Пробужденный: Волки Греймура

— А если враг быстрый? — спросил он, тяжело дыша. Пот градом катился по его лбу, впитывался в бороду.

— Если враг быстрый — ты уже мёртв. — Я говорил ровно, без эмоций, констатируя факт. — Потому что твоя работа — не уворачиваться от быстрых врагов. Твоя работа — стоять стеной, пока Анна и я их режем. Запомни: ты — стена. Стена не уворачивается. Она стоит и не пускает.

Горн нахмурился, переваривая. Потом медленно кивнул. В следующий раз, когда я подал сигнал атаки, он отработал чисто: короткий шаг назад и влево, корпус остался развёрнут к противнику, руки — на уровне груди, готовые блокировать. Я мысленно поставил ему плюс.

Анна была быстрее. Её перемещения — точные, экономные, ни одного лишнего жеста. Я специально ускорял темп, подавал сигналы один за другим, чтобы сбить её с ритма: атака — рассредоточиться — сблизиться — атака. Она не сбивалась. Её тело реагировало раньше, чем разум осознавал команду — рефлексы, отточенные годами тренировок. Только под конец, когда я сымитировал атаку с двух сторон (повернулся к ней, потом резко к Горну, потом снова к ней), она чуть замешкалась — на долю секунды задержалась взглядом на мне, вместо того чтобы уже уходить в сторону. Но тут же восстановилась.

— Хорошо, — сказал я, останавливая упражнение. — Но есть нюанс.

— Какой? — Анна поправила сбившуюся прядь, выбившуюся из косы. Дыхание у неё было ровным, только лёгкий румянец на щеках выдавал нагрузку.

— Ты перед атакой делаешь ложный замах. Я видел это ещё в бою с бандитами. — Я подошёл ближе, остановился в двух шагах. — Ты чуть отводишь плечо назад, прежде чем выхватить клинок. Опытный противник прочитает тебя за секунду и ударит на опережение.

Анна нахмурилась. Её зелёные глаза сузились, пальцы бессознательно коснулись рукояти.

— Я не замечала.

— Поэтому я и говорю. Надо избавляться от привычки. Атакуй сразу. Без замаха. Клинок должен идти кратчайшим путём — из ножен в цель. Никаких лишних движений.

Она кивнула, и следующие полчаса отрабатывала прямой удар. Выхватить — удар — вернуть в ножны. Снова и снова. Сначала медленно, следя за плечом, потом быстрее. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, у неё начало получаться: движение стало слитным, без задержки, клинок вылетал из ножен, как язык змеи.

К закату мы сделали привал.

Место выбрали у небольшого ручья, пересекавшего тракт. Вода была чистой, холодной, пахла железом и мятой. Горн рухнул на траву, как подкошенный — мешок свалился рядом, топор воткнулся в землю. Он раскинул руки и простонал, глядя в небо:

— Командир, ты нас в гроб загонишь до того, как мы до леса дойдём. Я уж думал, что помру не от нежити, а от твоих упражнений. Прямо трагедия: ветеран имперской армии, павший жертвой строевой подготовки.

— В лесу вас убьют быстрее, — ответил я, разжигая костёр. — Причём гораздо менее героической смертью, чем от моих упражнений. Какой-нибудь вурдалак сожрёт тебя во сне, и будешь ты не легендой, а просто ужином.

Сухие ветки занялись с первого огнива — я собрал их по пути, предусмотрительно. Огонь затрещал, пожирая древесину, и по поляне разлилось тепло, отгоняя вечернюю прохладу. Дым поднимался вверх, серый, пахучий, и растворялся в сумерках.

— Так что выбирайте: или я гоняю вас до седьмого пота, или вы становитесь ужином для древнего зла.

— Выбираю ужин, — буркнул Горн и полез в мешок за вяленым мясом. — По крайней мере, умирать буду не на пустой желудок. И, может, успею напоследок выпить.

— Вечно ты со своей выпивкой, — заметила Анна, садясь у костра и вытягивая ноги. — С таким подходом тебя не вурдалак сожрёт, а цирроз печени. Хотя, может, печень у тебя уже такая, что даже нежить побрезгует.

— Вот и славно, — Горн откусил кусок мяса. — Значит, у меня есть естественная защита. Пусть нежить думает, что я протух.

Анна села у костра, вытянув ноги. В свете огня её лицо казалось уставшим, но спокойным. Тени плясали на скулах, в глазницах, делая её похожей на какую-то древнюю статую. Она стянула сапоги, пошевелила пальцами — кожа на пятках покраснела, но мозолей не было.

— Ты жёсткий тренер, Малл'Тисс, — сказала она, глядя в огонь.

— Я живучий тренер, — поправил я, доставая из мешка хлеб и сыр. — Моя жизнь зависит от ваших навыков. Поэтому я заинтересован в том, чтобы вы стали лучше.

— Эгоист, — усмехнулась она, но без злобы. Скорее, с пониманием.

Я достал артефакт картографа — металлический диск с синим камнем в центре. Тот всё ещё молчал, камень был тусклым, не светился. Мы были далеко от Старого леса, и записывать пока было нечего. Я сунул диск обратно в поясную сумку и принялся за еду. Хлеб был чёрствым, сыр — солёным, с кислинкой, вода из фляги — тёплой и отдавала кожей. Но после целого дня марша и тренировок это казалось пиршеством.

Горн жевал вяленое мясо, запивая из своей фляги — судя по запаху, там был не только вода, но и что-то покрепче. Анна ела только хлеб, от сыра отказалась. Я заметил, что она вообще ела мало — видимо, привычка, выработанная годами жизни в дороге, где припасы всегда на исходе.

Ночь опустилась быстро. Солнце утонуло за холмами, и небо из серого стало глубоким, тёмно-синим, почти чёрным. Звёзды высыпали, как рассыпанная по бархату серебряная пыль. Где-то вдалеке, за полями, завыл волк — тоскливо, протяжно, и ему ответил второй, ближе. Горн, уже успевший задремать, вздрогнул, но не проснулся.

Я подбросил дров в костёр. Пламя взвилось выше, затрещало, бросая пляшущие тени на стволы деревьев. Сел, прислонившись спиной к шершавому стволу дуба, вытянул ноги к огню. Хвост обвил пояс с ножами — привычка, чтобы не мешался и был готов к броску.

Горн уснул первым. Он захрапел — громко, раскатисто, с присвистом, — и мне показалось, что даже ветки над головой задрожали. Если в округе были бандиты, они наверняка решили, что это медведь, и обходили нашу стоянку десятой дорогой. Анна сидела напротив, поджав ноги, и клевала носом. Голова её то и дело опускалась, рыжая коса скользила по плечу, и она резко вскидывалась, хлопая глазами.

— Ложись, — сказал я ей. — Я посторожу.

— Ты уверен? — Она зевнула, прикрыв рот ладонью. — Тебе же тоже нужен отдых.

— Тифлинги не спят. Я же говорил. Иди.

Она не стала спорить. Свернулась калачиком на своём плаще, подложив мешок под голову, и через минуту её дыхание стало ровным, глубоким. Только ресницы чуть подрагивали — видимо, снилось что-то неспокойное.

Я остался один.

Костёр трещал, пожирая дрова, и в его свете мир сужался до круга тепла и теней. За кругом — темнота, густая, вязкая, полная шорохов и неясных звуков. Где-то в той темноте, в двух днях пути, ждал Старый лес. И то, что в нём проснулось. Древнее. Голодное. То, что заставило исчезнуть отряд из шести гвардейцев, не оставив даже костей.

Я провёл пальцем по лезвию восточного меча. Серебряное покрытие отливало синим в свете костра — холодный, мертвенный блеск. Хорошая сталь. Острое серебро. Если там нежить — она пожалеет, что восстала из могилы. Если что-то другое... что ж, посмотрим.

Перед глазами всплыла строка — зелёная на чёрном, безличная, холодная.

=== СОСТОЯНИЕ ОТРЯДА «ВОЛКИ ГРЕЙМУРА» ===

Ранг: D

Сытость: 80%

Усталость: средняя

Боевой дух: высокий

Синхронность: 67% (улучшено за день на 12%)

=====================================

Я хмыкнул, глядя на цифры. Система оценивала даже то, что я считал неуловимым — боевой дух, синхронность. Шестьдесят семь процентов. Неплохо для первого дня. Но недостаточно. В настоящем бою, против серьёзного противника, мы должны быть единым организмом. Девяносто процентов минимум. Иначе — смерть.

— Прогресс это хорошо, но как же тобой научиться пользоваться, система, — прошептал я задумчиво, закрывая таблицу взмахом руки.

Она не ответила. Она никогда не отвечала. Просто висела где-то в основании черепа, холодная, безличная, наблюдающая. Как имперский писарь, фиксирующий потери легиона в графе «расходные материалы». Я начинал к ней привыкать. И это пугало больше, чем любые монстры Старого леса.

Я закрыл глаза и вошёл в медитацию. Мир вокруг не исчез — он стал другим. Серым, размытым, сотканным из теней и полусвета. Дыхание замедлилось, сердце забилось реже. Тело расслабилось, но разум оставался настороже, ловя каждый звук, каждый шорох, каждое дуновение ветра. Четыре часа такого покоя — и я буду готов к новому дню.

Хвост обвил пояс с ножами, кончик с кисточкой подрагивал в такт моему дыханию. Впереди был второй день похода. А потом — лес.

Если меня сейчас не убьют, день определённо станет лучше.

Я усмехнулся про себя, не размыкая губ. Старая шутка, но в ней было зерно истины. Хотя что-то мне подсказывало, что в Старом лесу «лучше» — не самый подходящий эпитет. Скорее, «менее смертельно». Или «отсроченная гибель».

Второй день начался просто... «прекрасно».

Я открыл глаза, выходя из медитации, и первое, что ощутил, — холодную каплю, скатившуюся по рогу и упавшую прямо на переносицу. За ней вторую. Третью. Небо, ещё вчера серое и многообещающее, сегодня прорвало, как гнилой бурдюк с элем. Дождь лил стеной — плотной, отвесной, превращая воздух в мокрую взвесь. Капли барабанили по листьям, по земле, по моему плащу, создавая монотонный, сводящий с ума шум. Пахло мокрой землёй, прелой травой и озоном — где-то далеко, на востоке, сверкнула молния, и через несколько секунд донёсся глухой раскат грома.

Горн проснулся от того, что дождь залил ему лицо. Он сел, отплёвываясь и ругаясь сквозь зубы, его борода промокла насквозь и свисала с подбородка жалкой сосулькой. Анна, свернувшаяся калачиком под плащом, тоже поднялась — её рыжие волосы потемнели от влаги, прилипли к щекам, но взгляд был ясным, сосредоточенным.

— Обожаю походы, — буркнул Горн, выжимая бороду. — Особенно когда с утра тонна воды с неба. Бесплатный душ. Прямо курорт. Только птичек поющих не хватает.

— Могло быть хуже, — отозвался я, накидывая капюшон. — Мог быть град. Или камнепад. Или стая голодных гарпий.

— Ты всегда такой оптимист? — хмыкнула Анна, убирая мокрую косу под воротник. В её голосе слышалась привычная колкость, но без настоящей злости.

— Реалист, — поправил я. — Гарпии были бы хуже. У них клювы острые и характер скверный. А дождь — просто вода. Она мокрая, но не смертельная.

— Не смертельная, но противная, — уточнила Анна, отряхивая плащ. — Терпеть не могу, когда мокрое лезет в рукава.

Горн покосился на неё:

— Ты же вроде боевая девица. Привыкай. Или хочешь, чтобы я над тобой плащ держал, как над благородной дамой?

— Ещё раз предложишь — сам окажешься под плащом. В луже, — отрезала Анна, но уголки её губ дрогнули.

Мы быстро собрали лагерь — костёр всё равно потух, даже угли не тлели, — и двинулись дальше. Дорога превратилась в месиво из грязи и луж. Сапоги чавкали, скользили, с каждым шагом набирая на подошву слой липкой земли. Плащ промок насквозь за полчаса и теперь противно лип к плечам. Хвост под ним дёргался, стряхивая капли, но толку было мало.

Мы шли молча. Разговаривать под таким дождём — пустая трата сил, слова тонут в шуме воды, не долетая до ушей. Я вёл отряд, поглядывая по сторонам — видимость упала до полусотни шагов, дальше всё тонуло в серой пелене. Демоническое зрение помогало, но не сильно — дождь был слишком плотным, он размывал тепловые следы, делал мир плоским, однородным.