История с амулетом

Предисловие

Посвящается доктору Уоллису Баджу из Британского музея в знак скромной благодарности за его неизменную доброту и помощь в создании этой книги.

Глава первая. Псаммиад

Жили-были четверо детей, два брата и две сестры. Они проводили летние каникулы в белом домике, удачно расположенном между песчаным и гравийным карьерами, и однажды им посчастливилось найти в карьере странное существо. У существа были глаза на вытягивающихся стебельках, как у улитки; уши его напоминали уши летучей мыши; его круглое, как у паука, тело покрывал густой мягкий мех, а лапы смахивали на обезьяньи. Существо заявило детям (которых звали Сирил, Роберт, Антея и Джейн), что оно – псаммиад, или песчаный эльф. Псаммиад был очень старым, почти таким же старым, как наш мир. Тысячи лет он провел, закопавшись в песок, но сохранил свой волшебный талант – способность давать людям все, что они пожелают. Как вы знаете, все эльфы такое умеют.

Обнаружив, что все, что ни попросишь, сбывается, Сирил, Роберт, Антея и Джейн почему-то никак не могли придумать толковые пожелания, а то, чего они желали, не всегда приводило к добру. В конце концов дети угодили в «кошмарный переплет», по выражению Роберта, и псаммиад согласился помочь им выбраться из передряги в обмен на обещание никогда-никогда больше не беспокоить его пожеланиями. Еще он попросил никому о нем не рассказывать, потому что не хотел больше потакать людским капризам.

Расставаясь, Антея вежливо сказала:

– Хотелось бы мне, чтобы мы когда-нибудь увиделись снова.

Псаммиада тронуло такое проявление дружбы, и он, так уж и быть, исполнил напоследок пожелание девочки. Книга о приключениях братьев, сестер и песчаного эльфа называется «Пятеро детей и нечто» и заканчивается следующими раздражающими словами: «Дети, конечно, увидели псаммиада снова, но не в этой истории. И встретили они его не в щебеночном карьере, а в совсем, совсем, совсем другом месте. А именно… Но больше я ничего не скажу».

Почему же тогда я оборвала рассказ на самом интересном месте? Да потому, что мне не удалось точно выяснить, когда и где дети снова встретились с псаммиадом. Конечно, я знала, что они встретятся, ведь песчаный эльф всегда держал свое слово, и если он говорил, что некое событие произойдет, оно непременно происходило. Не в пример людям, рассказывающим, какая погода будет в следующий четверг в Лондоне, на южном побережье и на Ла-Манше!

Летние каникулы, во время которых был найден псаммиад и исполнялись желания, братья и сестры замечательно провели в деревне и очень надеялись вернуться туда следующим летом. Их зимние каникулы были отмечены чудесными событиями, описанными в книжке «Феникс и ковер». Потеря этих двух сокровищ – и Феникса, и ковра – повергла бы братьев и сестер в отчаяние, если бы не радужная надежда на каникулы за городом. Они чувствовали (и у них действительно были все основания так думать), что в мире полно чудес, а они относятся к числу тех людей, которым вечно везет на удивительные события. Поэтому они с нетерпением ждали летних каникул, но, когда занятия в школе кончилось, все их надежды пошли прахом.

Отцу пришлось отправиться в Маньчжурию, чтобы писать новости о войне для скучной газеты, в которой он работал… Кажется, она называлась «Дейли Беллоуэр». А мама, бедная дорогая мама, уехала на Мадейру, потому что тяжело заболела. И Ягненок, самый младший братик, уехал с ней. А тетя Эмма (мамина сестра) неожиданно вышла замуж за дядю Реджинальда (папиного брата) и они уехали проводить медовый месяц в Китай. Как вы знаете, Китай слишком далеко, чтобы получить приглашение провести там каникулы, как бы ни любили тетя и дядя своих племянников. Вот почему старших детей оставили на попечение старой няни, которая жила на Фицрой-стрит, недалеко от Британского музея, и, хотя няня всегда была очень добра к своим воспитанникам и баловала их гораздо больше, чем баловало бы большинство взрослых, дети чувствовали себя совершенно несчастными.

Когда отец отбыл со всеми своими чемоданами, саквояжами, ружьями, одеялами и алюминиевой аптечкой, дрогнули даже самые стойкие сердца, а девочки вовсе не выдержали и разрыдались в объятиях друг друга. Мальчики же, глядя в высокие мрачные окна гостиной, пытались притвориться, что мужчины не так глупы, чтобы плакать.

Надеюсь, вы заметили, что у детей хватило мужества крепиться, пока отец не уехал; они знали, что у папы и без того достаточно причин для огорчения. Но, когда кэб исчез из виду, все почувствовали себя так, будто за всю жизнь не проронили ни слезинки и теперь просто умрут, если не заплачут. И они заплакали.

Чай, к которому подали креветки и кресс-салат, немного взбодрил четверку. Кресс-салат был разложен в виде живой изгороди вокруг толстой стеклянной солонки – дети никогда еще не видели такой сервировки. И все равно трапеза получилась невеселой.

После чая Антея поднялась в комнату, которая раньше принадлежала отцу, поняла, как ужасно, что его там нет, вспомнила, что с каждой минутой он все дальше и дальше отсюда и все ближе и ближе к пушкам русских, и заплакала снова. Потом она подумала о матери, больной и одинокой. Возможно, в этот самый момент маме хотелось, чтобы ее маленькая девочка сделала ей на голову компресс с одеколоном и приготовила чашку чая… При мысли об этом Антея заплакала пуще прежнего. Но потом она вспомнила, что в ночь перед отъездом мама сказала, что Антея – старшая из двух сестер и должна подбадривать остальных, и все такое прочее. Девочка перестала плакать и задумалась. Когда же поняла, что больше думать не в силах, она умылась, причесалась и спустилась к остальным, изо всех сил стараясь выглядеть так, словно никогда в жизни не слышала даже слова «плакать».

В гостиной царило кромешное уныние, и делу ничуть не помогало то, что Роберт коротал время, дергая Джейн за волосы – не сильно, а так, любя.

– Послушайте, – сказала Антея. – Давайте устроим совет старейшин.

Это выражение напомнило братьям и сестрам тот ужасный день, когда Сирил неосторожно пожелал, чтобы в Англии водились индейцы – и благодаря псаммиаду они появились. А еще слова «совет старейшин» напомнили детям об их прошлогодних летних каникулах, и все застонали, думая о белом доме с прекрасным, хоть и запущенным, садом, где росли поздние розы, астры, ноготки, резеда и пушистая спаржа. Кто-то хотел разбить там фруктовый сад, но теперь участок представлял собой, как сказал отец, «пять акров чертополоха, населенных призраками молодых вишневых деревьев». Дети подумали о виде на долину, где печи для обжига извести в лучах солнца напоминали дворцы Аладдина, о своем личном песчаном карьере, окаймленном желтоватой травой и бледными дикими цветами на тонких стеблях, о маленьких дырочках в откосе, играющих роль парадных дверей для береговых ласточек. Еще дети подумали о вольном свежем воздухе, пахнущем тимьяном и шиповником, об ароматах древесного дыма, которым веяло из коттеджей на проселочной дороге… Потом они оглядели душную гостиную старой няни, и Джейн выразила всеобщее мнение, воскликнув:

– О, как же здесь все по-другому!

Она попала в точку. Старая няня имела обыкновение сдавать комнаты, пока отец не поручил ей заботу о детях, поэтому здесь все было обставлено «для сдачи внаем». Очень странно, но комнаты «для сдачи внаем» всегда обставляются не так, как для себя.

В гостиной висели тяжелые темно-красные шторы – того цвета, на котором кровь не оставляет пятен, под шторами скрывался грубый кружевной тюль. Ковер был немыслимой фиолетово-желтой расцветки, если не считать коричневых клееночных заплаток, стыдливо прикрывающих проплешины. Камин украшали аляповатые гипсовые завитушки и дешевая позолота. Еще в комнате имелись: огромный шифоньер (попросту говоря, буфет) с неимоверно лоснящимися боками и сломанным замком; разнокалиберная (ввиду чрезмерной для такого небольшого помещения многочисленности) толпа стульев, укрытых вышитыми накидками, которые вечно соскальзывали с покатых сидений и собирали пыль с ковра; обеденный стол с грязновато-зеленой скатертью (ее во всех направлениях пересекали, как окопы на поле боя, оранжевые полоски швов); необъятное зеркало, отражавшее всех уродами вне зависимости от реальной степени красоты; каминная полка, обтянутая кошмарным темно-бордовым плюшем с шерстяной бахромой; обычные полочки, где приют нашла одна лишь пыль; а также пугающего обличья настенные часы, похожие на мраморную гробницу, в коей больше века догнивал усопший часовой механизм. Интерьер ничуть не украшали разноцветные стеклянные вазы, ни разу не видевшие цветов, и разноцветный тамбурин, на котором никто никогда не играл. На стенах висели гравюры в кленовых рамках – портрет королевы, «Здание парламента», «Равнины небес» и «Возвращение дровосека». В гостиной имелись всего две книги – справочник «Брэдшоу»[1] от декабря прошлого года и один том «Комментариев к фессалоникийцам» Пламриджа. Больше я не могу останавливаться на этой болезненной теме. Как правильно заметила Джейн, здесь все было совсем по-другому.

– Давайте устроим совет старейшин, – снова предложила Антея.

– Зачем? – спросил Сирил, зевая.

– Не о чем тут совещаться, – сказал Роберт, с несчастным видом пиная ножку стола.

– Я не хочу играть в совет, – проворчала Джейн.

Антея очень постаралась не рассердиться, и ей это удалось.

– Послушайте, – сказала она, – не думайте, что я хочу читать нотации или вредничать, я просто хочу, как говорит отец, прояснить ситуацию. Согласны?

– Валяй, – без энтузиазма разрешил Сирил.

– Так вот. Мы все знаем, что остаемся здесь потому, что нянечка не может бросить дом из-за бедного ученого джентльмена с верхнего этажа. А отец не мог доверить нас чужим людям, к тому же у него ушла куча денег на то, чтобы мама уехала поправлять здоровье на Мадейру.

Джейн жалобно всхлипнула.

– Да-да, – поспешно продолжала Антея, – но давайте не будем думать о том, как все ужасно. Я вот о чем – мы не можем развлекаться там, где это дорого стоит, но надо же чем-то заняться. А я знаю, что в Лондоне есть много мест, куда можно сходить бесплатно. Так почему бы туда не сходить? Мы все уже большие, и с нами нет Ягненка…

Джейн шмыгнула носом громче.

– Я имею в виду, что никто не может запретить нам пойти куда-то по той причине, что малышу туда нельзя, Джейн, дорогая. И вот что я подумала: надо убедить няню, что мы уже большие. Пусть она позволит нам гулять самим, иначе у нас вообще не будет каникул. И я голосую за то, чтобы мы осмотрели все, что тут есть, а для начала давайте попросим няню дать нам немного хлеба и отправимся в парк Сент-Джеймс. Я знаю, там есть утки, которых можно покормить. Только сперва надо уговорить нянечку отпустить нас одних.

– Да здравствует свобода! – воскликнул Роберт. – Но она все равно нас не отпустит.

– Нет, отпустит, – неожиданно сказала Джейн. – Я подумала о том же, о чем говорит Джейн, и сегодня утром спросила отца. Так вот, папа согласился, что мы можем гулять одни. Больше того – он сказал об этом старой няне. Только он велел всегда предупреждать, куда мы хотим отправиться, и тогда няня нам разрешит.

– Троекратное «ура» предусмотрительной Джейн! – воскликнул Сирил, наконец выходя из состояния беспросветного отчаяния. – А теперь отправимся в путь.

Так они и сделали. Старая няня умоляла детей быть осторожнее на перекрестках, а на самых опасных улицах просить постовых перевести их на другую сторону. Но дети привыкли к перекресткам, потому что жили в Кэмден-Тауне на улице Кентиш-Таун-роуд, где в любое время дня и ночи трамваи носятся взад-вперед как сумасшедшие и дают мало шансов под них не попасть.

Братья и сестры пообещали вернуться домой засветло, но на дворе стоял июль, поэтому темнеть должно было очень поздно, когда уже давно пора ложиться спать.

Компания направилась к парку Сент-Джеймс, набив карманы ломтиками хлеба и корками от тостов, чтобы покормить уток. Да, они отправились в парк, но и не добрались туда. Дело в том, что между Фицрой-стрит и Сент-Джеймсским парком находится великое множество улиц, и если вы пойдете в нужную сторону, вам попадется по пути множество магазинов, у витрин которых просто нельзя не остановиться. И дети останавливались много раз, чтобы поглазеть на золотые кружева, бусы, картины, ювелирные украшения, платья, шляпки, устриц и омаров. Теперь мир казался им не таким безнадежно мрачным, каким казался в лучшей гостиной дома № 300 по Фицрой-стрит.

Стоит упомянуть, что девочки проголосовали за то, чтобы сегодня капитаном был Роберт, решив, что это его подбодрит. Роберт тоже так думал, а Сирил не стал возражать, чтобы его не заподозрили в низменной зависти. И вскоре по какой-то чудесной случайности Роберт свернул в очень любопытный квартал, где находились самые интересные в мире магазины – те, что торгуют животными. В одном магазине витрина была полностью заставлена клетками с красивыми птицами, и дети восторгались ими до тех пор, пока не вспомнили, как они сами когда-то мечтали о крыльях и получили их… А вспомнив об этом, почувствовали, как должно тосковать крылатое существо, если его запирают в клетке и не дают летать.

– Наверное, просто ужасно быть птицей в клетке, – сказал Сирил. – Пошли отсюда!

Они зашагали дальше, и Сирил на ходу пытался разработать план, как уехать золотоискателем на Клондайк, разбогатеть, скупить всех в мире птиц, заточенных в клетки, и выпустить их на волю.

Потом дети заглянули в магазин, торгующий кошками, но кошки тоже сидели в клетках, и дети стали мечтать о том, чтобы кто-нибудь купил их и посадил на коврики у камина – ведь именно на таких ковриках кошкам самое место. Магазин, торгующий собаками, тоже оказался унылым заведением, потому что все собаки сидели или на привязи или в клетке, и все псы от мала до велика смотрели на четверых детей грустными тоскующими глазами и умоляюще виляли хвостами, словно пытаясь сказать: «Купите меня! Купите меня! Купите меня! Позвольте мне с вами погулять… О, пожалуйста, купите меня и моих бедных братьев тоже! Ну же! Ну же! Ну же!» Эти просьбы слышались так отчетливо, когда псы лаяли и скулили, как будто они говорили на человеческом языке – все, кроме одного большого ирландского терьера. Тот зарычал, когда Джейн его погладила.

Косясь на детей, терьер словно говорил: «Р-р! Вы меня не купите. Никто и никогда меня не купит, я умру на цепи и вряд ли меня волнует, когда именно я умру!»

Не знаю, услышали бы дети в его рычании эти слова, если бы однажды им не довелось побывать в осажденном замке. Но после случая с замком они знали, как отвратительно сидеть взаперти, когда хочется вырваться на свободу.

Конечно, они не могли купить даже одного песика. На всякий случай они спросили, сколько стоит самый маленький, и оказалось, что целых шестьдесят пять фунтов! Вообще-то песик был японским той-спаниелем, а ведь собачка такой породы некогда позировала для портрета вместе с королевой в ту пору, когда та была всего лишь принцессой Уэльской. Но дети решили, что если уж самый маленький пес стоит такую кучу денег, то за большого вообще запросят несколько тысяч, и пошли дальше.

Больше они не заходили туда, где продавали кошек, собак и птиц; миновав подобные заведения, дети в конце концов добрались до магазина, торгующего только теми животными, которым явно было все равно, в заточении они или нет, – такими, как золотые рыбки, белые мыши, морские анемоны и другая аквариумная живность. Еще там продавались ящерицы, жабы, ежи, черепахи, декоративные кролики и морские свинки. Клеток было так много, что некоторые стояли на улице перед магазином, и дети застряли возле них надолго, скармливая морским свинкам кусочки хлеба через прутья и размышляя, можно ли будет держать песочного цвета вислоухого кролика в доме на Фицрой-стрит.

– Не думаю, что наша няня станет сильно возражать, – сказала Джейн. – Кролики иногда бывают такими ручными. Я думаю, он научится узнавать нянюшку по голосу и будет скакать за ней по пятам.

– Она бы спотыкалась о него по двадцать раз на дню, – возразил Сирил. – А вот змея…

– Здесь не продают змей, – поспешно перебил Роберт. – Кроме того, мне почему-то никогда не нравились змеи… Интересно, почему?

– Червяки тоже противные, – сказала Антея. – И угри, и слизни… Наверное, потому, что людям не нравятся существа, у которых нет ног.

– Папа говорит, что у змей есть ноги, только они спрятаны внутри, – сообщил Роберт.

– Да, а еще он говорит, что внутри нас спрятаны хвосты, только что с них толку? – сказала Антея. – Все равно терпеть не могу существ, у которых нет ног.

– Хуже, когда ног слишком много, – содрогнулась Джейн. – Как вспомню сороконожек!

Дети стояли на тротуаре, слегка мешая прохожим, разговаривали и одну за другой осматривали клетки, стоящие пирамидой. Опершись локтем на крышу клетки, которая казалась пустой, Сирил попытался разбудить свернувшегося клубочком ежа, как вдруг под локтем мальчика кто-то негромко, но четко, без писка или подвывания, сказал на чистом английском языке:

– Купи меня, пожалуйста, купи!

Сирил вздрогнул, как будто его ущипнули, и отскочил от клетки.

– Вернись, прошу тебя, вернись! – произнес голос чуть громче, но все еще не очень громко. – Наклонись и притворись, что завязываешь шнурок ботинка… Вижу, он у тебя, как обычно, развязан.

Сирил машинально послушался, опустился на одно колено на сухом, горячем, пыльном тротуаре, вгляделся в темноту клетки и оказался лицом к лицу с псаммиадом!

Псаммиад сильно похудел после их последней встречи, стал пыльным и грязным, а его мех был неопрятным и взъерошенным. Песчаный эльф съежился в жалкий комочек и так сильно втянул свои улиточьи глаза, что их почти не стало видно.

– Послушай, – продолжал псаммиад (его голос звучал так, будто он вот-вот расплачется), – вряд ли владелец этой лавки запросит за меня высокую цену. Я укусил его, и не один раз, и вообще старался выглядеть самым заурядным животным. Мои прекрасные глаза ни разу не удостоили его взглядом. Передай остальным, что я здесь, но вели им разглядывать всяких низких, обычных тварей, пока я с тобой разговариваю. Существо внутри не должно думать, что ты во мне заинтересован, иначе оно заломит за меня цену, которая будет вам не по карману. Помнится, прошлым летом, в старые добрые времена, у вас не водилось много денег. Да уж, никогда не думал, что буду так рад тебя видеть, никогда!

Псаммиад шмыгнул носом и выдвинул длинные стебельки своих улиточьих глаз, чтобы слезинка упала как можно дальше от шерсти.

– Скажи остальным, что я здесь, и тогда я дам тебе точные инструкции – что делать, чтобы меня купить.

Сирил завязал шнурок ботинка тройным узлом, встал и твердо обратился к остальным:

– Послушайте, я взываю к вашей чести, кроме шуток.

Такой призыв в этой семье никогда не пропускали мимо ушей.

– Не смотрите на ту клетку, – продолжал Сирил, – а смотрите на белую крысу. Не смотрите на ту клетку, что бы я ни говорил!

И чтобы уж наверняка никто не кинул ни единого взгляда на упомянутую клетку, он заслонил ее собой.

– А теперь приготовьтесь к большому сюрпризу. В этой клетке сидит наш старый друг… Кому сказано не смотреть! Да, там сидит никто иной, как псаммиад, старый добрый псаммиад! И он хочет, чтобы мы его купили. Он говорит, чтобы вы не смотрели на него. Любуйтесь на белую крысу и считайте, сколько у вас у всех денег! Честью заклинаю не таращиться куда не надо!

Остальные благородно уставились на белую крысу и глазели на нее до тех пор, пока крыса не перепугалась насмерть. Отойдя в дальний уголок своей клетки, она села на задние лапки, закрыла глаза передними и притворилась, будто умывается.

Сирил снова наклонился, занявшись шнурком второго ботинка, и стал слушать дальнейшие указания псаммиада.

– Ступайте в лавку, – велел псаммиад, – и начинайте прицениваться к разным животным. Потом спросите: «Сколько вы хотите за ту бесхвостую обезьяну, за паршивую старую тварь в третьей клетке от конца?» О, не бойтесь оскорбить мои чувства, смело называйте меня паршивой обезьяной! Я изо всех сил старался быть на нее похожим. Не думаю, что за меня запросят очень много… С тех пор, как я позавчера сюда попал, я укусил торговца одиннадцать раз. Если он назовет цену выше, чем вы можете себе позволить, скажите, что хотели бы иметь такие деньги.

– Но ты ведь больше не можешь исполнять наши желания. Я пообещал, что мы больше никогда не заставим тебя их исполнять, – сказал сбитый с толку Сирил.

– Не будь дурачком, – отозвался дрожащим, но ласковым голосом песчаный эльф. – Просто сосчитайте свои деньги и делайте в точности, как я сказал.

Сирил, показывая негнущимся пальцем на белую крысу, делал вид, что очарован ею и только о ней и говорит остальным, в то время как псаммиад горбился, съеживался и всеми силами старался выглядеть неинтересным.

Затем четверо детей вошли в магазин.

– Сколько вы хотите за ту белую крысу? – спросил Сирил.

– Восемь пенсов, – последовал ответ.

– А почем у вас морские свинки?

– От восемнадцати пенсов до пяти шиллингов, в зависимости от породы.

– А сколько стоят ящерицы?

– По девять пенсов за штуку.

– А жабы?

– Четыре пенса. А теперь послушайте, – с внезапной яростью сказал грязный владелец всей этой запертой в клетки живности, заставив детей поспешно попятиться к деревянным клеткам у стены. – Я не хочу, чтобы вы приходили, переворачивали тут все вверх дном и приценивались к каждому животному просто ради забавы! Выкиньте это из головы! Хотите купить – покупайте, но у меня еще никогда не бывало покупателя, который хотел бы разом купить мышей, ящериц, жаб и лягушек. Так что лучше валите отсюда!

– Ой, погодите минутку, – сказал бедняга Сирил, чувствуя, что вел себя довольно глупо, всеми силами стараясь выполнить указания псаммиада. – Просто скажите, что вы хотите за старую паршивую обезьяну в третьей клетке от конца?

Продавец усмотрел в этом новое оскорбление.

– Сам ты паршивая обезьяна! – заявил он. – Наглец, каких мало! Проваливай, кому говорю!

– Что вы злитесь? – вступила в разговор Джейн, окончательно теряя голову. – Разве вы не видите, что обезьяна ему и вправду нужна?

– Хо! Да неужто? – усмехнулся торговец.

Он почесал за ухом, подозрительно приглядываясь к детям, потому что был опытным торгашом и умел распознавать, когда говорят правду, а когда врут. Рука у него была забинтована, и три минуты назад он с радостью продал бы «старую паршивую обезьяну» за десять шиллингов. Но сейчас…

– Хо! Если он и вправду хочет купить тварь, тогда ее цена – два фунта десять шиллингов. Второй такой обезьяны он нигде не сыщет, ей просто нет равных, ни по эту сторону экватора, ни там, откуда она родом. Такой обезьяны еще никогда не видывали в Лондоне, и ее место вообще-то в зоопарке. Так что два фунта и десять чистоганом или валите отсюда!

Дети переглянулись. Все, что у них было, это двадцать три шиллинга и пять пенсов. А если бы отец не дал им «на всех» соверен перед отъездом, было бы на двадцать шиллингов меньше.

– У нас всего двадцать три шиллинга и пять пенсов, – сказал Сирил, позвякивая деньгами в кармане.

– Двадцать три фартинга и чья-то наглость, – сказал торговец, который не верил, что у Сирила может быть столько денег.

Последовала мучительная пауза. Затем Антея кое-что вспомнила.

– Ой, – сказала она, – как бы мне хотелось, чтобы у меня было два фунта десять шиллингов!

– Мне бы тоже этого хотелось, мисс, не сомневайтесь, – с оскорбительной вежливостью отозвался торговец. – Еще как хотелось бы!

Антея, которая стояла, положив руку прилавок, вдруг почувствовала, как под ее ладонь что-то скользнуло. Она приподняла руку и увидела пять блестящих полусоверенов.

– Знаете, у меня все-таки хватит денег! – сказала она торговцу. – Вот! А теперь отдайте нам псамми… В смысле – обезьянку.

Продавец очень внимательно осмотрел деньги, после чего быстро сунул монеты в карман.

– Надеюсь, вы получили их честным путем… – Он пожал плечами и снова почесал за ухом. – Что ж, обезьяна теперь ваша, хоть она и стоит втрое дороже.

Он медленно направился к клетке, осторожно открыл дверцу и внезапно яростно схватил псаммиада, на что тот незамедлительно отреагировал укусом и долго не разжимал челюстей.

– Вот, берите свою скотину! – крикнул торговец, стиснув псаммиада так крепко, что тот чуть не задохнулся. – Обглодал меня до костей!

Мужчина широко открыл глаза, когда Антея бесстрашно протянула руки к «обезьяне».

– Не вини меня, девочка, если он исполосует тебе лицо…

Псаммиад вырвался из грязных мозолистых рук, а Антея его поймала. Конечно, ее руки тоже были не очень чистыми, зато мягкими и розовыми, и она держала песчаного эльфа ласково и бережно.

– Но ты не можешь нести его так до самого дома, – сказал Сирил. – Иначе мы соберем вокруг толпу!