Хроники "ОРКС". Том 1

— Я. я говорю... как вы... — Голос был тихим, надломленным, с непривычными интонациями, её родной язык был другим, лесным, певучим, но совершенно разборчивым. — Я не... не монстр... Пожалуйста...

Она попыталась отползти назад, но израненный хвост подвёл — она осела, едва не рухнув лицом в песок. Ржавый меч окончательно выпал из пальцев. По телу пробежала судорога.

— Меня... поймали... в лесу... Я просто... я из деревни... с севера... У нас там... озеро... и горы...

По щекам текли слёзы, оставляя светлые дорожки на грязной коже. Она смотрела на Вика снизу вверх — с ужасом, но и с крошечной, почти угасшей искрой надежды. Искрой, которая не гасла даже сейчас, после всего, что с ней сделали. Толпа вокруг продолжала реветь, требуя крови, но в её глазах был только этот странный гладиатор с горящими зелёными глазами, который почему-то не бил.

— Вы... вы ведь убьёте меня?.. — Голос сорвался на шёпот. — Я не хочу умирать... не так... не на потеху им...

Плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Она ждала удара, и всё в ней — каждая мышца, каждая чешуйка на хвосте — сжалось в ожидании боли. Она уже чувствовала эту боль, представляла её, прощалась с жизнью, которая только-только началась.

Вик выпрямился. Обвёл взглядом ревущие ярусы — эти тысячи лиц, искажённых жаждой крови, эти рты, разверстые в крике, — и в его зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на отвращение. Не к ней. К ним. К этому городу. К этой арене. К этой планете, вселенной, которая упорно превращала живое в мёртвое. Троих гладиаторов, застывших в недоумении. Небо над ареной — равнодушное, голубое, бесконечно далёкое. И, казалось, принял какое-то решение. Он заговорил негромко, словно в воздух, но так, что она услышала каждое слово:

— Так всё, с меня хватит этих потех. Два месяца я махал мечом, кланялся, улыбался и притворялся, что мне есть дело до этих крошечных существ, до их дурацкой политики. Информации я так и не нашёл толком, зато насмотрелся на то, как люди радуются чужой смерти. С меня хватит.

Затем он перевёл взгляд на неё и в зелёных глазах мелькнуло что-то, чего она не ожидала. Не жажда крови. Не презрение. Скорее... усталое сочувствие. Узнавание. Словно он смотрел на неё и видел не ламию, не зверя, не монстра — а кого-то, кого давно потерял.

— Жить хочешь?

Она замерла, не веря ушам. Глаза, всё ещё влажные от слёз, расширились. Губы задрожали.

— Жить?.. Я. да... да, хочу! — Она судорожно закивала, и в этом движении была вся её суть: отчаянная, животная, неистребимая жажда жизни. — Пожалуйста... я сделаю всё... только не убивайте... я отработаю... я помогу... я умею плавать... и травы знаю... и...

Она попыталась приподняться, опираясь на дрожащие руки. Израненный хвост снова подвёл — она вскрикнула от боли и осела обратно на песок. Из глубокого пореза на хвосте сочилась тёмная кровь, смешиваясь с песком в грязную кашицу. Кровь была гуще человеческой, медленнее сворачивалась, и это пугало её ещё больше.

Толпа загудела недоумённо — они ждали зрелища, а не разговоров. Послышались первые недовольные выкрики, свист. «Чего он ждёт?!», «Бей тварь!», «Серебряный Меч, ты что, струсил?!». Один из троих гладиаторов, тот самый высокий, нетерпеливо переступил с ноги на ногу, и его меч описал в воздухе короткую дугу.

— Они... они говорили, что я чудовище... что такие, как я, не заслуживают... — Она замолчала, захлёбываясь рыданием. Грудь вздымалась и опускалась, каждое слово давалось с трудом. — Но я не чудовище... я. из деревни Змеиного Камня... это на севере, у подножия гор... там ещё озеро с голубой водой... я просто... я не хотела никому зла... — слова путались, мешались со слезами.

Она подняла на Вика взгляд — и в этом взгляде была такая обнажённая, такая беззащитная мольба, что любой, кто ещё оставался человеком, дрогнул бы.

— Вы... вы другой? Вы не такой, как они?..

По лицу Вика медленно расползлась ухмылка — зловещая, пугающая, но адресованная почему-то не ей, а кому-то невидимому, словно он смеялся над самим мирозданием, приведшим его на эту арену. Это была та самая ухмылка, которую так боялись его враги и так любила Кристина. Ухмылка существа, которое знает, что сейчас произойдёт что-то очень, очень плохое. А затем он наклонился чуть ближе и заговорил — тихо, так, чтобы никто, кроме неё, не услышал:

— О, детка, я вообще не такой. А теперь слушай внимательно, потому что второй раз я повторять не буду. Ты должна встать. Я сделаю вид, что нападаю на тебя, а ты в этот момент из последних сил ползи к главному выходу. Быстро, как только можешь. Не оборачивайся и не думай о том, что должно произойти позади тебя. Делай всё, как я скажу, и, возможно, к вечеру ты ещё будешь жива.

Ламия смотрела на него огромными глазами. Ужас мешался в них с проблеском понимания. Она судорожно сглотнула.

— Ползти... к выходу... не оборачиваться... — Она повторяла его слова как молитву, как заклинание, которое могло спасти её.

Медленно кивнула, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле. Пальцы впились в окровавленный песок, собирая остатки сил. Хвост болезненно пульсировал в местах порезов, но она заставила себя приподняться, опираясь на руки. Мышцы дрожали от напряжения, по лицу градом катился пот, смешанный со слезами.

— Я. я попробую... Я сделаю, как ты скажешь...

Быстрый взгляд в сторону главных ворот арены — далеко, очень далеко для её израненного тела. Метров пятьдесят, а может, и все сто. Для здоровой ламии — мгновение. Для неё сейчас — вечность. Но в глазах теперь горела не только боль, там зажглась отчаянная, упрямая решимость. Она уже не думала, шоу это или он говорит правду. Ей просто хотелось верить, что это её шанс. Единственный. Последний. Она перевела взгляд обратно на Вика и едва заметно, одними губами, прошептала:

— Спасибо... кто бы ты ни был...

Толпа ревела. Гладиаторы начинали проявлять нетерпение. Высокий сделал шаг вперёд, поигрывая мечом, и его тень упала на песок рядом с ней.

— Эй, Серебряный! Чего застыл? Добивай тварь, народ ждёт! Или мне самому это сделать? У меня, знаешь ли, тоже график!

Ламия вздрогнула от его голоса, но не отвела взгляда от Вика. Она ждала его сигнала. Единственного шанса. Её сердце билось где-то в горле, заглушая рёв толпы.

— Давай!

И Вик прыгнул — высоко, немыслимо высоко для человека, взмывая над ареной, как снаряд, выпущенный из катапульты. На долю секунды он завис в воздухе, чёрный силуэт на фоне ослепительного солнца, и затем с невероятной силой ударил в землю.

Импульс — невидимая, сокрушительная волна — ушёл в песок. Земля вздрогнула так, что зрители на нижних ярусах попадали со скамей. Каменные плиты под трибунами треснули, выпустив облака пыли. Взметнулась гигантская туча песка и пыли, заволакивая арену серым облаком. На мгновение наступила тишина — а потом толпа взорвалась криками ужаса и восторга.

Ламия рванулась вперёд.

Израненный хвост оттолкнулся от песка с силой отчаяния, посылая её тело вперёд. Каждое движение отдавалось острой болью в изрубленной плоти, но она стискивала зубы и ползла, быстро, как только могла. Позади гремело: удары, звон оружия, чьи-то проклятия, крики боли и хруст костей. Кажется, кто-то из гладиаторов попытался её догнать и наткнулся на кулак Вика. Толпа взрывалась то восторженным рёвом, то испуганными воплями. Но она не оборачивалась.

Пыль оседала на голой спине, на спутанных зелёных волосах, забивалась в раны. Она не чувствовала этого. Только животный страх и странное, почти невероятное чувство: надежду. Надежду, которая была страшнее страха, потому что, если она не оправдается — это будет конец.

Впереди уже маячили очертания главных ворот, массивных, окованных железом. Ещё несколько мучительных метров. Руки дрожали, хвост почти не слушался. Она стиснула зубы, волоча непослушное тело вперёд, оставляя на песке кровавый след. След, который, возможно, будет последним, что от неё останется.

«Не оборачивайся... не думай... делай, как он сказал...»

Внезапно мимо неё что-то пронеслось — огромное, быстрое, как разъярённый бык. Лязг металла. Крики. Ворота содрогнулись от удара, и снова взметнулась пыль, заволокшая всё вокруг. Она услышала, как кто-то из стражников завопил, и голос оборвался.

Она закашлялась, прижимаясь к песку, прикрывая голову руками. В ушах звенело. Ничего не было видно. Только серое облако, крики и этот ужасный, непрекращающийся звон.

И вдруг — прикосновение. Кто-то схватил её за руку.

Она едва не закричала, но голос пропал.

— Это я. Ты должна обнять меня как можно крепче и обвить своим хвостом. Быстро. У нас нет времени.

Голос Вика пробился сквозь шум, как луч света сквозь пыль. Она дёрнулась — и замерла, узнав. Сердце пропустило удар.

Не раздумывая больше ни секунды, она бросилась вперёд. Руки обхватили его за шею, пальцы — ослабевшие, дрожащие — сцепились в замок. Израненный хвост, повинуясь скорее инстинкту, чем воле, обвился вокруг его торса. Не слишком сильно, чтобы не мешать, но достаточно крепко, чтобы удержаться. Чешуя скользнула по грубой ткани туники, оставляя кровавый след.

Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как бешено колотится её сердце — так быстро, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. От него пахло песком, потом и чем-то ещё — странным, незнакомым, металлическим. Запах чего-то немыслимого. Запах силы. Её лицо уткнулось в изгиб его шеи.

— Я. я держусь... — прошептала она едва слышно. — Держусь...

А потом мир сорвался с места.

Первый прыжок вынес их из пылевого облака прямо в тёмный зев прохода, ведущего с арены. Ламия почувствовала, как её тело прижало к его груди силой ускорения. Ветер ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Где-то сзади мелькали фигуры стражников — они что-то кричали, размахивали оружием, но их голоса тонули в свисте воздуха, оставались позади, исчезали. Один из них метнул копьё, но оно пролетело мимо, даже не задев.

Второй прыжок — и они взмыли вверх.

У Ламии перехватило дыхание. Она распахнула глаза и увидела то, чего не ожидала увидеть никогда в жизни: арена оставалась внизу, уменьшаясь, превращаясь в игрушечную чашу, заполненную муравьиной толпой. А вокруг расстилался Вектрополь — бесконечное море красных черепичных крыш, золотящихся в лучах заходящего солнца. Акведуки тянулись через весь город, форум блестел мрамором, Колоссеум возвышался над всем этим, как гигантская корона. Она никогда не видела города с такой высоты. Она вообще не думала, что можно увидеть город с такой высоты и остаться в живых.

Приземление. Мягкое, пружинистое — Вик погасил удар ногами, и они уже неслись по крышам, перепрыгивая с одной на другую. Черепица крошилась под его ступнями, осыпаясь в переулки, но он не останавливался ни на секунду. Прыжок. Полёт. Снова приземление. Ритм его движений был как удары огромного сердца — мощный, ровный, неумолимый. Переулки, площади, рынки — всё мелькало внизу, сливаясь в пёструю ленту.

Ламия обнимала его изо всех сил, вцепившись пальцами в ткань его туники. Хвост, израненный и слабый, всё ещё обвивал его торс — она боялась разжать объятия даже на секунду. Голая кожа, покрытая ссадинами и кровоподтёками, прижималась к грубой ткани. Она чувствовала жар его тела, и этот жар странно успокаивал — посреди всего этого безумия, полёта, криков позади.

Ветер холодил обнажённое тело. Она никогда не была так уязвима — без одежды, без защиты, без всего, что могло бы скрыть её наготу и её природу. Но в этой бешеной скачке не осталось места для стыда. Только он, его руки — стальные, но держащие её крепко и бережно, — и бесконечное небо над головой. Небо, которое из голубого превращалось в оранжевое, а потом — в пурпурное.

Она рискнула поднять взгляд. Его лицо: сосредоточенное, жёсткое. Зелёные глаза смотрели вперёд, высматривая путь. Челюсти сжаты. Он не смотрел на неё, и она была благодарна за это — благодарна, что он не видит её слёз, её грязи, её жалкой, беспомощной наготы. Он просто делал своё дело. Спасал её.

Город проносился внизу. Мелькали улицы, площади, акведуки. Где-то кричали люди, показывали пальцами, но Вик был слишком быстр. Они уже на окраине, где крыши становились ниже, а улицы — уже. Последний прыжок с последнего дома и они полетели над городской стеной. Ламия увидела внизу ров, заполненный мутной водой, стражников на башнях, которые даже не успели поднять головы. Один из них всё-таки заметил тень и выстрелил из лука, но стрела осталась где-то далеко позади.

А потом — простор.

Прерия раскинулась под ними — бесконечное море высокой травы, колышущейся под вечерним ветром. Солнце садилось, окрашивая небо в пурпур и оранжевый. Золотистые стебли отливали розовым. Где-то далеко темнела полоска леса, а ещё дальше — скалы, знакомые Вику так же хорошо, как собственное дыхание. Скалы, где ждали двое тех, кто станет её новыми... кем? Она ещё не знала.

Он снова оттолкнулся от земли, и они полетели над этим золотисто-зелёным простором. Боль в израненном хвосте пульсировала в такт его прыжкам. Ламия стискивала зубы, но не произносила ни звука. Она боялась, что если заговорит, если напомнит о себе, это странное спасение оборвётся, и она снова окажется на песке, под рёв толпы. Что это всё окажется сном, прекрасным и жестоким, и она проснётся в камере, в цепях, в ожидании смерти.

Она закрыла глаза и просто слушала. Ветер. Ритм прыжков. Его дыхание — ровное, спокойное, словно он не нёс на себе взрослую ламию с тяжёлым змеиным хвостом, а просто совершал вечернюю пробежку. Словно это было для него обычным делом — вырывать кого-то из лап смерти и уносить через прерию. Может, так и было. Может, он делал это раньше. Может, он делал это всегда.

И где-то глубоко внутри, под слоями ужаса, боли и неверия, зарождалось крошечное, робкое чувство.

Она не знала, кто он и зачем это делает. Не знала, что ждёт её. Не знала, будет ли она снова в цепях или на свободе. Но сейчас, в сгущающихся сумерках, уносясь прочь от города, который чуть не стал её могилой, она позволила себе поверить: возможно, это ещё не конец. Возможно, это только начало.

Слёзы снова потекли по щекам — беззвучно, без рыданий. Просто влага, смешанная с пылью, оставляющая дорожки на грязной коже. Она уткнулась лицом в его плечо и прошептала одними губами, сама не зная кому — ему, богам, судьбе, бабушке, которая осталась там, на севере, и никогда не узнает:

— Спасибо... спасибо...

Ночь опускалась на прерию. Первые звёзды загорались на востоке — те самые, чужие и холодные, которые она видела над своей деревней на севере. Там, у Змеиного Камня, она лежала на траве и считала их, загадывая желания. Теперь она летела под ними, и желание у неё было только одно.