усталость, а живое человеческое любопытство.

— А вы могли бы сделать приворот?

«Он сам спрашивает! — думает Настя. — Это ловушка? Или он хочет, чтобы я его приворожила? Зачем? Он что, уже влюблён и просто проверяет? Или ему нужна страховка? Бабка всегда говорила: "Никогда не признавайся в привороте, пока человек сам не попросит три раза. Первый раз — любопытство, второй — интерес, третий — судьба". Он спросил лишь один раз. Считается? Или нет?»

Она осторожно отвечает:

— Теоретически да, а практически не рекомендуется, потому что последствия непредсказуемы.

— Даже так?

Максим усмехается по-доброму, подходит к ней и остановился так близко, что Настя чувствует запах его горьковатых духов с нотками кедра и чего-то морского.

— Не знаю, во что верить, всю свою жизнь я верил в цифры, договоры и факты, а вы приходите сюда с жабой. Это безумие! — он делает паузу, теребя запонку, — После вашего отвара мне впервые за полгода не снились кошмары. Сегодня я проснулся счастливым и отдохнувшим. Поэтому делайте что считаете нужным, варите свои зелья, разводите болото, но только без вреда для компании и чтобы никто не знал.

***

Два дня Настя не спит. Вернее, спит, но урывками, между варкой. Съёмная квартира в Марьиной Роще пропахла травами так, что соседка баба Зина спросила, не умер ли кто у неё. Настя сидит на кухне над маленькой спиртовкой и варит зелье, не просто отвар от мигрени, а настоящий приворот.

В медном котелке булькает тёмная жидкость. Настя сыпет по очереди щепотку багульника, собранного на растущей луне, жабий жир, Глаша пожертвовала три капли, обиженно квакая и отворачиваясь, три листа крапивы, собранной без перчаток, чтобы с болью, потому что приворот без боли не работает, и, самое главное, волос Максима Сергеевича, который она нашла на кресле в его кабинете, когда он выходил на минуту поговорить с курьером. Настя держит в ладони один короткий тёмный волосок, медленно опуская его в котелок.

Дядя Лёша сидит на холодильнике, свесив ноги в лаптях, и качает головой с таким видом, будто наступает конец света.

— Не делай этого, Настя! Приворот — это насилие над душой, он сам должен прийти к тебе, своими ногами, по своей воле.

— Он придёт сам, — отвечает Настя, помешивая зелье деревянной ложкой с выжженной руной. — Я просто чуть-чуть ускорю процесс, всего лишь лёгкий толчок.

— Бабка завещала тебе не торопиться! — говорит дядя Лёша, хмуря брови.

— Бабка умерла, дядь Лёш, а мне жить и любить. Я не хочу ждать десять лет, пока он заметит, что я не просто секретарша.

— А ты уверена, что он заметит именно тебя?

Настя не отвечает на вопрос, она внимательно смотрит, как зелье в котелке темнеет, а потом вдруг вспыхивает золотистым светом, словно летнее утро над болотом.

— Готово! Хороший цвет и правильный запах! — шепчет Настя, наливая зелье в маленький стеклянный флакон, который она берегла для особого случая.

Дядя Лёша вздыхает и укрывается веником.

***

На следующий день в офисе Настя ждёт подходящего случая, зелье лежит в кармане юбки, прижатое к бедру, сердце стучит так, что его, наверное, слышно в соседнем кабинете.

Но прежде чем она успевает сделать свой ход, в приёмную врываются Ленка с Верой. Они вышли с больничного злые, как две гадюки после спячки, которым не дали мышь на завтрак. Ленка в новой леопардовой кофте, Вера в своём вечном сером костюме, но в глазах у обеих горит огонь злобы.

— О, ведьма! — орёт Ленка с порога, не снижая голоса. — Жива ещё? А мы думали, тебя уже уволили за разведение болотных тварей. Или ты решила тут родить от всех по очереди?!

Вера подхватывает, словно вонзая нож под ребро:

— Смотри, у неё и крапива выросла, целый лес, в той кадке, которую мы ей подарили. Сама, наверное, из семян посадила прямо на рабочем месте. Скоро грибы выращивать начнёт! Рожея, вырожея!

Настя не отвечает, смирно сидит за своим столом, разбирая бумаги и делая вид, что ничего не слышит, но внутри всё кипит.

«Блин, — думает Настя. — Я могла бы сделать так, чтобы у Ленки выпали все волосы прямо в её леопардовую кофту, а Веру заговорить, чтобы она говорила по-китайски и не могла остановиться, но я не буду! Если они не заткнутся в ближайшие пять минут, то я за себя не ручаюсь».

Ленка видит, что Настя молчит, поэтому она подходит ещё ближе.

— Она на босса глаз положила, вон как смотрит на дверь. Думает, он её заметит. Ха! Три года Верка по нему сохнет и ничего, а эта с косой метлой да коровьими дойками из деревни приехала да губу раскатила!

— Может, она ему уже в штаны залезла? — вставляет Вера с ледяной улыбкой. — Ой, простите, в стол. У нас тут корпоративный этикет, а у неё деревенские нравы.

Настя медленно поднимает голову и смотрит на них по очереди долгим взглядом, который бабка называла «волчьим прищуром», приговаривая: «Если посмотришь так, то враг сам испугается и убежит».

Ленка и Вера, к своему удивлению, делают шаг назад, видя в глазах Насти что-то такое, от чего им обеим захотелось перекреститься. Но Настя не начинает колдовать, а просто улыбается самой обаятельной улыбкой, на которую только способна.

— Девочки, — говорит она ласково, — у вас слюна пузырится от злости, вы бы водички попили, говорят, она успокаивает нервную систему и цвет лица улучшает.

Ленка и Вера переглядываются от неожиданности, ведь они-то думали, что Настя заорёт или заплачет, а она улыбается. Жуткая деревенщина, даже ругаться не умеет! Они замолкают и уходят на свои рабочие места, шипя себе что-то под нос.

Вечером, когда офис почти опустел, Настя заходит в кабинет Максима с кофе, добавив три капли приворотного зелья, ровно столько, сколько нужно для лёгкого, ненавязчивого эффекта. «Как лёгкий ветерок», — говорила бабка. — «Не сдует, но заставит задуматься».