Пробужденный: Волки Греймура

Дорога была скучной. Укатанный грунт, пыль, поднимаемая копытами, поля по обе стороны — рожь и ячмень, уже пожелтевшие, готовые к жатве. Солнце, пробившееся сквозь облака к полудню, пекло немилосердно. Пот стекал по спине под кожаной курткой, впитывался в ткань рубахи. Я то и дело поправлял плащ, чтобы не перегреться, но не снимал — привычка скрывать хвост и оружие въелась в подкорку.

Рорик нервничал всё сильнее. Я поглядывал на него краем глаза. Его пальцы барабанили по арбалету, губы шевелились, будто он повторял про себя какие-то слова. Пару раз он оглядывался на лес, который маячил впереди тёмной полосой, и его адамово яблоко дёргалось.

К полудню купец Хальвар, утомлённый тряской, объявил привал. Мы остановились у небольшого ручья, пересекавшего тракт. Лошади жадно припали к воде, кучер распрягал их, что-то бормоча под нос. Хальвар достал из повозки мешочек с сушёным мясом и хлебом.

— Перекусим и двинемся дальше, — сказал он, жуя. — К вечеру должны дойти до Брайтвуда, если не задержимся.

Рорик вдруг вскочил с козел.

— Нет! — выкрикнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Нельзя останавливаться! Надо идти! Сейчас же!

Хальвар нахмурился.

— Ты чего, парень? Лошади устали. Люди устали. Час отдыха — и пойдём.

— Нет! — Рорик почти кричал. Пот градом катился по его лицу. — Лес... нам надо успеть в лес до... до темноты! Там опасно ночью!

— В лесу и днём опасно, — проворчал Хальвар. — А ночью мы там и не будем, если не задержимся. Сядь, Рорик.

Но арбалетчик не успокаивался. Он подскочил к купцу, схватил его за рукав, зашептал что-то быстро, сбивчиво. Я не слышал слов, но видел, как меняется лицо Хальвара — от раздражения к сомнению, а затем к тревоге.

Через пять минут споров купец махнул рукой.

— Ладно! Бездна с тобой! Трогаемся! Но если лошади падут, я вычту из твоей платы!

Рорик облегчённо выдохнул и полез обратно на козлы. Я переглянулся с Горном. Тот едва заметно пожал плечами, но его рука легла на топорище.

Мы вошли в лес. Он встретил нас прохладой и полумраком. Кроны старых дубов и ясеней смыкались над головой, пропуская лишь редкие лучи солнца, которые падали на дорогу золотистыми пятнами. Воздух здесь был другим — влажным, густым, пропитанным запахом прелых листьев, мха и грибов. Где-то в чаще перекликались птицы, трещали ветки под лапами невидимых зверей.

Я шёл впереди, сканируя пространство. Демоническое зрение делало лес серо-золотым, выделяя каждое движение, каждый подозрительный силуэт. Хвост под плащом нервно подрагивал — он чувствовал напряжение раньше, чем я осознавал его.

Рорик больше не нервничал. Он сидел на козлах, прямой как палка, и смотрел строго вперёд. Его пальцы больше не барабанили по арбалету. Они лежали на ложе, спокойные, готовые. Он ждал.

Мы шли по лесу около двух часов. Дорога петляла между деревьями, то сужаясь, то расширяясь. Корни, выпирающие из земли, заставляли повозки подпрыгивать, и Хальвар то и дело ругался сквозь зубы.

А потом мы уткнулись в дерево.

Оно лежало поперёк дороги — огромный дуб, поваленный, судя по свежему срезу, совсем недавно. Крона уходила в чащу, ствол перегораживал путь полностью. Объехать было невозможно — справа крутой склон, заросший колючим кустарником, слева болотистая низина, где сапоги увязали по щиколотку.

Хальвар выругался. Кучер остановил лошадей. Рорик медленно сполз с козел, держа арбалет наизготовку.

И тут я вспомнил.

Способность. Одна из тех, что дала мне демоническая кровь. Я не пользовался ей часто — в Гильдии Ассасинов предпочитали полагаться на собственные чувства, а не на магию. Но сейчас она могла пригодиться.

Я закрыл глаза — жест скорее рефлекторный, чем необходимый, — и активировал «Обнаружение жизни».

Мир изменился.

Сквозь закрытые веки я увидел не темноту, а россыпь огней. Ярких, пульсирующих, цвет которых зависел от типа существа. Люди светились тёплым золотом. Впереди, метрах в пятидесяти по обе стороны дороги, в высокой траве и за кустами, горели восемь таких огней. Четыре слева, четыре справа. Они были неподвижны, затаились.

Перед глазами всплыла строка — безличная, холодная, зелёная на чёрном фоне.

"Активировано заклинание: Обнаружение жизни. Радиус: 100 метров. Обнаружено целей: 8 (гуманоиды). Перезарядка: 3 секунды."

И следом:

"Навык «Уникальная расовая магия» повышен: 67 → 68."

Я открыл глаза. Система замолчала, но её присутствие ощущалось — как лёгкий зуд в основании черепа. Я начинал привыкать. Словно она всегда была там, просто ждала, когда я обращу на неё внимание.

Восемь человек. В засаде. Ждут команды.

И я точно знал чьей.

Горн и Анна взглянули на меня. Я поймал их взгляды и короткими, отточенными жестами показал: восемь, направление — слева и справа, и сжатый кулак — ждать.

Они поняли. Горн чуть сместил вес, готовясь к рывку. Анна опустила руки на рукояти клинков, пальцы сжались, побелели костяшки.

Рорик тем временем пошёл к дереву. Его походка стала уверенной, почти вальяжной. Он остановился у ствола, огляделся — демонстративно, наигранно, — и поднял руку. Не чтобы убрать дерево. Чтобы подать сигнал.

Я скользнул тенью.

Шаг вперёд, вес на носки, тело сливается с полумраком. Теневой шлейф — лёгкое искажение воздуха, заметное, только если смотреть прямо. Я оказался за спиной Рорика прежде, чем его рука завершила движение.

Удар.

Ребро ладони вошло в основание черепа — туда, где позвоночник встречается с затылком. Точный, выверенный, с дозированной силой. Не убить. Отключить.

Рорик обмяк. Его тело начало заваливаться вперёд, но я уже подхватил его — левой рукой за плечо, правой за пояс. Без шума, без стука. Прислонил спиной к поваленному стволу. Голова свесилась на грудь, руки безвольно упали вдоль тела. Арбалет я аккуратно отодвинул ногой в сторону.

Горн и Анна смотрели на меня. Я показал жестом: «ложитесь на землю, затаитесь». Они выполнили без вопросов. Горн растянулся за повозкой, Анна припала к земле у обочины, слившись с травой.

Я же шагнул в тень у дерева, набрал в грудь воздуха и активировал «Тауматургию».

Это заклинание я выучил ещё в Империи. Оно позволяло усиливать голос, делать его громче, внушительнее. Но в Гильдии Ассасинов я модифицировал его. Теперь оно не просто усиливало звук — оно меняло тембр, подстраивая под нужный. Под голос жертвы.

Я заговорил. Из моего рта вырвался голос Рорика — хриплый, с присвистом, нервный:

— Братцы, можете выходить! Обоз наш! Охрана сдохла!

Голос прокатился по лесу, отразившись от деревьев, и затих.

Перед глазами снова всплыла строка:

"Активировано заклинание: Тауматургия (модифицированное). Эффект: имитация голоса."

И всё. Никакой прибавки к навыку. Значит, система не считает это достаточно сложным действием для роста. Или есть какой-то другой принцип. Я запомнил это на будущее.

Из леса, с обеих сторон дороги, начали подниматься фигуры.

Их было восемь. Оборванные, грязные, с разношёрстным оружием — ржавые мечи, дубины с гвоздями, пара коротких луков. Бандиты. Они выходили из укрытий, радостно гогоча, перекликаясь, предвкушая лёгкую добычу.

— А Рорик-то справился! — крикнул один, здоровенный детина с бычьей шеей и топором в руке. — Говорил же, сработает!

— Ага, — подхватил другой, щуплый, с крысиным лицом и арбалетом за спиной. — Теперь тряхнём купчишку! И девку эту... рыжую... я её себе забираю!

Они приближались. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать.

До них начало доходить.

Тишина. Никто не встречает. Повозки стоят. Охраны не видно.

Здоровяк замедлил шаг, нахмурился.

— Эй, Рорик, ты где? Чего...

Двадцать метров. Расстояние броска ножа.

Я вышел из тени.

Два метательных ножа покинули мои пальцы одновременно. Один — левой рукой, второй — правой. Отточенное движение, тысячи повторений, мышцы помнят лучше, чем разум. Ножи описали короткие дуги и вошли точно в горло двум бандитам, шедшим первыми. Хруст хрящей, булькающий вскрик, кровь хлещет на траву. Оба рухнули, не успев понять, что умерли.

Одновременно с броском я рванул вперёд.

Теневой шлейф за спиной — воздух дрожит, искажая свет. Десять шагов, и я перед двумя оставшимися с моей стороны. Они только начали поворачиваться, открывая рты.

Удар.

Левый локоть в висок первому — кость хрустнула, глаза закатились, тело осело. Правый кулак, развёрнутый ребром, в челюсть второму — зубы брызнули осколками, голова мотнулась, и он рухнул лицом вниз.

Двое. Без сознания. Живы.

Я обернулся, чтобы оценить обстановку.

Горн уже действовал. Он взял тех двоих, что вышли из-за дерева с его стороны. Первого — удар кулаком в челюсть. Хруст кости, тело отлетело в кусты и затихло. Второй дёрнулся, попытался замахнуться дубиной, но Горн был быстрее. Топор взлетел, сверкнув в луче солнца, и обрушился сверху вниз. Лезвие вошло точно в макушку, раскроило череп, прошло через грудную клетку, разрубило таз. Две половины того, что мгновение назад было человеком, развалились в стороны, заливая траву кровью и внутренностями. Запах ударил в нос — медный, густой, с примесью содержимого кишечника.

Анна не отставала. Из положения лёжа она взвилась, как пружина. Ноги описали дугу, подсекая двух последних бандитов под колени. Те рухнули на землю, вскрикнув от неожиданности. Анна перекатилась через плечо — гибко, грациозно, как цирковая артистка, — и в момент, когда перекат завершился, её руки уже сжимали рукояти клинков. Два удара — не лезвиями, а тяжёлыми навершиями рукоятей — обрушились на головы бандитов. Хруст. Тела обмякли.

Тишина.

Я осмотрелся. Арбалетчик у дерева — без сознания, связан. Трое бандитов мертвы — двое с моими ножами в горле, один разрубленный Горном. Пятеро без сознания, но живы. Суммарно шесть задержанных, включая Рорика.

Я подошёл к своим жертвам. Ножи всё ещё торчали из горл. Я выдернул их — сталь вышла с влажным чмоканьем, — вытер о траву, вернул в чехол. Горн уже связывал бессознательных, используя верёвки, найденные в повозке. Анна обыскивала убитых.

— Денег нет, — бросила она, брезгливо морща нос. — Только оружие. Ржавое, правда.

— Стража хорошо платит за живых, — сказал я, подходя. — По три серебра за голову. За мёртвых меньше, но тоже возьмут. Труды отобьются.

Мы погрузили пленных в одну из повозок, предварительно сдвинув тюки с тканями. Тела убитых сложили отдельно — Горн, не морщась, отрубил им головы и упаковал в мешок, который нашёлся у кучера. Кучер, к слову, всё это время сидел под повозкой, дрожа и прижимая к груди какую-то деревянную фигурку — амулет, что ли. Хальвар стоял рядом, бледный как полотно, и молчал. Его губы шевелились, но звуков не было — видимо, подсчитывал убытки.

Я подошёл к Горну и Анне. Они стояли у края дороги, глядя на лес. Горн вытирал топор пучком травы, Анна проверяла клинки на предмет зазубрин.

— Хорошая слаженная работа, — сказал я. Голос ровный, без лишних эмоций. — Я хочу создать свой отряд. Мне пригодились бы такие бойцы, как вы, которым не нужно по десять раз объяснять, за какой конец держать меч в бою.

Горн перестал вытирать топор. Посмотрел на меня — долгим, оценивающим взглядом серых глаз.

Анна склонила голову набок, коса скользнула по плечу. В её зелёных глазах мелькнул интерес.

— Мы подумаем, — сказал Горн после паузы. — Поговорим об этом, когда вернёмся с задания.

Он сунул топор в петлю за спиной, скрестил руки на груди.

— Но если хочешь, чтобы был отряд, тебе придётся рассказать о себе начистоту. Кажется мне, ты чего-то недоговариваешь. — Его взгляд стал жёстче. — Твои техники боя больше похожи не на имперскую военную школу, а, скажем так, на некую другую организацию.

Анна кивнула, соглашаясь.

— Я видел, как ты двигаешься, — добавила она. — Так не учат в армии. Так учат убивать. Тихо, быстро, без следа. Ты либо бывший ассасин, либо кто-то очень похожий.

Я встретил их взгляды. Золотые глаза без зрачков смотрели прямо, не мигая.

— Ты прав, Горн. И ты, Анна, тоже. — Я помолчал. — Я не готов рассказать всё сейчас. Но когда вернёмся в Греймур, вы узнаете. Обещаю.

Горн кивнул. Анна чуть улыбнулась — не насмешливо, а скорее понимающе.

— Договорились, — сказал Горн. — А пока — доведём караван до Брайтвуда. Вечереет.

Мы двинулись дальше. Я шёл впереди, вглядываясь в сгущающиеся сумерки леса, и думал о том, что скажу им, когда придёт время. О Империи. О Гильдии. О ранге S. И о том, почему человек, прошедший через всё это, теперь охраняет караваны за два серебряных.

«Поверят ли они? Или решат, что я беглый преступник, и сдадут страже?»

Время покажет.

В Брайтвуд мы добрались, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над лесом в густой багрянец, будто кто-то опрокинул над горизонтом чашу с разбавленным вином. Деревня оказалась именно такой, какой я её представлял: пара десятков домов, крытых соломой, церквушка с покосившимся шпилем, кузница, откуда доносился мерный стук молота, и трактир с вывеской «Усталый путник», из трубы которого валил жирный дым — видимо, жарили что-то мясное.

Купец Хальвар, едва повозки остановились на постоялом дворе, спрыгнул с козел и, нервно оглядываясь, отсчитал нам плату. Монеты легли в ладонь — холодные, с истёртыми профилями каких-то давно почивших королей.

— По два серебряных за задание, как договаривались, — пробормотал он, и его бегающие глазки на мгновение задержались на моих рогах. — И по три каждому бонусом. За то, что… ну, вы понимаете. Без вас бы караван…

Он осёкся, махнул рукой и поспешил к повозкам — проверять груз, ругаться на кучера, считать убытки. Я ссыпал пять серебряных в кошель. Приятная тяжесть. Кошелёк довольно звякнул.

— Щедро, — заметила Анна, пересчитывая свои монеты. — Обычно Хальвар трясётся над каждой медяшкой, как дварф над золотой жилой.

— Испугался, — хмыкнул Горн, засовывая плату за пояс. — Страх развязывает кошельки лучше любого красноречия.

Мы направились к дому местной стражи — приземистому зданию с решётками на окнах и флагом Греймура над входом. Стражник, пожилой мужик с седыми усами и животом, нависавшим над ремнём, встретил нас без энтузиазма. Но когда мы выгрузили пятерых связанных бандитов и мешок с головами, его лицо оживилось.

Он долго переписывал имена — точнее, наши имена, потому что бандиты назваться отказались, — считал головы, сверялся с каким-то засаленным списком разыскиваемых. Наконец, крякнув, полез в сундук.

— За живых — по три серебра, — буркнул он, отсчитывая монеты. — За мёртвых — по одному. Итого… двадцать один серебряный. Получите.

Я взял деньги. Двадцать один серебряный — сумма, ради которой иной новичок в «Стальном Кулаке» горбатился бы месяц. Мы же заработали её за один день. Правда, ценой четырёх жизней и пяти искалеченных судеб. Но кто считает души бандитов? Разве что Морана, богиня смерти. А она, говорят, не слишком привередлива.

Следующей остановкой была кузница. Местный кузнец — краснолицый детина с опалёнными бровями и руками, покрытыми шрамами от окалины, — окинул взглядом наш трофейный арсенал: ржавые мечи, дубины, пару коротких луков, арбалет Рорика.

— Двадцать медяков за всё, — выдал он, даже не притронувшись к оружию.

Я улыбнулся. Клыки блеснули в свете горна.

— Тридцать.

— Двадцать пять.

— Тридцать, и я расскажу тебе, где достать хорошую руду по дешёвке. Слышал про заброшенный рудник у восточного тракта?

Кузнец прищурился. Пожевал губами.

— Тридцать. И рудник.

— Договорились.

Мы ударили по рукам. Монеты перекочевали в мой кошель. Я мысленно подсчитал: пять серебряных от купца, семь моя доля от бандитов, десять медяков за трофеи. Итого в кошеле теперь лежало двенадцать серебряных и пятнадцать медных монет. Приятная, увесистая тяжесть. Кошелёк довольно позвякивал при каждом шаге.

— И откуда ты знаешь про рудник? — шёпотом спросила Анна, когда мы отошли от кузницы.

— Понятия не имею, — ответил я, не сбавляя шага. — Но кузнецу об этом знать не обязательно.

Анна фыркнула. Горн хохотнул — глухо, раскатисто, как дальний гром.

Мы выдвинулись обратно в Греймур.

Ночной лес был красив.

Луна — полная, круглая, как отполированный серебряный щит, — висела над верхушками деревьев, заливая всё вокруг призрачным, голубоватым светом. Тени стали глубже, контрастнее. Стволы дубов казались колоннами древнего храма, уходящими в бесконечность. Где-то в чаще ухал филин, и его крик разносился между деревьями, затихая вдали. Пахло влажным мхом, ночной фиалкой и чем-то терпким — может, грибами, может, диким чесноком.

Мы устроили привал у того самого поваленного дерева, которое днём послужило ловушкой. Горн развёл костёр — умело, быстро, с первой искры. Огонь затрещал, пожирая сухие ветки, и по поляне разлилось тепло, отгоняя ночную прохладу. Тени заплясали на стволах, искажая привычные очертания.

Мы сидели вокруг костра. Горн — на поваленном стволе, положив топор на колени и задумчиво глядя в пламя. Анна — на свёрнутом плаще, поджав ноги и обхватив колени руками. Я — напротив, спиной к лесу, чтобы видеть и костёр, и тени за спинами товарищей.

Тишина была уютной. Такой, в которой не нужно заполнять паузы пустыми словами. Но я знал: эта тишина — затишье перед разговором.

Я решился.

— Горн. Анна. — Мой голос прозвучал тихо, но отчётливо, перекрывая треск костра. — Вы были правы. Я кое-что недоговариваю.

Они подняли взгляды. Горн — спокойный, выжидающий. Анна — с любопытством, чуть склонив голову набок.

Я вдохнул. Воздух пах дымом и хвоей.

— Мне было двадцать, когда я прибыл в Империю Карракс. Молодой тифлинг с парой клинков и большими амбициями. Империя вела войну — кажется, она всегда вела войну, — и наёмникам платили хорошо. Я записался в легион. Не как гражданин — как вольнонаёмный. Тридцать лет, Горн. Тридцать лет я был пешкой в их играх. Десяток войн. Я видел, как горят города, как умирают товарищи, как генералы продают победы за золото, а солдат — за ещё меньшее.

Я сделал паузу. Пламя костра отражалось в моих золотых глазах, делая их похожими на расплавленный металл.

— Я убивал. Много. Тех, кто смотрел на меня через поле боя. Тех, кто не смотрел. Тех, кто просто оказался не в том месте. В тридцать лет я был ветераном, в сорок — командиром отряда, в пятьдесят — тем, кого посылают туда, где не справляются обычные солдаты. А потом… я понял, что имперские генералы перестали меня замечать. Я стал мебелью. Полезной, крепкой, но — мебелью. На которую можно положить ноги, но с которой не садятся за один стол.

Я усмехнулся. Криво, без веселья. Шрам на щеке натянулся.

— Я ушёл в отставку. Мне было пятьдесят. По человеческим меркам — старик. По тифлингским — юнец. У меня впереди были сотни лет жизни, и я не собирался тратить их на тех, кто путает меня с табуретом.

Я замолчал. Взял прутик, поворошил угли. Искры взметнулись в ночное небо, смешиваясь со звёздами.

— А потом была Гильдия Ассасинов.

Тишина стала гуще. Даже филин замолчал, будто прислушиваясь.

— Десять лет. Десять лет я оттачивал искусство тишины и стали. Убивать так, чтобы никто не слышал. Убивать так, чтобы никто не знал. Убивать так, чтобы сама смерть удивлялась, когда душа представала перед Мораной. — Я посмотрел прямо на Горна, потом на Анну. — Ранг S. Это не просто статус. Это значит, что моё имя произносят шёпотом. Что контракты на меня стоят больше, чем жизни мелких королей. Что я мог войти в любую дверь, и никто не заметил бы, как я вышел.

Я отбросил прутик в огонь.

— Я ушёл из Гильдии. Вежливо. Последний контракт — жрец в отставке. Чистая работа. Клинок в атлант. Мозг — лучший глушитель криков. А потом… — я осёкся. — А потом я очнулся в «Старом Бочонке», в Греймуре, с головной болью и полным непониманием, как я там оказался. Остальное вы знаете.

Я замолчал. Пламя потрескивало, пожирая сухую древесину. Где-то в лесу снова заухал филин.

Горн и Анна переглянулись. Долгий, молчаливый обмен взглядами, понятный только тем, кто давно сражается бок о бок.

Горн повернулся ко мне. Его грубое лицо, освещённое огнём, казалось высеченным из камня.

— Тогда вопрос решён, — пробасил он. — Веди, командир.

Анна улыбнулась — не насмешливо, а тепло, по-настоящему.

— У отряда должен быть лидер, — добавила она. — И, судя по тому, что мы видели сегодня, ты справишься лучше многих.

Я кивнул. Медленно, принимая ответственность.

— Спасибо.

Мы ещё долго сидели у костра, обсуждая детали. Решили, что после официальной регистрации отряда в гильдии все заработанные средства будем складывать в общую казну и брать оттуда по необходимости. Никаких «моё-твоё» — только «наше». Отряд, который делит добычу поровну, дерётся насмерть. Отряд, который считает каждую монету, разбегается при первой опасности.

Я знал это по Империи. По Гильдии. По жизни.

В Греймур мы вошли на рассвете.

Город только просыпался. Торговцы открывали лавки, стражники зевали на постах, из пекарен тянуло горячим хлебом. Мы шли через улицы — трое бойцов, уставших, но довольных. Единым отрядом.

В гильдии «Стальной Кулак» нас встретила Линн. Она подняла взгляд от гроссбуха, окинула нас оценивающим взглядом и, кажется, сразу всё поняла.

— Регистрация отряда? — спросила она без предисловий.

— Да, — ответил я. — Название: «Волки Греймура».

Линн кивнула, записала.

— Эмблема?

Мы переглянулись. Горн пожал плечами, Анна задумалась. Я прикрыл глаза, представляя.

— Голова волка с оскаленной пастью, — начал я, и Линн заскрипела пером. — На фоне скрещённых мечей. Под головой — буква ранга. Сейчас, видимо, D.

Линн подняла бровь, но промолчала. Закончив запись, она протянула руку:

— Жетоны.

Мы отдали ей свои бронзовые и медные бирки. Линн взяла их и скрылась за дверью в глубине зала, бросив через плечо:

— Ждите в общем зале. Это займёт пару часов.

Мы переглянулись. Горн кивнул в сторону столов.

— Есть хочу так, что готов съесть того паука из подвала. Живым.

— Не рекомендую, — отозвался я. — Они невкусные. И воняют кислым.

Мы скинулись по два серебряных — моя доля ушла из кошеля, оставив там ровно десять серебряных и пятнадцать медяков, как услужливо подсказала Система, высветив перед глазами короткую строку:

"Баланс: 10 серебряных, 15 медных."

Заказали мяса — жареного, с кровью, как любил Горн. Овощей — тушёных, с травами. Сыра — твёрдого, с голубой плесенью, остро пахнущего. И эля — чёрного, сладкого, с лёгкой горчинкой и густым ароматом ржи и ячменя. Трактирщик, тот самый гном, что продал мне ножи, принёс всё на тяжёлом деревянном подносе, буркнул что-то про «прожорливых авантюристов» и удалился.

Мы ели. Молча, сосредоточенно, как едят бойцы после долгого дня. Эль был хорош — тёмный, густой, он обволакивал горло теплом и оставлял на языке долгое послевкусие солода. Горн пил кружку за кружкой, Анна цедила свою, задумчиво глядя в окно, где занимался рассвет.

Через два часа вернулась Линн.

В руках у неё были три серебряных жетона на цепочках. Она положила их на стол перед нами. Металл блестел в свете утреннего солнца, льющегося через окно. На каждом была выгравирована голова волка с оскаленной пастью — точёные линии, свирепый оскал, прищуренный глаз. Фоном служили скрещённые мечи, а под головой — чёткая, глубокая гравировка: D.

— Поздравляю, — сказала Линн, и в её голосе впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на теплоту. — Теперь вы официально отряд ранга D «Волки Греймура».

Она достала из кармана три ключа на кольце, положила рядом с жетонами.

— Гильдия предоставляет вам помещение на втором этаже. Вот ключи. Эмблема уже висит на входной двери. При входе — общий зал с камином и большим столом в центре для собраний отряда. Восемь дверей в личные комнаты с мебелью. В каждой — свой душ и туалет. Горячая и холодная вода.

Горн присвистнул. Анна восхищённо выдохнула. Я молча взял свой жетон и ключ.

— И ещё, — Линн указала на стол в центре зала, тот самый, где мы сидели в первый день. Сейчас на нём лежали восемь поясных сумок из тёмной кожи, с серебряной волчьей головой на клапане. — Пространственные карманы. Упрощают сбор добычи и трофеев с заданий. Украсть их нельзя — доступ только у владельцев и командира отряда. Располагайтесь. И помните: Гильдия поощряет заслуги и наказывает за провалы. Вы теперь D-ранговый отряд и можете брать задания от E до C, но с осторожностью.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но я остановил её вопросом:

— А сразу несколько заданий брать можно?

Линн обернулась, поправила выбившуюся прядь волос.

— Да, но только если вы уверены, что справитесь.

И ушла обратно за стойку, оставив нас троих за столом, с серебряными жетонами, ключами от новой жизни и остатками эля в кружках.