Зажигая погасшие звёзды

— Но какое я имею отношение к мотивам Одиссея?

— Прямое. Ты или сопереживаешь, или осуждаешь, или всей душой одобряешь. Они влияют на тебя, и нас интересует, как влияют. Это мы только начали, завтра начнём тренировать скорочтение и ты сможешь прочитывать целую книгу за вечер, вот там у нас будет о чём поговорить!

— Читать художественные книги? Не слишком ли расточительно мы распоряжаемся временем? Я думала, мне нужно освоить самые важные знания, достичь равного с вами понимания науки.

— О, об этом не переживай, Марк прекрасно знает своё дело. Но твои слова о расточительности меня немного встревожили. Пойми, мы не имеем права выпустить в мир человека, который не разделяет наши взгляды. Мы прошли очень долгий путь, насчитывающий тысячелетия, чтобы добиться настолько бесконфликтного общества, насколько это возможно. Да, ты, наверное, уже обратила внимание, насколько умиротворённая обстановка царит в городе, и весь остальной мир не исключение. Люди относятся к остальным как к друзьям, даже если не знакомы. Нам это очень трудно далось, и мы это очень сильно ценим, поэтому верхом безрассудства было бы впустить неподготовленного человека в наше общество.

— Неужели ты хочешь сказать, что совсем нет конфликтов? Никто не спорит, не ругается, не мстит за обиды?

— Ну почему же, конфликты бывают, и жаркие споры не редкость. Видишь ли, мы знаем, как конфликты возникают, как на них влияют различные черты характера и темперамент, люди ведь все разные. Но мы также прекрасно знаем, как погасить конфликт, прийти к пониманию и уважению. Пойми, мы не хотим, чтобы ты заучила кодекс поведения из трёхсот параграфов с подпунктами и постоянно с ним сверялась. Да и нет никакого кодекса. Просто ты должна понимать, как на твои действия реагируют другие люди, реакции должны быть ожидаемыми и в какой-то мере прогнозируемыми. Можно совершать ошибки. А кто их не совершает? Но нужно знать как их быстро исправить, а не размахивать кодексом, доказывая, что ты ничего не нарушила и вообще право имеешь. Таким образом достигается гораздо большая свобода действий для всех, без опасения оказаться вдруг виноватой или обиженной и идти искать некоего правосудия на стороне. Конфликты решаются на месте. Ты спросишь, наверное, чем это достигается?

— Да, спрошу.

— Культурой. Наша цивилизация построена на культуре, а не на законе. Некие правила есть, но их можно пересчитать на пальцах и опять же, проистекают эти общепринятые правила из культуры. Но как же понять, правильно ты поступаешь или нет? Вот с рукопашным боем всё просто — Марк пошёл в спортивный зал и потренировался с роботом. Но ведь нельзя просто выйти на улицу и тренировать взаимоотношения на случайных людях? Книги нам приходят на помощь. Всё уже давно написано. Причём, необязательно героям книг поступать всегда правильно, поэтому мы с тобой и обсуждаем книгу после прочтения. Книг написано очень великое множество, но все нам не нужны. Есть книги гениальные, их не так чтобы очень много, вот с них мы и начнём. Ты упомянула про месть? Забудь, нет такого. Ведь если человек начнёт мстить, то это приведёт к страданию другого человека, и как это ни странно, к его собственному. Ты ещё не совсем поняла, но мы чувствуем это. Имея возможность обозревать всю человеческую мыслесферу, то самое Кольцо Разума, мы поневоле чувствуем настроения других людей. Когда людям радостно, это отдаётся радостью и в нашей душе. Кому-то грустно? Мы чувствуем эту грусть. Пусть и не так остро. Но пусть никто не страдает понапрасну! Это больно. Это ненужно. Усилия всех людей поблизости немедленно обратятся на то, чтобы страдание прекратить.

— Вы что же, читаете мысли? И мои тоже? — поёжилась Таис от мысли, не подумала ли она чего лишнего.

— Нет, — улыбнулась Эвелин.

— Да, — подтвердил Марк, — но не твои. Мы можем обмениваться мыслями. Этот процесс называется передачей квалиа. Но для него один человек должен передавать их в Кольцо, а другой принимать. Ты так не умеешь, поэтому твои мысли мы не читаем, успокойся. Но зато мы прекрасно чувствуем твои настроения. Но это же несекретно?

— Что значит квалиа? Никогда такого не слышала.

— Ох как сильно вперёд мы забегаем! — заволновалась Эвелин. — Ладно, попробую объяснить, если получится, простыми словами. Вот смотри, допустим, ты побывала в Персии, ты ведь была в Персии?

— Да, была. Вместе с войском Александра.

— Отлично! Допустим, ты попробовала там некий экзотический фрукт, которых нет и не было в Элладе. Ну например…, какие там экзотические фрукты были?

— Нуу…, вот абрикос, например. В Афинах их не было.

— Хорошо. Вот ты попробовала этот абрикос и приехала обратно в Афины. Расскажи своей подруге, Эвелин, какой этот абрикос на вкус. Я слушаю.

— Ну он такой сладкий…

— Как финик?

— Нет же! Ну такой…, я не знаю, как виноград, наверное.

— Такой же сочный?

— Ну нет.

— На вкус как яблоко?

— Ну нет же, Эва, не перебивай!

— Я просто хочу понять вкус абрикоса, я его никогда не видела. Ну допустим.

— Не знаю, я не могу рассказать так точно, чтобы ты поняла. Как бы я ни сказала, всё будет не так.

— Вот именно. Это и есть квалиа — ощущение, которое ты точно знаешь, попробовав один раз и ни с чем его не спутаешь, но не можешь передать словами. А мы можем.

— Это как эйдосы у Платона?

— Нет, у Платона эйдосы, это нечто сферическое, вечно пребывающее в вакууме, что существует независимо от материального мира. Абрикос же существует в мире, и ты его пробовала. И для тебя вкус абрикоса приобретает конкретность, это больше не какая-то невидимая идея, он прямо здесь, ты его чувствуешь, помнишь его. Раньше это было огромной проблемой, как передать словами такие простые вещи без искажения? А если более сложные вещи? Приходилось использовать большое количество описательных слов и всё равно до конечного слушателя всё доходило в сильно искажённом виде. Была даже такая игра раньше — испорченный телефон. Но люди, описывавшие экзотические страны, вовсе не играли в испорченный телефон, они хотели передать всё в точности. Но до адресата доходили совсем уж дикие сведения, наподобие людей-псиглавцев или людей-скиаподов, скачущих на одной огромной ноге. Как бороться с этим? Вначале с искажениями передачи информации помогали бороться рисунки, если они правильно и хорошо выполнены. Потом и их стало не хватать, на смену пришли фотографии, а затем и видео. Объём и каналы передачи информации постоянно расширялись и увеличивались, но при этом требовали использования специальной аппаратуры. И всё равно передать вкус было невозможно. Ты сейчас возразишь, что можно применить что-то, воздействующее на вкусовые рецепторы?

— Да, наверное, — неуверенно возразила Таис.

— Однако это лишь один канал восприятия, а есть ещё несколько. А какой прибор должен передать твои чувства, если я прошу тебя рассказать, как ездить на коне? Что ты чувствуешь верхом?

Таис растерялась. Что тут ответить? Надо садиться на коня, и начинать долго учиться, такое не передашь никакими словами.

— Вот именно, такое не передашь никакими словами и никакими устройствами. Но через Кольцо Разума я могу передать любые мыслеформы, любые квалиа. Никакие устройства передачи данных между двумя людьми не требуются. Причём, как мы когда-то давно заметили, передача в Кольце работает мгновенно, без задержек, как это бывает у радиоволн на больших расстояниях. Этот эффект напоминает квантовую запутанность, ты пока не этого знаешь, в двух словах — два спутанных кванта принимают одинаковые состояния на любом расстоянии в тот же момент времени. Роль спутанности квантов для квалиа играет эмоциональная связь. Я могу позволить Марку прикоснуться к моему уму и передать ему, например, мою память о том, как управлять колесницей, если бы я умела. За долю секунды он будет уметь ровно то же самое. Так можно учиться у других людей тем вещам, которые они уже умеют.

— Погодите, это что же значит, можно передать любые знания, нужно лишь найти подходящего учителя?

— Ну, в целом, да, именно так, — согласилась Эвелин.

— Хотя и не совсем, — привычно возразил Марк.

— Почему не совсем? Вы же можете сначала подключить меня к Кольцу Разума, а потом просто передать всё, что знаете?

— Э-э, не так быстро! Наша эллинка схватывает всё на лету, но чересчур уж торопится, — обратился Марк к Эвелин. Эва лишь кивнула в ответ, — так нельзя, — теперь он уже обращался к ней, — твой ум не готов. Нельзя влить свежее вино в сырую амфору. Её обязательно надо сперва обжечь. А перед тем ещё и правильно сформовать. Так представь же себе, что твой ум — та же амфора, он не может воспринять то, что знаем мы. Слишком сырой ещё. Придётся потрудиться над формированием и обжигом, вернее, твёрдым закреплением знаний. Тогда только ты будешь готова, понимаешь?

— Кажется, понимаю.

Таис медленно вышла на террасу и облокотившись руками на перила смотрела на город. Сколько здесь людей? Миллионы? Или даже больше? Огромная система домов, подземных тоннелей, транспортных связей и летающих кораблей и всё это как-то живёт, функционирует, не мешая друг другу, без сбоев и аварий, без конфликтов и скандалов. Как же возможно построить такое, и чтобы это вот так просто, как кажется, совершенно без усилий само по себе работало и всех бы устраивало? А ведь это только лишь один город, а сколько таких на планете? Умом она понимала, что люди, которые её окружают, они вовсе не такие, каких она привыкла видеть в своё время, но она то не маленькая девочка, она за свою жизнь видела всякое.

— Как у вас получается, обходиться без войн? Войны, это настолько естественно, что я просто не припомню ни одного мирного года до этого.

— Да, ты права, — отозвался Марк, — я тоже помню многое из своей первой жизни, и мне тоже пришлось повоевать. Но тут, видишь ли, в чём дело, мы придерживаемся основополагающей мысли, что человек по природе своей вовсе не злой и война для него не является естественным состоянием. Как же заставить человека, нападать на другого? Необходимо непременно убедить всех, что тот, на кого нужно напасть, вовсе не такой человек, как мы, и иногда даже вовсе не человек. В ваше время это решалось просто — все, кто не греки объявлялись варварами, а раз так, то и не зазорно ограбить варваров и обратить в рабство. Позже выдумывали совершенно различные способы расчеловечивания противников — они не той веры, у них другой цвет кожи, они не так возделывают свою территорию, они не придерживаются нашей формы сверкающей демократии, у них нет души. Но даже уже в твоё время это обоснование дало трещину. Напомни, кажется, Александр придерживался мысли о равенстве греков и персов?

— Да, он даже женился на этой своей, Роксане. — Марк уловил в её словах то ли досаду, то ли тщательно скрываемую обиду. А может это ему просто показалось.

— А вот твой земляк Зенон пошёл ещё дальше, когда заявил, что все люди — граждане одного космоса. Вообще все, не только лишь эллины и персы. Ты могла его знать, правда он моложе тебя. Его более поздний ученик выразился ещё более определённо: «Ведь если истинен тот закон, который есть разум и он присущ всем людям, то все люди равны по своей природе и все они входят в одну общину — богов и людей». Хорошо сказано, да? Оставим богов за скобками, но в целом его мысль предельно ясна — все люди равны на основании того, что имеют разум. Мы, конечно, эту мысль разделяем, а из этого вытекает совершенно ясный вывод — нет никакого обоснования для обращения других людей в рабство, убийства, грабежа или любого другого причинения вреда. Если разум есть главное отличие человека, то каждый человек имеет законное право на деятельное развитие своего ума, а раз так, то отсюда следует другая идея — право на развитие должно быть обеспечено всем людям без исключения. Право на развитие невозможно обеспечить во время войны, при отсутствии крыши над головой или при угрозе голодной смерти. Вот таким образом мы вывели базовые условия существования нашего общества — мир, дом и пища для всех.

— Ладно, но я всё равно не могу поверить, что люди вот так просто взяли и в одночасье согласились жить в мире, без войн.

— А никто и не говорит, что это было просто и в одночасье, — возразила Эвелин, — тысячелетиями войны были нормой, как же взять их и отменить? Но уже примерно к двадцатому веку нормальность войн была поставлена под серьёзное сомнение. А позже и вовсе открылась простая правда — войны это способ передела пирога между правящими кланами, а умирать за это полагалось простым людям.

— И что, с тех пор воевать перестали?

— Нет, — ответил Марк, — но однажды нам всё это надоело. Мы, наша страна как раз завершила довольно длительную и кровопролитную войну. Этой войной противники пытались нас обескровить и разорить, но вышло всё как-то наоборот.

— Просчитались? Но где?

— А кто же знает? Так всегда бывает с аналитическими оценками России. Если бы взять, например, в плен какого-нибудь русского, или даже сотню, и подвергнуть тщательному допросу с пристрастием, то даже они не сказали бы о России всей правды. Просто потому, что всей правды о России не знает никто. Таково уж её удивительное свойство. Но они не оставляли попыток каким-то образом снова нас спровоцировать, чтобы в этот раз ну уж точно всё у них получилось. Правда, нам вовсе не интересна была их возня с перераспределениями военных бюджетов, чтобы их околовоенным барыгам случайно не похудеть на голодном пайке. По большому счёту, противник перестал нас интересовать в смысле хоть каких-то партнёрских или культурных отношений. Мы становились самодостаточной цивилизацией, без них, и приглашали присоединиться к нам других.

— Что же делать, если тебя провоцируют?

— Мы сделали простое и недвусмысленное заявление — господа, вы как хотите, можете воевать между собой сколько угодно, нас это не интересует. Вы можете попытаться на нас напасть или спровоцировать, но мы на вашу войну не придём. Мы отправим вместо себя наши ракеты в ваши столицы. Как остатки ваших народов будут после этого жить в ядерной пустыне, нас абсолютно не интересует. Мы даже готовы к тому, что часть ваших ракет долетит и до нас. Что ж, такова судьба, мы этого не хотели, но, если надо — рука не дрогнет. Раньше мы могли бы ещё сомневаться, стоит ли так поступать или нет, но дело в том, что буквально за несколько десятилетий до этого руководство нашей страны ужасно, до колик боялось войны и руководимое страхом сдало всю страну на разграбление западу. Из этой печальной истории мы вынесли одну простую мысль: хочешь жить достойно — не бойся поставить на кон всё. Они ведь тоже боятся. Больше мы такой ошибки допустить не имели права, ибо это была бы последняя ошибка в истории нашего народа.

— И что, они оставили вас в покое?

— Ещё бы! Ведь они рассчитывали втянуть нас в долгую войну на истощение, а при неудаче горе-руководители собирались быстро эвакуироваться. Вместо этого мы предложили им другую альтернативу — они сгорят в ядерном огне меньше чем за час, причём руководство в первую очередь. Их это вовсе не устраивало. Так что втянуть нас в крупную войну больше не удавалось. Противостояние было, но уже в других формах. Что же касается достижения бесконфликтного общества внутри страны, то это отдельная и довольно длинная история, поговорим об этом когда-нибудь позже.

— Хорошо, хорошо, но давайте вернёмся к началу разговора. Я уже поняла, что нравственное воспитание имеет первостепенное значение в вашем обществе. Но теперь уже мне не совсем понятно, а зачем в таком случае изучать столько наук? Выходит, они не так уж важны?

— Ты права в том, что касается роли нравственного воспитания. Действительно, наука сама по себе является нравственно нейтральной. Учёный может применить свои знания как для добрых, так и для злых деяний, и примеров тому в прошлом множество. Кто-то из учёных придумал ведь и наладил промышленный выпуск газа Циклон-Б? Другие синтезировали смертельные вирусы, якобы в научных целях, просто ради научного интереса, а потом от него умирали тысячи людей. Но одного нравственного воспитания недостаточно. Толпа невежд, претендующих на обладание высокой нравственностью, может натворить много бед. Например, религиозные фанатики, проповедовавшие любовь к ближнему, жестоко расправились с женщиной-учёной Гипатией Александрийской. Количество ведьм и колдунов, сожжённых неотёсанными олухами, не поддаётся исчислению. Надеюсь, не надо объяснять, что никто из них ни колдуном, ни ведьмой не был? Просто ужас от того, что корова внезапно заболела и стала давать меньше молока, подсказывал очевидное и неправильное решение — сжечь соседку, которая чертовски красива, подозрительно. Или соседа, который как-то недобро смотрит.

— О боги! — вырвалось у Таис.

— Учёные страдали при этом не меньше простолюдинов. Мало ли что этот странный тип в своей лаборатории делает? Наверняка дьявола вызывает. Для безопасности лучше бы, конечно, и его сжечь. Бережёного бог бережёт. Так что невежество крайне опасно как для учёных, так и для всего общества в целом. Правда, частичное, начальное знание опасно не менее невежества.

— Как это? Ведь лучше знать хоть что-нибудь, чем не знать совсем ничего!

— Ты права, дорогая, на первый взгляд так и есть. Правда позже заметили один странный эффект. Особенно ярко он проявлялся у студентов. Познав азы своей науки, они вдруг ощущали, что знают вообще всё и могут безапелляционно судить обо всех сферах человеческой деятельности. «Да я с самим Эйнштейном на короткой ноге. Кстати, я тут заметил у Альберта пару грубых ошибок, надо будет как-нибудь рассказать всем». При этом их вовсе не смущало, что, когда они после институтов приходят на работу по специальности, им с порога заявляли: «Забудь всё, чему тебя учили в институте, будем переучивать заново». Это воспринималось как должное, но в остальных вопросах они ведь точно-точно не ошибались. Особенно в политике. «Нам не нравится, как устроено государство, давайте его разрушим. Я точно знаю, как надо сделать правильно». Студенческие демонстрации стали прямо визитной карточкой многих бунтов. Такое состояние психологи назвали Пик глупости. Некоторые оставались на этом пике до самой старости, необучаемые. Остальные же, заметив, что их всезнание не даёт нужных результатов, быстро покидали пик глупости.

— Погодите, это и меня ждёт? Я же учусь.

— Не переживай, — оптимистично успокоил её Марк, — мы его быстро проскочим. Главное, не задерживаться потом в долине отчаяния.

— Где??? — совсем уже испугалась Таис.

— Ну Марк, зачем ты сейчас сказал? — укоризненно заметила Эвелин.

— Ей всё равно, рано или поздно нужно знать. — парировал Марк. — Видишь ли, — теперь он обращался к Таис, — мы от тебя ничего не скрываем.

— Спасибо, — как-то не очень уверенно поблагодарила она.

— Уверяю, очень скоро мы выйдем на кривую просветления, а это уже совсем правильный путь.

— Ладно. Но зачем тогда учить вообще все науки? Недавно я делала меч, потом Марк показывал мне, как строились наши храмы. Зачем мне такие разносторонние знания? Не проще ли сосредоточиться на чём-то одном? Достичь успеха в одной области?

— Может и проще, зато хуже, — возразил Марк.

— Но почему хуже? Ведь не может же один человек уметь всё?

— Во-первых, может. Во-вторых, а как ты узнаешь, что можешь что-то, пока не попробуешь? В жизни нужно попробовать всё, от астрономии до ядерной физики. Есть масса примеров из древности, когда люди были весьма искусны в совершенно непохожих сферах. Так, например, великого учёного Менделеева, да-да, того самого, многие в городе знали как самого лучшего мастера по изготовлению кожаных чемоданов. Но почему ты споришь со мной? Ведь у вас тоже все известные искусства на тот момент были обязательны для изучения? Ведь это у вас, в Афинах, положено было изучать грамматику, музыку, гимнастику, риторику, диалектику и арифметику?

— Да, но их было всего шесть.

— Но ведь и система обучения сильно изменилась. Сегодня ты знаешь больше, чем любой человек твоей эпохи, а ведь мы ещё только начали.

— Не лучше ли позволить каждому заниматься его любимым делом?

— Опять эти платоновские штучки! Обучая всех всему мы избегаем кастовости. Если сложится система кланов или каст, где только они умеют что-то одно, а другие только что-то другое, это даёт широкие возможности для злоупотреблений, обмана и сговора. Картельные сговоры в древности не могли победить никакими законами. А что наиболее важно, мы даём настоящую независимость. Если ты чего-то хочешь, тебе не нужно искать специального человека, ты просто берёшь и делаешь сама.

— Всё сама?

— Ну ладно, попросишь меня, я тебе помогу, — успокоил её Марк.

— Вот спасибо, — то ли с иронией, то ли искренне поблагодарила она, — а что детьми? Ну теми, что учатся в школе? Они тоже изучают вот это вот всё? Как я?

— Да, всё то же самое, с самого начала.

— Но почему тогда так долго?

— У вас, и у меня в том числе, у всех вновь возрождённых есть жизненный опыт. У кого-то большой, у других меньше. Тем не менее, прожив какое-то время мы обладаем представлением о мире, о людях, о взаимоотношениях. Нас нужно только направить и обучить. Дети — это чистый лист, у них нет ничего вообще. И гораздо больше времени у них занимает не обучение наукам, а наука взаимодействия с другими людьми. С такими же школьниками, как они сами, с учителями, с другими совершенно посторонними взрослыми. А главное — они не прошли через посмертие. — Марк сейчас был очень серьёзен, глядя куда-то вдаль, на опускающийся к горизонту красно-оранжевый шар. — Родившиеся в благополучном обществе, они не знают, что такое горе, смерть, потери. Для них мир безопасен и понятен. Как дать им понять, что мир не всегда такой, что бывают и трагедии? И как при этом не отвратить их от этого мира, помочь полюбить его таким, какой он есть, побудить сделать его лучше? Понимаешь, насколько тяжелая задача перед нами стоит?

— Да, теперь понимаю.

— Вот потому и так долго, бывает и до двадцати пяти лет, как пойдёт.

— А у меня всего два года. Я боюсь. Признаюсь честно — мне иногда страшно.

— Не бойся, мы же обещали, что будем всегда с тобой.

Эвелин придвинулась, прижавшись плечом к её левому плечу. Справа к ней прижалось плечо Марка. Ощутив тепло своих менторов, она вдруг почувствовала удивительное спокойствие. Не было больше страха. Была уверенность. Уверенность и в своих силах, и в мудрости и умениях её учителей, которые вот они, здесь, и они её не оставят. Ведь они обещали.