Хроники ОРКС. Планета Форго-3, первый рубеж. Том 1.
— А ты... неплоха... в защите... принцесса... — выдохнула Кристина с азартом. — Но долго... не продержишься... Я вижу... твой эфир... начинает... истончаться...
— Я продержусь ровно столько, сколько потребуется, — процедила Неферит сквозь зубы, уже без прежней лени. — В отличие от тебя, я не трачу энергию на бессмысленное махание кулаками. Каждое моё движение выверено и эффективно. Учись, пока я жива. Бесплатный урок.
И тогда Кристина сделала то, чего Неферит не ожидала.
Вместо того чтобы продолжить атаковать манекены, она резко сменила направление и бросилась прямо на Неферит. Её кулак полетел в лицо — не тренировочный, не замедленный, а настоящий. Неферит, не ожидав такого, на мгновение потеряла концентрацию. Барьер замерцал, истончился, пошёл трещинами. А Кристина, уже почти достав до Неферит, резко свернула — и ударила по ближайшему манекену. Её кулак прошёл сквозь ослабленный щит и задел плечо голографической фигуры.
Тренировочная система издала короткий, безжалостный сигнал: манекен поражён. Гражданский убит.
Кристина остановилась, с победной ухмылкой на лице. Жёлтые глаза сияли:
— Вот так. Отвлеклась на себя — потеряла цель. В реальном бою так нельзя. Ты должна защищать их, даже когда тебе самой угрожает опасность. Даже когда кажется, что враг идёт на тебя. Потому что враг может блефовать. Как я сейчас. Это была тактика, Неф. Не сила — тактика.
Неферит замерла. Её лицо сначала побледнело — даже губы потеряли цвет, — потом на высоких скулах вспыхнул румянец. Яркий, заметный даже в голубоватом свете арены. Фиолетовые глаза сузились в щёлочки, и в них загорелся такой синий огонь, что, казалось, воздух вокруг неё завибрировал. Хвост хлестнул по полу с такой силой, что одна из плиток тренировочного покрытия треснула. Эфир вокруг ладоней вспыхнул с новой силой — уже не защитный, а яростный, готовый атаковать.
— Ты... — ледяным голосом произнесла она, и каждое слово падало, как кусок льда в тишину, — ...ты меня обманула. Отвлекла разговором. Заставила защищаться. Притупила бдительность. А потом... — она резко выдохнула, и пар вырвался из её ноздрей, хотя в зале было не холодно, — ...это. Было. Подло.
Кристина пожала плечами, ничуть не смущаясь:
— Это была тактика. В реальном бою никто не будет играть честно. Геоиды уж точно. Ты думаешь, они будут стоять и ждать, пока ты создашь свой идеальный щит? Они будут атаковать тебя, твоих союзников, гражданских — всех одновременно. И ты должна быть готова. Ты умная, Неф. Очень умная. Но ты слишком самоуверенная. Слишком привыкла, что ты — самая опасная в комнате. И это тебя и погубило в твоём родном мире, и здесь может погубить. Я не хочу, чтобы это повторилось.
Неферит молчала несколько долгих секунд. Переваривала. Её хвост перестал хлестать воздух и медленно опустился. Эфир вокруг ладоней погас. На лицо медленно, словно нехотя, вернулось привычное надменное выражение. Но в глазах ещё тлел огонь. Кристина была права, она снова наступает на теже грабли.
— Хорошо, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал почти спокойно. Почти. — Я запомню этот урок. Запомню, что ты обманула меня, использовала моё доверие, нанесла удар в спину. — Она поправила волосы, заправив выбившуюся прядь за острое ухо. — Но знай: в следующий раз я буду готова. И ты пожалеешь, что научила меня этой уловке. Потому что я применю её против тебя. И ты проиграешь. Унизительно. При всех. Я запишу это на видео и отправлю Муо. Пусть порадуется.
Она развернулась и направилась к выходу — спина прямая, плечи расправлены, хвост гордо поднят.
— Эй, ты куда? Мы ещё не закончили! — крикнула Кристина в спину. — У нас ещё два захода!
— Я закончила, — бросила Неферит через плечо, не оборачиваясь. — Мне нужно обдумать новую тактику. И переварить тот факт, что меня только что переиграла гора мышц. Это требует уединения. И, возможно, небольшого количества выпивки. А ты... можешь дальше бить манекены. У тебя это хорошо получается. Почти как у начинающего новобранца. Тренируйся. Может, однажды ты станешь так же хороша, как я.
Дверь за ней закрылась с мягким шипением. Кристина осталась одна на арене, в окружении манекенов. Она покачала головой, усмехаясь:
— Вредная. Нереально вредная. Но толковая. — Она хрустнула кулаками. — Через месяц меня уделает. И ведь даже не извинится.
Поздним вечером — настолько поздним, что звёзды за панорамным окном, казалось, светили ярче обычного, — Неферит снова сидела в тактическом отсеке, поджав ноги. Она успела принять душ и теперь выглядела свежей и собранной, словно и не было нескольких изнурительных тренировок. Вокруг неё парили голограммы: карты, схемы, портреты. Она быстро набирала текст запроса для команды на Форго-3. Лицо было сосредоточенным, хвост нервно подрагивал — признак того, что мысли бежали быстрее, чем пальцы могли их записать.
Она отправила сообщение и откинулась на спинку, потирая виски. Тишина в отсеке была почти абсолютной — только мерное гудение двигателей и шорох её собственного дыхания. Она закрыла глаза и позволила себе минуту слабости — минуту, за которую никто не увидит и не осудит.
— Гладиатор... Надо же было до такого додуматься. Хотя... — она открыла глаза и посмотрела на голограмму арены, всё ещё парящую над столом, — ...если он действительно неуязвим, то на арене ему ничего не грозит. Разве что скука. Или излишнее внимание. Или удар по голове, который он даже не заметит. Ладно. Посмотрим, что они пришлют в ответ.
Она встала, подошла к панорамному окну. За ним — всё та же звёздная бесконечность. Равнодушная, холодная, вечная. Где-то там, за сотни световых лет, её новая команда. Люди — и не совсем люди, — которые почему-то приняли её. Надменную, колючую, невыносимую, высокомерную тварь. Которые не испугались её хвоста, её эфира, её прошлого. Которые смотрели на неё и видели не тирана, не чудовище, не монстра — а кого?
Она коснулась стекла кончиками когтей. Стекло было холодным — как звёзды, как космос, как её собственное сердце когда-то.
— Я не проиграю, — едва слышно произнесла она. — Не в этот раз. Даже если вы ведёте себя как идиоты. Даже если Вик машет мечом на арене как баран. И я. — она запнулась, подбирая слово, которое давалось ей труднее всего, — ...я все переиграю. Я достану этих каменных тварей! Они мне за все ответят.
Она фыркнула, качнула головой и вышла из отсека. Хвост плавно покачивался за её спиной — уже не напряжённо, а почти расслабленно. Завтра новый день. Новые тренировки. Новые данные.
Она будет готова. Теперь она всегда готова.
Глава 12. Ламия
Арена была огромна.
Овальное пространство, залитое палящим солнцем, напоминало чашу, вырезанную в теле города и заполненную утоптанным песком. Местами песок был тёмным — старые пятна крови, въевшиеся намертво, не поддавались ни метле, ни дождю. Они лежали слоями, как годовые кольца дерева, и каждый слой был чьей-то смертью. Вокруг, ярус за ярусом, громоздились зрительские скамьи, и сейчас все они были забиты до отказа. Десятки тысяч глоток ревели, свистели, топали ногами в едином, почти ритуальном ритме. Этот звук — низкий, утробный — был похож на дыхание исполинского зверя, который требовал пищи и был уверен, что скоро её получит. В воздухе стояла вонь пота, дешёвого вина, жареного мяса и крови. Аромат римских каникул, подумал бы кто-то с Земли. Аромат смерти, подумала бы она, если бы могла думать в такой ситуации.
В центре арены стояла Ламия.
Верхняя половина её тела была человеческой — стройной, с бледной кожей, покрытой испариной и грязью. Лицо, искажённое болью и усталостью, всё ещё хранило следы какой-то дикой, нездешней красоты — той, что бывает у существ, выросших вдали от городов. Острые уши подрагивали, улавливая рёв толпы. На скулах и висках поблёскивали несколько зелёных чешуек — они казались драгоценными камнями, вросшими прямо в плоть. Волосы, зелёные, спутанные, слипшиеся от крови, прилипли к вискам и щекам. Одежды не было никакой, только её собственная кожа, покрытая ссадинами и синяками, да редкие чешуйки, мерцающие в солнечном свете. Влажный блеск на лице — не то пот, не то слёзы, не то и то и другое сразу.
Но нижняя половина...
От талии тянулся длинный, мощный змеиный хвост. Когда-то он был прекрасен: тёмно-зелёная чешуя переливалась в лунном свете северных лесов, светлое брюхо мягко скользило по траве, послушное каждому движению. Она помнила, как плавала в горных реках, как обвивала стволы деревьев, как её хвост был её гордостью, её силой, её способом чувствовать мир. Теперь он был изрублен в нескольких местах. Удары мечей — тренировочных, тупых, потому что острые убили бы её слишком быстро, а толпа хотела зрелища, — рассекли чешую, обнажив бледную, кровоточащую плоть. Хвост, её главное оружие и опора, подрагивал от слабости, едва способный удержать её в вертикальном положении. Она тяжело опиралась на него, как на подгибающуюся колонну, и каждое движение отдавалось болью, пробегавшей по позвоночнику до самого затылка.
В дрожащих руках она сжимала ржавый, зазубренный меч, жалкое подобие оружия. Ей бросили его, чтобы продлить «зрелище», чтобы толпа насладилась её бессильными попытками защититься. Меч был тупым, как ложка, и таким же бесполезным. Напротив, тяжело дыша, но всё ещё полные сил, стояли трое гладиаторов в лёгкой броне. Они ухмылялись, поигрывая оружием, наслаждаясь затянувшейся «охотой». Один из них, самый высокий, время от времени делал ложные выпады, заставляя её вздрагивать, и смеялся — громко, лающе, и смех этот эхом отдавался от каменных стен. Двое других лениво переговаривались, обсуждая, кто нанесёт последний удар.
Толпа скандировала: «До-бей! До-бей! До-бей!»
Она не понимала, за что. Она просто ползла через лес. Просто собирала травы для бабушки. Просто была не такой, как они.
Главные ворота арены с грохотом открылись. Тяжёлые створки, окованные железом, разошлись в стороны, и в проёме, залитом солнечным светом, возникла высокая фигура. На мгновение толпа затихла — и взорвалась новым, ещё более оглушительным рёвом.
Вик.
Он стоял, щурясь от солнца, и его зелёные глаза — горящие даже при свете дня, как два изумрудных прожектора — были устремлены прямо на неё. Туника из грубой ткани, кожаные сандалии, никакого оружия. Он не нуждался в нём, и те, кто видел его бои, знали это. За спиной у него было уже двадцать пять побед, и ни одного поражения. Букмекеры принимали ставки не на то, выиграет ли он, а на то, сколько секунд продержится противник.
Ламия услышала новый, более громкий рёв. С трудом, превозмогая боль, она подняла голову. Её взгляд, затуманенный болью и отчаянием, наткнулся на фигуру в воротах. В глазах — зелёных, как и её волосы, как мох на северных камнях, но сейчас полных ужаса — мелькнуло обречённое понимание. Это конец. Свежий боец, чтобы добить её, обессиленную. Серебряный Меч. Тот, о ком шептались даже в камерах для смертников. Тот, кто голыми руками разрывал хищников. Тот, кто не проигрывает.
Она попыталась поднять ржавый меч. Рука дрожала так, что остриё чертило в воздухе бессмысленную дугу. С губ сорвался тихий, полный отчаяния стон:
— П-пожалуйста...
Она сама не знала, к кому обращается. К нему? К богам? К толпе, которая хотела её крови? К бабушке, которая осталась там, в деревне Змеиного Камня, и никогда не узнает, что случилось с её внучкой?
Вик медленно подошёл. Толпа затихала, чувствуя, что происходит что-то необычное. Знаменитый «Серебряный Меч», восходящая звезда арены, не спешил убивать. Обычно он расправлялся с противниками быстро, почти милосердно, как для гладиатора. А тут... он просто шёл. Медленно. И смотрел. Он остановился прямо перед ней, заслоняя собой палящее солнце, и посмотрел в глаза — прямо в эти зелёные, полные ужаса и слёз глаза. Она не знала, что он мог слышать её жалобный стон сквозь рёв восьмидесяти тысяч глоток. Но он слышал. Он слышал всё.
— Что ты сейчас сказала? — Его голос прозвучал низко, но без угрозы. Так спрашивают не палачи, а. следователи? Врачи? — Ты можешь говорить как люди?
Вику говорили, что такие, как она, — монстры. Звери в получеловеческом обличье, лишённые речи, движимые лишь инстинктами. Именно поэтому их бросали на арену: убивать чудовище — это не преступление, а развлечение. Ламии, гарпии, виверны — всех их приравнивали к животным. Так было удобно. Так было весело. Но вот она, израненная, дрожащая, смотрит на него и говорит. И в глазах её не звериная ярость, а человеческий ужас.
Ламия вздрогнула от звука его голоса — низкого, рокочущего, но странно спокойного. Он спрашивал, а не бил. Она судорожно сглотнула, пытаясь заговорить, но из пересохшего горла вырвался только хрип. Песок скрипел на зубах. Облизнула потрескавшиеся губы и попыталась снова:
— Я. я говорю... как вы... — Голос был тихим, надломленным, с непривычными интонациями, её родной язык был другим, лесным, певучим, но совершенно разборчивым. — Я не... не монстр... Пожалуйста...
Она попыталась отползти назад, но израненный хвост подвёл — она осела, едва не рухнув лицом в песок. Ржавый меч окончательно выпал из пальцев. По телу пробежала судорога.
— Меня... поймали... в лесу... Я просто... я из деревни... с севера... У нас там... озеро... и горы...
По щекам текли слёзы, оставляя светлые дорожки на грязной коже. Она смотрела на Вика снизу вверх — с ужасом, но и с крошечной, почти угасшей искрой надежды. Искрой, которая не гасла даже сейчас, после всего, что с ней сделали. Толпа вокруг продолжала реветь, требуя крови, но в её глазах был только этот странный гладиатор с горящими зелёными глазами, который почему-то не бил.
— Вы... вы ведь убьёте меня?.. — Голос сорвался на шёпот. — Я не хочу умирать... не так... не на потеху им...
Плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Она ждала удара, и всё в ней — каждая мышца, каждая чешуйка на хвосте — сжалось в ожидании боли. Она уже чувствовала эту боль, представляла её, прощалась с жизнью, которая только-только началась.
Вик выпрямился. Обвёл взглядом ревущие ярусы — эти тысячи лиц, искажённых жаждой крови, эти рты, разверстые в крике, — и в его зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на отвращение. Не к ней. К ним. К этому городу. К этой арене. К этой планете, вселенной, которая упорно превращала живое в мёртвое. Троих гладиаторов, застывших в недоумении. Небо над ареной — равнодушное, голубое, бесконечно далёкое. И, казалось, принял какое-то решение. Он заговорил негромко, словно в воздух, но так, что она услышала каждое слово:
— Так всё, с меня хватит этих потех. Два месяца я махал мечом, кланялся, улыбался и притворялся, что мне есть дело до этих крошечных существ, до их дурацкой политики. Информации я так и не нашёл толком, зато насмотрелся на то, как люди радуются чужой смерти. С меня хватит.
Затем он перевёл взгляд на неё и в зелёных глазах мелькнуло что-то, чего она не ожидала. Не жажда крови. Не презрение. Скорее... усталое сочувствие. Узнавание. Словно он смотрел на неё и видел не ламию, не зверя, не монстра — а кого-то, кого давно потерял.
— Жить хочешь?
Она замерла, не веря ушам. Глаза, всё ещё влажные от слёз, расширились. Губы задрожали.
— Жить?.. Я. да... да, хочу! — Она судорожно закивала, и в этом движении была вся её суть: отчаянная, животная, неистребимая жажда жизни. — Пожалуйста... я сделаю всё... только не убивайте... я отработаю... я помогу... я умею плавать... и травы знаю... и...
Она попыталась приподняться, опираясь на дрожащие руки. Израненный хвост снова подвёл — она вскрикнула от боли и осела обратно на песок. Из глубокого пореза на хвосте сочилась тёмная кровь, смешиваясь с песком в грязную кашицу. Кровь была гуще человеческой, медленнее сворачивалась, и это пугало её ещё больше.
Толпа загудела недоумённо — они ждали зрелища, а не разговоров. Послышались первые недовольные выкрики, свист. «Чего он ждёт?!», «Бей тварь!», «Серебряный Меч, ты что, струсил?!». Один из троих гладиаторов, тот самый высокий, нетерпеливо переступил с ноги на ногу, и его меч описал в воздухе короткую дугу.
— Они... они говорили, что я чудовище... что такие, как я, не заслуживают... — Она замолчала, захлёбываясь рыданием. Грудь вздымалась и опускалась, каждое слово давалось с трудом. — Но я не чудовище... я. из деревни Змеиного Камня... это на севере, у подножия гор... там ещё озеро с голубой водой... я просто... я не хотела никому зла... — слова путались, мешались со слезами.
Она подняла на Вика взгляд — и в этом взгляде была такая обнажённая, такая беззащитная мольба, что любой, кто ещё оставался человеком, дрогнул бы.
— Вы... вы другой? Вы не такой, как они?..
По лицу Вика медленно расползлась ухмылка — зловещая, пугающая, но адресованная почему-то не ей, а кому-то невидимому, словно он смеялся над самим мирозданием, приведшим его на эту арену. Это была та самая ухмылка, которую так боялись его враги и так любила Кристина. Ухмылка существа, которое знает, что сейчас произойдёт что-то очень, очень плохое. А затем он наклонился чуть ближе и заговорил — тихо, так, чтобы никто, кроме неё, не услышал:
— О, детка, я вообще не такой. А теперь слушай внимательно, потому что второй раз я повторять не буду. Ты должна встать. Я сделаю вид, что нападаю на тебя, а ты в этот момент из последних сил ползи к главному выходу. Быстро, как только можешь. Не оборачивайся и не думай о том, что должно произойти позади тебя. Делай всё, как я скажу, и, возможно, к вечеру ты ещё будешь жива.
Ламия смотрела на него огромными глазами. Ужас мешался в них с проблеском понимания. Она судорожно сглотнула.
— Ползти... к выходу... не оборачиваться... — Она повторяла его слова как молитву, как заклинание, которое могло спасти её.
Медленно кивнула, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле. Пальцы впились в окровавленный песок, собирая остатки сил. Хвост болезненно пульсировал в местах порезов, но она заставила себя приподняться, опираясь на руки. Мышцы дрожали от напряжения, по лицу градом катился пот, смешанный со слезами.
— Я. я попробую... Я сделаю, как ты скажешь...
Быстрый взгляд в сторону главных ворот арены — далеко, очень далеко для её израненного тела. Метров пятьдесят, а может, и все сто. Для здоровой ламии — мгновение. Для неё сейчас — вечность. Но в глазах теперь горела не только боль, там зажглась отчаянная, упрямая решимость. Она уже не думала, шоу это или он говорит правду. Ей просто хотелось верить, что это её шанс. Единственный. Последний. Она перевела взгляд обратно на Вика и едва заметно, одними губами, прошептала:
— Спасибо... кто бы ты ни был...
Толпа ревела. Гладиаторы начинали проявлять нетерпение. Высокий сделал шаг вперёд, поигрывая мечом, и его тень упала на песок рядом с ней.
— Эй, Серебряный! Чего застыл? Добивай тварь, народ ждёт! Или мне самому это сделать? У меня, знаешь ли, тоже график!
Ламия вздрогнула от его голоса, но не отвела взгляда от Вика. Она ждала его сигнала. Единственного шанса. Её сердце билось где-то в горле, заглушая рёв толпы.
— Давай!
И Вик прыгнул — высоко, немыслимо высоко для человека, взмывая над ареной, как снаряд, выпущенный из катапульты. На долю секунды он завис в воздухе, чёрный силуэт на фоне ослепительного солнца, и затем с невероятной силой ударил в землю.
Импульс — невидимая, сокрушительная волна — ушёл в песок. Земля вздрогнула так, что зрители на нижних ярусах попадали со скамей. Каменные плиты под трибунами треснули, выпустив облака пыли. Взметнулась гигантская туча песка и пыли, заволакивая арену серым облаком. На мгновение наступила тишина — а потом толпа взорвалась криками ужаса и восторга.
Ламия рванулась вперёд.
Израненный хвост оттолкнулся от песка с силой отчаяния, посылая её тело вперёд. Каждое движение отдавалось острой болью в изрубленной плоти, но она стискивала зубы и ползла, быстро, как только могла. Позади гремело: удары, звон оружия, чьи-то проклятия, крики боли и хруст костей. Кажется, кто-то из гладиаторов попытался её догнать и наткнулся на кулак Вика. Толпа взрывалась то восторженным рёвом, то испуганными воплями. Но она не оборачивалась.
Пыль оседала на голой спине, на спутанных зелёных волосах, забивалась в раны. Она не чувствовала этого. Только животный страх и странное, почти невероятное чувство: надежду. Надежду, которая была страшнее страха, потому что, если она не оправдается — это будет конец.
Впереди уже маячили очертания главных ворот, массивных, окованных железом. Ещё несколько мучительных метров. Руки дрожали, хвост почти не слушался. Она стиснула зубы, волоча непослушное тело вперёд, оставляя на песке кровавый след. След, который, возможно, будет последним, что от неё останется.
«Не оборачивайся... не думай... делай, как он сказал...»
Внезапно мимо неё что-то пронеслось — огромное, быстрое, как разъярённый бык. Лязг металла. Крики. Ворота содрогнулись от удара, и снова взметнулась пыль, заволокшая всё вокруг. Она услышала, как кто-то из стражников завопил, и голос оборвался.
Она закашлялась, прижимаясь к песку, прикрывая голову руками. В ушах звенело. Ничего не было видно. Только серое облако, крики и этот ужасный, непрекращающийся звон.
И вдруг — прикосновение. Кто-то схватил её за руку.
Она едва не закричала, но голос пропал.
— Это я. Ты должна обнять меня как можно крепче и обвить своим хвостом. Быстро. У нас нет времени.
Голос Вика пробился сквозь шум, как луч света сквозь пыль. Она дёрнулась — и замерла, узнав. Сердце пропустило удар.
Не раздумывая больше ни секунды, она бросилась вперёд. Руки обхватили его за шею, пальцы — ослабевшие, дрожащие — сцепились в замок. Израненный хвост, повинуясь скорее инстинкту, чем воле, обвился вокруг его торса. Не слишком сильно, чтобы не мешать, но достаточно крепко, чтобы удержаться. Чешуя скользнула по грубой ткани туники, оставляя кровавый след.
Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как бешено колотится её сердце — так быстро, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. От него пахло песком, потом и чем-то ещё — странным, незнакомым, металлическим. Запах чего-то немыслимого. Запах силы. Её лицо уткнулось в изгиб его шеи.
— Я. я держусь... — прошептала она едва слышно. — Держусь...
А потом мир сорвался с места.
Первый прыжок вынес их из пылевого облака прямо в тёмный зев прохода, ведущего с арены. Ламия почувствовала, как её тело прижало к его груди силой ускорения. Ветер ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Где-то сзади мелькали фигуры стражников — они что-то кричали, размахивали оружием, но их голоса тонули в свисте воздуха, оставались позади, исчезали. Один из них метнул копьё, но оно пролетело мимо, даже не задев.
Второй прыжок — и они взмыли вверх.
У Ламии перехватило дыхание. Она распахнула глаза и увидела то, чего не ожидала увидеть никогда в жизни: арена оставалась внизу, уменьшаясь, превращаясь в игрушечную чашу, заполненную муравьиной толпой. А вокруг расстилался Вектрополь — бесконечное море красных черепичных крыш, золотящихся в лучах заходящего солнца. Акведуки тянулись через весь город, форум блестел мрамором, Колоссеум возвышался над всем этим, как гигантская корона. Она никогда не видела города с такой высоты. Она вообще не думала, что можно увидеть город с такой высоты и остаться в живых.
Приземление. Мягкое, пружинистое — Вик погасил удар ногами, и они уже неслись по крышам, перепрыгивая с одной на другую. Черепица крошилась под его ступнями, осыпаясь в переулки, но он не останавливался ни на секунду. Прыжок. Полёт. Снова приземление. Ритм его движений был как удары огромного сердца — мощный, ровный, неумолимый. Переулки, площади, рынки — всё мелькало внизу, сливаясь в пёструю ленту.
Ламия обнимала его изо всех сил, вцепившись пальцами в ткань его туники. Хвост, израненный и слабый, всё ещё обвивал его торс — она боялась разжать объятия даже на секунду. Голая кожа, покрытая ссадинами и кровоподтёками, прижималась к грубой ткани. Она чувствовала жар его тела, и этот жар странно успокаивал — посреди всего этого безумия, полёта, криков позади.
Ветер холодил обнажённое тело. Она никогда не была так уязвима — без одежды, без защиты, без всего, что могло бы скрыть её наготу и её природу. Но в этой бешеной скачке не осталось места для стыда. Только он, его руки — стальные, но держащие её крепко и бережно, — и бесконечное небо над головой. Небо, которое из голубого превращалось в оранжевое, а потом — в пурпурное.
Она рискнула поднять взгляд. Его лицо: сосредоточенное, жёсткое. Зелёные глаза смотрели вперёд, высматривая путь. Челюсти сжаты. Он не смотрел на неё, и она была благодарна за это — благодарна, что он не видит её слёз, её грязи, её жалкой, беспомощной наготы. Он просто делал своё дело. Спасал её.