Пробужденный: Волки Греймура

Глава 3: С боем на марше

Ночь прошла на удивление спокойно. Никто не ломился в дверь, не орал под окнами, и даже крысы в стенах, если они тут и водились, вели себя прилично. Я лежал на кровати — настоящей, с матрасом, набитым соломой и конским волосом, с шерстяным одеялом, пахнущим лавандой, — и смотрел в потолок. Каменный, с грубой кладкой, но чистый, без подтёков и плесени. Из окна, забранного решёткой, лился лунный свет — серебристый, холодный, он рисовал на полу косые квадраты и заставлял тени в углах шевелиться.

Личная комната. У меня была личная комната. С душем. С горячей водой. Я, Малл'Тисс, бывшая пешка Империи, бывшая тень Гильдии, мылся в горячей воде и спал на кровати, а не на сырой земле в ожидании, пока цель высунет голову из-за угла. Прогресс. Хотя, если задуматься, раньше мне платили больше. Но у прогресса, как у медали, всегда две стороны, и одна из них обычно ржавая.

Я закрыл глаза — привычка, не необходимость. Тифлинги не спят. Мы входим в транс, в медитацию, когда тело отдыхает, а разум парит где-то на границе между явью и демоническими кошмарами. Четыре часа. Этого достаточно, чтобы восстановить силы. Сегодня кошмаров не было — только глухая, вязкая темнота, в которой изредка вспыхивали зелёные строки Системы, беззвучно напоминая о своём существовании. Я к ним уже почти привык. Как к тиканью часов в доме, где живёшь достаточно долго, чтобы перестать замечать.

Утро началось с запаха жареного бекона, просочившегося сквозь щели в полу из таверны внизу. Желудок отозвался глухим урчанием. Я поднялся, размял плечи, проверил клинки — привычка, от которой не избавиться, даже если вокруг мир и покой. Оделся быстро: кожаная куртка, штаны, сапоги, плащ. Хвост привычно спрятал под ткань, хотя в штабе можно было и не скрывать — здесь все свои. Но привычка — вторая натура, а первая у меня — паранойя.

В общем зале уже горел камин. Горн сидел за большим столом, положив ноги на соседний стул, и точил свой топор — мерное вжик-вжик точильного камня о сталь звучало умиротворяюще, как мурлыканье сытого кота. Анна стояла у окна, глядя на просыпающийся город, и расчёсывала свои рыжие волосы — коса сегодня была распущена, и волосы падали на плечи огненным водопадом. В камине потрескивали дрова, пахло дымом и чем-то съестным — видимо, Горн уже успел спуститься в таверну за завтраком.

— О, командир! — Горн поднял голову и широко улыбнулся. — Садись, тут такое дело: я, как ответственный член отряда, взял на себя тяжёлую ношу — заказал нам завтрак. Бекон, яйца, свежий хлеб. Эль не брал — сказал себе: «Горн, рано ещё». Пришлось себя уговаривать. Целых две секунды.

— Твой героизм будет отмечен в летописях, — сухо произнесла Анна, не оборачиваясь. — «Горн-Воздержанный, поборовший жажду до полудня». Редкий подвиг.

— Завидуй молча, — Горн подмигнул ей и снова взялся за топор. — У меня сила воли, как у дварфа перед бочкой гномьей медовухи. Могу и не пить. Главное, чтоб бочку не открывали.

Я усмехнулся и сел за стол. Еда была горячей, жирной, сытной — то, что нужно перед дальней дорогой. Несколько минут мы ели молча, но тишина, как обычно, не продержалась долго.

— Командир, — Горн оторвался от тарелки и посмотрел на меня, — у меня такое чувство, что ты всю ночь не спал. Медитация, говоришь? Вы, тифлинги, конечно, экономите на сне. Но, может, тебе тоже иногда ложиться, как все нормальные люди, а? Для профилактики. А то выглядишь так, будто сам себя похоронил и забыл, где выход.

— Я отдыхаю, — ответил я спокойно. — Четырёх часов достаточно. А ты бы лучше за своим здоровьем следил — вчера храпел так, что, по-моему, ставни дрожали.

— Это не храп! — Горн притворно возмутился. — Это дыхательная гимнастика. Очень полезно для лёгких. Меня в имперской армии так учили: дыши громче — дольше проживёшь.

— В имперской армии тебя, кажется, ещё и перееданию учили, — вставила Анна, садясь за стол. — По крайней мере, глядя на твою порцию, других объяснений у меня нет.

— Завтрак — это святое, — отрезал Горн, накалывая на вилку изрядный кусок бекона. — Ты просто завидуешь, что я могу съесть целого кабана и не поправиться. А ты — вон, тощая, как эльфийская стрела. Тебе бы тоже не мешало налегать на мясо.

— Я лучше тощей останусь, чем с твоим животом, — парировала Анна без тени улыбки. — Мне ещё клинки носить, а не пивную бочку перед собой катить.

— О, простите великую мечницу! — Горн театрально прижал руку к сердцу. — Я-то думал, мы друзья, а ты меня с бочкой сравниваешь. Ранен в самое сердце. Прямо в душу.

— У тебя души — как золота в кармане у нищего, — Анна бросила на него короткий взгляд, но уголки её губ дрогнули. — Не прибедняйся.

— Ладно, — Горн вздохнул, — хотя бы признай, что с моими кулинарными талантами никто в отряде не сравнится. Кто вчера готовил? Я. Кто сегодня завтрак организовал? Я. Кто вообще думает о том, чтобы вы не померли с голоду? Опять я.

— Ты, — согласилась Анна. — И это, пожалуй, единственная причина, по которой мы тебя терпим.

— Терпите? — Горн расхохотался. — Да вы без меня бы со скуки померли! Что бы вы делали вечерами? На звёзды смотрели? Анекдоты сами себе рассказывали? Нет уж, я здесь для того, чтобы поддерживать боевой дух. И желудки. В основном желудки.

Через полчаса, покончив с завтраком и собрав снаряжение, мы спустились в главный зал гильдии. Доска объявлений сегодня была забита сильнее обычного — видимо, ночью кто-то из гильдейских клерков обновил список. Пергаменты топорщились, как чешуя на спине раздражённого василиска, и каждый обещал золото, славу или быструю смерть. Чаще — последнее.

Заданий для одиночек было много: «убить волков», «собрать травы», «охранять склад», «найти пропавшую кошку» (за это, кстати, платили целый серебряный — видимо, кошка была не простая). Заданий для отрядов — меньше, но они были весомее. И одно из них сразу привлекло наше внимание.

Я сорвал пергамент с доски, развернул. Бумага была плотной, с водяными знаками гильдии, чернила — тёмно-синие, ещё не выцветшие. Почерк писаря — аккуратный, но с нервными завитушками, будто рука дрожала, когда он выводил буквы.

Задание ранга D. Расследовать пропажу отряда гвардейцев в Старом лесу. Отряд из шести человек под командованием сержанта Веллера был отправлен в лес семь дней назад для проверки сообщений о нежити. На связь не выходили. Требуется: установить судьбу отряда, по возможности вернуть тела или подтвердить гибель, собрать информацию об угрозе. Награда: 100 серебряных. Заказчик: городская стража Греймура.

Сто серебряных. Сумма, от которой у меня чуть не дёрнулся хвост под плащом. Даже если разделить на троих — тридцать три серебряных и ещё один останется на общак. За одно задание. Это не просто деньги — это возможность экипироваться по-настоящему, купить зелья, зачаровать оружие, отложить на чёрный день.

Но Старый лес... Я слышал о нём ещё в Империи. Древний, тёмный, проклятый, если верить слухам. Место, куда не ходят за грибами и ягодами, куда не забредают случайные путники, и откуда даже звери уходят, если у них есть хоть капля инстинкта самосохранения. Гвардейцы — не новички, шесть опытных бойцов — пропали бесследно. Это не просто волки или бандиты. Это что-то хуже.

Я посмотрел на Горна. Он прочёл пергамент через моё плечо и присвистнул.

— Сто серебряных? Неплохо. За такие деньги можно не только экипироваться, но и неплохо посидеть в таверне пару вечеров. Если, конечно, мы вернёмся.

— Если, — подчеркнула Анна, забирая пергамент и пробегая глазами. — Шесть гвардейцев пропали. Шесть, Горн. Это тебе не пьяные бандиты на тракте. Это обученные бойцы — и они не вернулись. Старый лес… — она нахмурилась. — Слышала я о нём. Местные обходят его стороной. Даже звери туда не заходят.

— Значит, там что-то есть, — я сложил руки на груди. — Что-то, что заставило их исчезнуть без следа. Риск высокий, но награда… сто серебряных. Это не те деньги, от которых отказываются.

— Риск — моё второе имя, — Горн широко улыбнулся. — Вернее, третье. После «выпить» и «поесть». А если серьёзно — если там нежить, мой топор по ней соскучился. Давно не крошил гнилую плоть. Хочется размяться.

— Мой сарказм по тебе соскучился, — отозвалась Анна. — Но если серьёзно — согласна. Сто серебряных на дороге не валяются. И к тому же, если там угроза, о которой мы не знаем, лучше выяснить это сейчас, пока она не стала чьей-то ещё проблемой. Или нашей.

Горн одобрительно кивнул.

— Вот это правильный настрой. А то «риск высокий», «риск высокий»… — передразнил он. — Мы, в конце концов, Волки Греймура. Когда это нас останавливал риск?

— Останавливал, — сухо заметила Анна. — Пару раз. Когда ты чуть не утонул в болоте и когда тебя едва не сожрал паук-переросток. И в обоих случаях ты говорил то же самое: «Хочется размяться». Знаешь, у меня начинает вырабатываться рефлекс: как только ты это говоришь — жди беды.

— Ну, знаешь, — Горн скрестил руки на груди, — если бы не моя «разминка» с тем пауком, ты бы сейчас тут не стояла. Кстати, кто тебя из болота вытаскивал? А? Молчишь? То-то же.

— Ладно, — прервал я их перепалку. — Решение принято. Берём задание.

Я аккуратно свернул пергамент и убрал за пазуху. Решение принято. Осталось подготовиться.

— В Старый лес два дня пути, — сказал я, когда мы отошли от доски. — За это время нужно отработать боевое слаживание. Мы дрались вместе один раз, и то — против бандитов, которые не ожидали сопротивления. В лесу может быть что угодно. Мы должны действовать как единый организм, а не как трое одиночек, которые случайно оказались рядом.

— Согласен, — кивнул Горн. — Я пойду в авангарде, принимаю удар. Анна — фланги, ты — тень, бьёшь с неожиданных направлений. Надо отточить переходы, сигналы, взаимодействие. Как в старые добрые времена в легионе: каждый знает, что делать, и делает это до того, как командир откроет рот.

— По пути и займёмся, — добавила Анна. — А пока — нужно закупиться. В Старом лесу, если верить слухам, нежить. Обычная сталь против неё не так эффективна. Нужно покрытие.

— Жидкое серебро, — кивнул я. — Дорого, но необходимо. И ещё — карты. Если у кого-то есть карты Старого леса, мы должны их достать. Идти вслепую в такое место — верный способ пополнить ряды местной нежити.

Мы направились в торговый квартал.

Лавка картографа нашлась в узком переулке, зажатом между скобяной мастерской и лавкой древностей. Вывеска — потускневший свиток с компасом — болталась на ветру, поскрипывая ржавыми петлями. Внутри пахло старой бумагой, пылью и чернилами. Стены были увешаны картами — от примитивных набросков на коже до настоящих произведений искусства, раскрашенных вручную, с розой ветров и морскими чудовищами на полях.

Картограф — сухонький старичок с лупой на лбу и пальцами, перепачканными чернилами, — сидел за конторкой и что-то чертил на большом листе пергамента. Увидев нас, он поднял голову, прищурился.

— Чего изволите?

— Карту Старого леса, — сказал я, кладя на конторку серебряную монету — аванс.

Старичок хмыкнул, отодвинул монету обратно.

— Нет у меня карт Старого леса. Никто туда не ходит, чтобы карты рисовать. А кто ходил — не возвращался. — Он помолчал, почесал нос, оставив на нём чернильное пятно. — Но есть кое-что другое.

Он полез под конторку, порылся в ящиках и вытащил небольшой кожаный футляр. Открыл. Внутри, на бархатной подкладке, лежал металлический диск размером с ладонь, испещрённый рунами. В центре диска тускло светился кристалл кварца.

— Самописный артефакт, — пояснил картограф с гордостью. — Работа гномов из Цеха Древних Мастеров. Крепится на пояс или в руку. Идёте — он записывает пройденный путь, отмечает ориентиры, реки, овраги, любые изменения рельефа. Вернётесь — я сниму с него данные и сделаю настоящую карту. За каждый квадратный километр, который он запишет, заплачу по пять серебряных.

Я переглянулся с Горном и Анной.

— Рискованно, — заметила Анна. — А если не вернёмся?

— Тогда артефакт, скорее всего, останется в лесу, — пожал плечами картограф. — Но я привык рисковать. Картография — вообще рискованное ремесло. Особенно когда имеешь дело с авантюристами.

Я взял диск. Он был тёплым на ощупь, руны слабо пульсировали в такт моему сердцебиению.

— Договорились. Вернёмся — получишь свою карту и заплатишь нам за квадратные километры.

— Всенепременно, — кивнул картограф и снова уткнулся в свой чертёж.

Мы вышли из лавки. Я прикрепил диск к поясу — он удобно лёг на бедро, не мешая движениям.

— Пять серебра за квадратный километр, — пробормотал Горн. — Если лес большой, можно неплохо заработать. Даже если с заданием не сложится.

— Оптимист, — хмыкнула Анна. — «Если с заданием не сложится» — это значит, что мы умрём. Мёртвым деньги не нужны.

— Мёртвым не нужны, — согласился я. — Но их наследникам — очень даже. У меня, правда, наследников нет. А у вас?

Горн пожал плечами. Анна покачала головой.

— Тогда будем жить, — подвёл я итог. — Из чистого прагматизма. Потому что оставлять заработанное некому — это обидно.

Следующей остановкой была оружейная лавка «Союз Стальных Молотов» — та самая, где я покупал метательные ножи. Гном за прилавком, увидев меня, хмыкнул в бороду.

— А, рогатый. Снова ты. Смотрю, друзьями обзавёлся. — Он окинул оценивающим взглядом Горна и Анну. — И не мелочью, смотрю. Ну, чего на этот раз? Ещё ножей? Или что посерьёзнее?

— Жидкое серебро, — сказал я. — Для покрытия оружия. Три порции.

Гном присвистнул.

— Три порции? А ты не мелочишься. Два серебряных за порцию. Итого шесть.

— А если возьмём оптом, скидка будет? — Горн шагнул вперёд, придерживая топор за спиной. — Мы, знаешь ли, постоянные клиенты. Уважаемые люди. Волки, между прочим.

Гном хмыкнул, оглядев его с головы до ног.

— Волки, говоришь? По тебе видно — вон какой откормленный. Ладно, для хороших клиентов… Даже не знаю. Могу дать скидку в пять процентов, но только если скажешь, что мои ножи лучше, чем у старого Харгана из соседней лавки.

— Твои ножи лучше, — не моргнув глазом ответил Горн. — Я их даже в бою видел. А у Харгана — ржавчина и брак.

— Вот это я понимаю — честный человек! — гном расхохотался. — Ладно, уговорил. Шесть серебряных. Давай деньги, получай товар.

Я полез в кошель, отсчитал две монеты. Горн и Анна сделали то же самое. Шесть серебряных — по два с каждого — легли на прилавок. Гном сгрёб их, исчез под прилавком и вынырнул с тремя небольшими флаконами из тёмного стекла, заткнутыми восковыми пробками. Жидкость внутри была густой, серебристой, переливалась, как ртуть.

— Наносить на лезвие тонким слоем, — проинструктировал гном, возвращаясь к деловому тону. — Высыхает за минуту. Держится около четырех суток, потом надо обновлять. Против нежити — самое то. Против обычной плоти, — он усмехнулся, — тоже работает, но серебро жалко тратить. Если что — заходите ещё, у меня как раз новая партия адамантитовых заготовок. Волкам — скидка.

Я взял флаконы, раздал Горну и Анне.

— Спасибо. Зайдём, если живы будем.

— Вот это я и хотел услышать, — гном кивнул. — Удачи, рогатый. И друзьям твоим удачи. Похоже, она вам понадобится.

Мы вышли на улицу. Солнце уже поднялось над крышами, тени стали короче, город шумел вовсю. До Старого леса два дня пути. За это время мы должны стать отрядом не только на бумаге, но и в бою.

— Выходим через час, — сказал я. — Проверьте снаряжение, нанесите серебро на клинки. И помните: два дня — это не только дорога. Это тренировки. Я хочу, чтобы к моменту, когда мы войдём под кроны Старого леса, мы понимали друг друга без слов.

Горн кивнул.

— Сделаем, командир. Я как раз хотел проверить, не заржавел ли мой топор от безделья.

— Ты его точишь каждый день, — заметила Анна. — Он у тебя скоро станет тоньше моего клинка.

— Зато острый, — Горн похлопал по рукояти. — Таким хоть дрова руби, хоть нежить. Универсальная вещь.

Через час мы стояли у восточных ворот — тех самых, где ещё вчера болтался труп насильника. Сегодня виселица была пуста. Видимо, тело сняли и закопали где-нибудь за городской стеной, в общей могиле для преступников и бродяг. Ветер нёс запах пыли, конского навоза и приближающейся осени. Где-то впереди, за полями и перелесками, темнела полоса Старого леса — древнего, угрюмого, ждущего.

Я поправил перевязь с клинками, проверил, легко ли выходит восточный меч, коснулся флакона с жидким серебром в кармане. Хвост под плащом дёрнулся — предвкушение или тревога? Я ещё не разобрался.

— Ну что, Волки, — Горн потянулся, хрустнув плечами. — Вперёд, к славе? Или, на худой конец, к деньгам. Деньги меня, честно говоря, устраивают больше. Со славой мороки много.

— Деньги — это тоже неплохо, — Анна поправила перевязь. — Но я предпочитаю выжить. Так что давайте обойдёмся без лишнего героизма.

— Договорились, — я усмехнулся. — Никакого героизма. Только холодный расчёт и сто серебряных в кармане. Вперёд, Волки Греймура.

И мы зашагали по тракту, оставляя город за спиной. День только начинался, а впереди были два дня пути, отработка боевого слаживания, Старый лес, пропавший отряд гвардейцев и сто серебряных награды.

Рассвет встретил нас серым небом и обещанием дождя.

Тучи висели низко, тяжёлые, набухшие влагой, цепляясь брюхом за верхушки дальних холмов. Воздух был плотным, влажным, пах мокрой пылью и приближающейся грозой. Где-то далеко, за горизонтом, глухо рокотало — не то гром, не то камнепад в горах. Ветер трепал край моего плаща, забирался под куртку, лизал холодом шею. Хвост под тканью дёрнулся, недовольный погодой.

Я стоял у восточных ворот, перекинув через плечо мешок с припасами — вяленое мясо, сухари, фляга с водой, запасные метательные ножи, флакон с жидким серебром. Мешок оттягивал плечо, но тяжесть была привычной, успокаивающей — как вес клинка в руке. Я смотрел, как Горн и Анна затягивают последние ремни на своих заплечных мешках.

Горн сегодня выглядел так, будто всю ночь воевал с подушкой и проиграл. Его лицо, и без того грубое, сейчас казалось высеченным из серого гранита, но вместо хмурой угрюмости на нём играла кривая усмешка.

— Командир, — проворчал он, дёргая ремень, — ты знаешь, что такое настоящая пытка? Это когда тебе, ветерану, привыкшему к жёсткой земле и корням под спиной, вдруг дают кровать с периной. Я всю ночь вертелся, как уж на сковородке. Мягко слишком. Непривычно. Чуть не утонул в этой роскоши — еле выплыл.

— Бедный воин, — отозвался я без тени сочувствия, — замученный комфортом. Надеюсь, ты не захлебнулся в подушке? А то представляю заголовки в гильдейской газете: «Тяжёлый пехотинец пал жертвой пухового одеяла».

Горн хмыкнул, оценив шутку.

— Смейся, рогатый. Вот дойдём до Старого леса — там и посмотрим, кто как спит на голой земле. Небось, сам втайне мечтаешь о мягкой постели, только признаться боишься.

— Я не сплю, — напомнил я. — Тифлинги медитируют. Так что твои страдания мне чужды.

— Вот всегда так, — Горн покосился на Анну, которая молча проверяла клинки. — Скажешь что-то о высоком, а тебя тут же носом в демоническую физиологию ткнут. Никакого уважения к чужим неудобствам.

Анна, не поднимая головы, хмыкнула:

— Может, тебе ещё и подушку с собой таскать? Или няньку, чтобы сказки на ночь рассказывала?

— От няньки бы не отказался, — Горн расплылся в ухмылке. — Особенно если она будет хорошенькая и с кружкой эля. Но от тебя, Анна, я бы и сказку послушал. Уверен, у тебя в запасе есть парочка страшных — про то, как нерадивый воин не выспался и его съели вурдалаки.

— Обойдёшься, — отрезала Анна, но уголки её губ дрогнули. — И соберись уже. Ты задерживаешь нас больше, чем командир со своими тренировками.

— Я готов, — Горн затянул последний ремень на топоре. Кожа скрипнула, пряжка звякнула. Лезвие топора, покрытое свежим слоем жидкого серебра, тускло блестело в сером утреннем свете — холодный, мертвенный отблеск, обещающий нежити быструю и окончательную смерть.

Анна, напротив, казалась сосредоточенной и спокойной. Её движения были точными, выверенными — ни одного лишнего жеста. Она проверила оба клинка: вынула из ножен, осмотрела лезвия, провела пальцем вдоль серебряного покрытия, проверяя, ровно ли легло. Осталась довольна. Вернула клинки на место, поправила перевязь, чтобы рукояти оказались точно там, где привыкла хватать. Её рыжие волосы были заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо, и коса эта лежала так, чтобы не мешать движению правой руки.

— Всё, — сказал я, когда они закончили. — Выходим.

Мы двинулись по тракту на северо-восток. Греймур остался за спиной — сначала предместья с их покосившимися домишками, крытыми дранкой, и бродячими собаками, лениво провожавшими нас взглядами. Потом поля — рожь и ячмень, уже сжатые, оставившие после себя только стерню, торчащую из земли, как щетина на лице мертвеца. Перелески — островки деревьев, где ветер шумел в кронах, а под ногами хрустели сухие ветки. Редкие фермы — приземистые строения с заколоченными наглухо ставнями, из труб которых вился жидкий дымок.

Дорога была пустынной. Редкие повозки — крестьяне везли в город последние овощи перед холодами. Редкие путники — по большей части такие же авантюристы, как мы, только рангом пониже, судя по обтрёпанному снаряжению и затравленным взглядам. Они бросали на нас любопытные взгляды, оценивали экипировку, задерживались на моих рогах — и быстро отводили глаза. Привычно. За шестьдесят лет я научился не замечать эти взгляды. Почти научился.

— Начинаем тренировку, — сказал я, когда мы отошли от города примерно на час.

Тракт здесь становился уже, колеи от колёс — глубже, а по сторонам тянулись заросли дикого кустарника — колючего, цепкого, идеального для засады. Самое время проверить, на что способен мой отряд.

— Походный порядок. Я в голове. Горн — в центре, на три шага позади меня и чуть левее. Анна — замыкающая, три шага позади Горна и чуть правее. Дистанция не сокращается, не увеличивается.

Горн переглянулся с Анной. Та пожала плечами и заняла позицию.

— А если ты резко остановишься? — спросил Горн, поправляя лямку мешка.

— Тогда вы тоже останавливаетесь. Без вопросов. Без раздумий. Просто замираете на месте и ждёте сигнала. — Я обернулся, встретился взглядом с каждым. — Вопросы?

Вопросов не было.

Мы пошли. Я отсчитывал шаги — привычка, оставшаяся с имперских маршей. Раз-два, раз-два. Прислушивался к дыханию за спиной. Горн топал тяжело, его сапоги впечатывались в грунт с глухим бум-бум, но ритм держал ровно. Анна ступала почти бесшумно — я слышал её только по лёгкому шелесту плаща и изредка по хрусту мелких камешков под каблуками. Хороший навык. Значит, скрытность у неё на уровне.

Первый час я просто шёл, не подавая сигналов. Проверял дисциплину. Никто не отвлекался, не разговаривал, не сбивался с шага. Даже Горн, при всей своей кажущейся неуклюжести, держал дистанцию с точностью до полушага. Хорошо. База есть.

Потом я поднял левую руку — открытая ладонь, пальцы вместе.

Шаги замерли. Мгновенно. Горн застыл с поднятой ногой — нелепая поза, но он не шелохнулся. Анна просто остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Дыхание обоих стало тише, поверхностным — они слушали. Я подождал пять секунд, считая про себя, затем опустил руку и пошёл дальше. Сзади послышалось синхронное движение — они восстановили дистанцию, не догоняя, не отставая.

— Принимается, — сказал я, не оборачиваясь.

Следующие два часа я гонял их сигналами.

Правая рука в сторону, ладонь параллельно земле — рассредоточиться. Анна уходила вправо, в высокую траву, сливаясь с ней так, что даже мой демонический взгляд на мгновение терял её. Горн — влево, к редким кустам, где его массивная фигура казалась особенно нелепой, но он старательно пригибался, пытаясь стать незаметным. Получалось плохо, но старание засчитывается.

Два пальца вверх, резкий выброс вперёд — атака. Я разворачивался, делал короткий шаг вперёд, имитируя удар — без оружия, просто корпусом, — и они должны были парировать. Не клинками, а движением: уклониться, отступить, сместиться в сторону.

Горн сначала тупил. Он уходил в сторону слишком резко, всем телом, теряя равновесие и опору. Его правая нога скользила по влажной траве, плечо заваливалось, и он тратил драгоценные секунды на восстановление стойки. Я остановил тренировку, подошёл к нему.

— Ты не на турнире, — сказал я, глядя ему в глаза. — Не нужно делать лишних движений. Просто шаг назад и вбок. Полшага. Не больше. Экономия энергии. Твоя задача — не уклоняться от всего подряд. Твоя задача — держать фронт и не пускать врага дальше. Понял?