Лихолетье. Наемница князя
— Привет, Ясенка, привет. Зачем пришла?
— Матушка за серпом послала, лихоманку заговаривать.
— Щас будет тебе серпик, — тепло улыбнулся кузнец и похромал в сторону стены, где на вбитых гвоздях висел “продажный товар”, как он сам называл. — На, держи. Будешь у своих, попроси Медвяну или Еленью мази какой для ноги, совсем достала, проклятущая, — попросил Ратибор, протягивая серп.
— Да хорошо, обязательно скажу, — пообещала я. Если уж дядька на ногу пожаловался, значит, совсем дело плохо — ступить не может. Хромота у него давняя, то ли рана была, то ли перелом плохо сросся. Он не говорил, да мы и не допытывались. Пришлю Медвяну, пусть разбирается, это по её части — хворь заговаривать, мази делать, отвары варить. Эх, выходить из кузни совсем не хотелось, тепло тут, хорошо.
Ян старательно делал вид, что меня здесь нет, и он занят исключительно мехами. Ну, пускай, может, хоть тут будет польза. К чему приспособлен больше всего мальчишка, мы пока так и не поняли. Вот когда Лют и Лунь появились, сразу было ясно — воины. Про Медвянку и Ёлку даже говорить не приходилось, они с рождения предопределены — одна к ведунству, пограничному, сумеречному, привратническому, другая к лекарству да целительству.
Я тоже быстро определилась, хоть и случайно всё вышло, а вот Ян — непонятно пока. Что-то следующее поколение найдёнышей у нас такое, и не сказать, чтоб совсем бесталанное, а в чём именно талант, сразу и не разберёшь.
Впрочем, матушка говорит, что такое бывает, и переживать пока совершенно не о чем.
— Принесла? — на пороге избы меня встретила Ёлка, полоснув неласковым взглядом чёрных глаз. — Давай сюда. Заждались уже тут, каждая минута на счету, а она ходит, бродит, ворон считает, – и скрылась за дверью, чуть не ударив меня по лицу косой с тяжёлым бисерным накосником.
— Да ты посмотри, какая господаряня! Если так надо, сама бы шла, — проворчала я в закрытую дверь. Впрочем, чего ждать от Ёлки? Не прокляла, и на том спасибо. Добрая она у нас, только обругала, а могла и серпиком пырнуть!
Ещё раз мысленно фыркнула на ведунью и повернула домой. Сейчас Медвяна встанет, помогу ей с завтраком. Потом с братьями оружие посмотрим, почистим и завтра на охоту. Если, конечно, погода не испортится. Я ещё раз посмотрела на тёмное небо, которое пока и не думало светлеть. За частоколом завыли волки, протяжно-протяжно и далеко-далеко. Не подходят они обычно к жилью. Но…
Им ответили наши псы. Тоже воем, почти неотличимым от волчьего. Почуяли родичей.
Здешних собак никогда не держали на цепи, и часто они убегали в лес, возвращаясь уже щенёнными и рожая больших, крепких, сильных детёнышей. А иногда с ними приходили их отцы — огромные волки с шерстью дымчато-пепельной, с переходом в белое. Волки не подходили близко к жилью, держались в стороне, но горе было тому, кто обидел их потомство. А псы росли, и домашняя кровь снова мешалась с дикой.
От своих отцов они унаследовали быстроту, звериное чутьё, кинжальные зубы и умение выживать, а от матерей — бесконечную преданность человеку и понятливость. Больше нигде не было таких волков, больше нигде не было таких собак.
Когда я вернулась, Медвяна уже встала и достала из печи томившуюся там всю ночь кашу и галынь - томлёную брюкву, тёмную да сладкую, необыкновенно вкусную, если её молоком запивать. Вон и кринка козьего стоит, но мне может ни глоточка и не достаться. Посередине стола лежал маленький круглый хлебец, рачительно накрытый рушником. Я вздохнула: не густо, и то, думаю, хлеб пополам с травами. Мало, хлеба мало, не выменять, не купить, а уж про посеять молчу — где мы сеять-то будем в лесу?
В очаге весело потрескивали дрова, а сама Медвянка, выспавшаяся, бодрая и свежая, будто не вставала ко мне ночью, деловито хлопотала у печи, накинув на голову урбус — длинное покрывало, перехваченное лентой по лбу, и закрыв две толстенные косы, чтобы волосы в работе не мешали.
— О, явилась, не запылилась! — она на мгновение отвлеклась. — Опять посреди ночи кто-то приехал?
Я кивнула и опустилась на лавку, сбрасывая полушубок. Смотреть за суетящейся девушкой было неожиданно приятно, и накатывало ощущение покоя и теплоты.Так бы век и сидела.
— По дрова надо сходить, — отвлечённо начала она.
— Сходим, — согласилась я.
— Собак покормить, коз покормить, гусям насыпать, коня обиходить, — принялась деловито перечислять подруга. В плане дел хозяйственных с Медвяной лучше во всём соглашаться и не спорить. Она всё равно лучше знает, где что надо сделать. Сейчас с парнями и сходим на утреннюю работу, она пока детей поднимет, умоет, покормит, а потом уже и нам кусок достанется.
— Завтра на лося пойдём. И кузнец тебя зайти просил, совсем у него нога разболелась, — пояснила я и сглотнула слюну. Сладкий запах галыни растекался по всей горнице. Медвяна вздохнула и, как мать протягивает кусок кружащемуся у печки ребёнку, пододвинула ко мне горшок, на, дескать, перехвати немного, пока другие не видят.
— На лося – дело хорошее, и кузнецу после завтрака забегу, — согласилась лекарка. — Там ещё бортник с сыновьями рыбу ловить собрались на Дальнем Озере, там и зимник у них поставлен, на неделю точно задержатся. Я Руяна с ними отправлю. Если поймают что, к столу пойдёт, лишним не будет.
— О, встали уже! — в дверях показалась всклокоченная, заспанная голова Луня. Несмотря на молодой, можно даже сказать, юный возраст, всего-то немногим старше меня, он был наполовину седым. Хотя седым он был, когда мы уже познакомились, с отрочества: чёрный волос равномерно перемешивался с сединой, из-за чего создавалось ощущение пегости, а то и сероватой волчьей шерсти. Его брат-близнец Лют чуть помощнее, повыше, в плечах пошире, и седина у него полосками: одна полоска в бороде, одна полоска в чёрных волосах.
Ну и по характеру несколько разнятся. Лунь более спокойный, рассудительный, а вот Лют вспыхивает, как сухая береста, от малейшей искры, даром что лицом одинаковые, как две капли воды.
— А что у нас есть покушать? — сразу сориентировался мужчина и протянул руку к горшку.
— Сначала дело, а потом покормлю! — Медвяна от души приложила поварешкой по протянутой лапе. — Ты тоже вставай давай с лавки, третьего своего поднимайте и вперёд! Пока скотину не обиходите, дров мне не наколите, воды не натаскаете — к столу даже не подходите! Ясна, к тебе это тоже относится!
— Вредная ты, Медвяна, — проворчал Лунь и шмыгнул на жилую половину, будить брата, пусть тоже радуется жизни и обозначенной работе.
— Поговори мне ещё! — цыкнула лекарка, попытавшись напоследок огреть нахала полотенцем для придания рвения к трудам праведным. Не вышло, Лунь оказался проворней. Ну да и где ей тягаться в скорости с волколаком?
Я благоразумно подхватила полушубок и тоже скрылась за входной дверью. Вот теперь точно — утро началось!
Глава 3
— Это ж где можно было так схватить и выхватить? — выговаривала Еленья, смачивая тряпку в колодезной воде и промывая Люту рваную рану на ноге. Перевязанный чистыми тряпицами Лунь покорно сидел на лавке, ожидая, пока запарятся лечебные травы. Матушка хлопотала у печи, сметая веником золу с угольками, и очень громко на нас молчала. Чувствую, как девчонки угомонятся, она нам всё ещё выскажет. И не по разу. А то и полотенцем вдоль хребта отходит, как мелюзгу шкодливую. И не посмотрит, что парни её на две головы выше, да в плечах раза в два шире. Матушка, она такая у нас, суровая. Да и нельзя ей иначе…
— Это шатун! — пожаловалась я. — Огромный медведь-шатун.
И подставила Медвяне своё порванное плечо. Рана неглубокая, чуть выше локтя начинается, но широкая, болючая. Ну ничего, лекарка затянет, зашепчет, даже шрама не останется.
— Это ж надо было найти одного-единственного медведя-шатуна во всей округе!
— Да ладно тебе, это он нас нашёл, — хмыкнул Лунь. — Идём мы себе по лесу, никого не трогаем, и вдруг на нас медведь…
Ёлка с грохотом поставила плошку на стол и уперла руки в бока.
— Вылез, — как ни в чём не бывало продолжил парень. — Я его, значит, с одного боку, Лют с другого, а Ясна как возьмёт лук… а я как возьму топор… А Лют как стукнет его палицей. Кстати, шкура почти целая, хочешь, шубку тебе сошьём?
— Мне-то уж не заливай, знаю я вашу троицу! Я скорее поверю, что это вы к нему в берлогу полезли!
— Да ничего, отвара попьём, — попыталась я успокоить разбушевавшуюся ведунью. — Ты зашепчешь, и всё заживёт, как на собаке. Зато медведь в деревню не придёт, и шкура вон, Лунь прав, почти целая. Мяса наварим, жира натопим!
Ёлка отвесила мне лёгкий подзатыльник.
— Но это ж не значит, что надо лезть куда ни попадя! Вас что просили принести? Лося! А вы что принесли? Как сами ещё дошли целыми да почти невредимыми!
— Деды, можно хоть раз прийти вылечиться без поучений? — простонала я, уворачиваясь от очередного подзатыльника. Ещё и плечо невыносимо саднило, а Медвяна даже не подумала добавить обезболивающий наговор, дескать, чтоб чувствовала тяжесть своего положения.
Лют в разговор не вмешивался, сидел, стиснув зубы, только желваки играли. Ему больше всех досталось. Недаром Еленья так разошлась, обычно она спокойная, как вода в проруби. Переживает. А раз переживает, значит, есть тому причина. Вон она сидит, эта причина, с ранами почти до кости.
— Нельзя! — отрезала Ёлка. — Иначе вы в какой-то момент вообще без ноги придёте, а то и без головы!
— Да ладно, пришли же!
— Невелика заслуга! Теперь вылечить вас надо! Или вы думали, что каждый раз будете полуживые являться, а я с вами ночей не спать?
Мы с братьями переглянулись и решили оставить при себе мысль, что да, так и думали. Ну а как ещё? Да и не виноваты мы, что на нас шатун вылез, будь он неладен! Год выдался скверным, лето промозглым да дождливым, а зима холодной да вьюжной. Хлеба купить не получилось, матушка всё, что есть, на праздники бережёт, ну и детям…
— Ничего, главное сами целы да почти невредимы. А остальное, перетерпим, не впервой, — грустно сказала добрая Медвяна. Лунь пристыженно поник головой. Девушка неосознанно ткнула в самое больное, не себе ведь за лосем шли. — Медвежатина тоже неплохо, если приготовить правильно, всё хорошо будет, переживём.
— Не переживём, — парировала Ёлка, — ты того медведя видела? Больной да истощённый, только и корысти, что шкура. А мясо ещё посмотреть надо, вдруг зараза какая? Не просто ж так он вылез!
— В охотничьей избушке полтуши лосиной лежит, с прошлой охоты осталось. Морозы крепкие, мы в лабаз всё затащили, целёхонькое, значит, осталось, — с трудом проговорил Лют, — надо пойти и привезти. Хватит хоть сколько переждать, а там поправимся и снова на охоту выйдем.
— А кто пойдёт? — матушка сурово сжала губы. — Ты совсем неходячий, ещё недели две самое малое, Лунь наполовину. А больше свободных, сильных мужиков у нас нет. Да и не знают другие про вашу избу! Случайно только набредут.
— Ну, давайте я схожу! — я неловко повернулась, и острая боль раскалённым штырем воткнулась прямо в локоть. — Ранена не сильно, рука только, дойти да привезти на салазках смогу. День хода туда, день обратно, если совсем припозднюсь, то дня три.
— Нет, — отрезала матушка, — Ты одна не утащишь с рукой, а все оставшиеся у нас без ног! Ратибор, и тот совсем слёг. А бортники с Руяном когда ещё вернутся! Вот воротятся и посмотрим, может тоже что-нибудь принесут. А пока и думать забудь!
— А что тут думать? — возразила я. — Тропа хоженая, знакомая. Сколько раз мы тут уже бегали? Я ещё и младше была, когда одна ходила. А вот без еды сидеть – глупая затея. Ребята маленькие, долго ли мы на одних кореньях и медвежатине протянем, или опять кору еловую заваривать? Да и медвежатина под вопросом, права Елень насчёт болезни, жаль я сразу не сообразила. Руяна ждать… а ну как ничего не принесут? И время упустим, и от голода болеть будем. Дел-то на два дня туда обратно с ночёвкой, собаку возьму, не страшно будет.
Матушка пожевала губами, глядя в окно, за которым стояла белая стена.
— Так-то оно так, и тропа хожена, и всё, но видишь, что делается: метель вьёт да пурга метёт. И шатуны… когда в последний раз шатунов тут видели? Ой, не знаю, Ясна. Ой, не знаю.
— Да я тоже смогу, я почти… — попытался подняться со скамьи Лют и тут же со стоном рухнул обратно.
— Сиди уже, горе ты моё! — оборвала его Елень и ласково погладила по плечу. — Куда ты собрался? До порога разве что дойдёшь, но попомни мои слова: я тебя в избу тащить не буду, так на крыльце и оставлю!
— Завтра, а может, через день пурга утихнет, я и пойду. Пса с собой возьму и схожу, охотиться не буду, не тот сейчас из меня охотник, а вот остатки мяса принести смогу, — твёрдо сказала я.
— Ты только это, смотри: если метель в избушке застанет, посиди, пережди. Не беги обратно, — проворчала матушка. — Чай, немножко пояса потуже подтянем, да переждём. Давно такой скверной зимы не было, куда хуже прочих... Ну что, Медвяна, быстренько на стол снедь ставь. Лют, Лунь, отдыхать ложитесь, Еленья, дай им настоя сонного. Ясна, тебе тоже настой сонный. Даже не возражай! Отоспаться надо, силы восстановить, буран ещё точно день не утихнет, а пока отдыхать!
Я покорно выпила из рук Еленьи поднесённую чарку. И правда, видать, беда бедовая, если матушка не остановила меня и согласилась, чтобы я одна пошла в охотничью избушку. Значит, всё хуже, чем я думала.
Я покатала во рту горькое варево, прикидывая: если выйти с рассветом, то к вечеру до заимки не добежишь, а значит, лучше по тёмному выходить, чтобы как раз до вечерних сумерек дойти. И то, это если напрямую, по звериным тропам идти, не так, как другие ходят - по руслу вертлявой речушки. По руслу оно и шагать, конечно, легче и не собьёшься, но втрое дольше.
Ноги-то у меня здоровые, рука, конечно, порвана, но и Еленья, и Медвяна — лекарки умелые, залечат. Не в первый раз.
Возьму собаку и пойду, а пока спать, спать, спать. Веки постепенно тяжелели, мысли путались, становились сумбурными, густыми и липкими, как ноябрьский туман.
Ничего, справимся. И не с таким справлялись. А там Лют и Лунь поправятся – вместе на охоту сходим. Будет у нас мясо. А если будет мясо, то до середины зимы точно дотянем, а дотянем до середины зимы, там уже и до весны недалеко. Весна, конечно, самое голодное время, но… Солнышко, птички, уже и не так тошно.
Не люблю я зиму.
Я с трудом поднялась и, пошатываясь, побрела в сторону своей кровати. Кто-то поддерживал меня под локоть, скорее всего, Медвяна, но оборачиваться и смотреть я уже не стала, перед глазами растекалась тёмная непроглядная пелена. Сколько они мне налили-то? Вровень с парнями, чтобы точно раньше срока не проснулась? Очнусь — спрошу непременно…
И я упала в привычные кошмары. Только сегодня мне не кошмарилось, видать хватило ужасов наяву. Хоть и не помню, что снилось, а чувствую, и сегодня была тоска. Не грусть, а именно тоска, надрывная, непроглядная.
***
— Ну, выходи по одному, биться будем, али трое на одного, ежели один боишься, — сообщил парнишка вкопанным в землю кольям, на которых дружина удары топором оттачивала. Видать, никого из боярских сынов пока нет, вот княжич, точнее княжий пасынок, сын второй князевой жены, сам и занимается. Обычно с ним всегда два или три боярских сына постарше, плюс дядька: парень высокий, рослый, крепкий, выше одногодок. Вот ему и подбирают ближников тоже покрепче да постарше. Хороший воин будет. Когда-нибудь потом.
Я фыркнула и бочком, бочком по кустам стала протискиваться мимо утоптанной площадки, на которой ратники бою учатся. Можно было и подворье обойти, но это дольше, да и нет тут никого так рано. Обычно нет, но сейчас вот пришёл, мечом деревянным машет. Авось не заметит, если по кустам с краешку пройти.
— Эй, ты, пострелёнок, не хочешь с князем сразиться?
Это он мне, что ли? Я недоумённо обернулась.
— Да, да, тебе!
Он что, меня с парнем спутал? Ну да, штаны-то, конечно, братовы, его же и рубаха старая, да и волосы я под шапку спрятала. Неудобно по лесу в платье, матушка, конечно, будет ругаться, но не шибко. А то и не заметит, если пораньше домой приду. Папка с братьями в детинце, будет затемно.
Делать нечего, я вылезла из кустов и направилась в центр площадки, на ходу прикидывая, как можно будет половчее удрать. Княжич важно кивнул и кинул мне деревянный меч из лежащей у его ног кучи. Ну точно, ждёт кого-то, вот и размяться решил с дворней.
— Вставай в позицию. Покажу, как воины дерутся.
Ну, в позицию, так в позицию. Я подняла деревянный меч и встала, скопировав позу княжича: ноги на ширине плеч, левая чуть назад, на неё вес тела, в правой руке — меч, левая согнута в локте и прижата к телу — в ней щит держать полагается, но щита у меня нет. Вышло неубедительно. Мальчишка залихватски улыбнулся и кинулся на меня, высоко подняв меч.
Понятно.
Я отклонилась и сделала полшага в сторону, пропуская его мимо себя. Только меч у уха чиркнул. Парень, поняв, что пролетел мимо, затормозил, удивлённо хмыкнул, поднял меч и снова кинулся на меня. Я снова отступила, пригнувшись в последний момент.
Может, я ему надоем, и он отстанет?
Зачем мне это надо — драться? Да я и не умела. Не наше это дело – драться, не лекарское, но... увернуться от слишком буйного болящего, а то и успокоить его, чтобы руками не размахивал да лечить не мешал, этому меня учили.
Княжич в очередной раз пролетел мимо и вместо того, чтобы, как я надеялась, отстать, разозлился.
— Ах, ты! А ну, дерись давай! Ты что, трус? — заревел он.
Вообще-то да, трус. И ещё какой! Но ты ж не угомонишься, если даже я это признаю! Прилип как овод к корове.
Я пожала плечами и скопировала стойку. Снова вышло неубедительно, но да леший с ним, отмашусь как-нибудь. И признаю поражение, после первого же удара!
Ему игрушки, а у меня — дело!
Княжич подумал и обошёл меня полукругом, примериваясь, с какой стороны меня удобнее стукнуть. Я исподлобья следила за его движениями, чувствовалось, стукнуть он хотел основательно, очень уж я его разозлила да раззадорила.
Наконец он размахнулся, но снова не рассчитал, слишком сильно подавшись в мою сторону. Я подставила меч и присела, уворачиваясь от удара, а он кубарем покатился вперёд, споткнувшись о некстати подвернувшийся камень.
О-о-ой, что сейчас будет!
Не дожидаясь, пока княжич поднимется, рванула вперёд к дальнему концу поля, выходящему в овраг. Добегу туда, а там и до леса рукой подать. Затеряюсь, залезу на какое-нибудь дерево или в балке залягу, там меня сам леший не найдёт.
Парень взревел и кинулся за мной, на ходу отсвечивая быстро набухающей шишкой. Я бросила в него мешающийся меч и нырнула в кусты. Добежала, почти добежала!
Княжич не отставал. Точно, хорошим воином станет. Только мне сейчас это совсем не в радость.
Я стрелой пролетела дальше и, зацепившись носком сапога о корень, скатилась в овраг, на ходу потеряв шапку. Княжич кинулся за мной и, поскользнувшись на траве, прилёг рядом. Я подскочила, но он быстро схватил меня за запястье и резко дёрнул вниз, заставляя присесть.
— А ну, стоять! Ай… ты это… что, девка, что ли? — потрясённо прошептал он, заметив мою размётанную косу.
— Ну девка, и что с того? — я выдернула руку из ослабевших от удивления пальцев.
— А почему раньше не сказала?
— А ты и не спрашивал.
Он смущённо кашлянул и даже немного отодвинулся. Я хотела было бежать, а потом передумала. Набегались уже…
— А где драться так научилась? — княжич присел, стащил сапог, подкатал измазанную травяным соком штанину и принялся задумчиво изучать разбитую кровоточащую коленку. Бой игрушечный, а ранения настоящие. Ну почти.
— Да не училась я драться, — вздохнула я. — Я училась от особо буйных отбиваться.
— Это от кого ж?
— А от тех, кто за лечением пришёл, но лечиться да терпеть не хочет. Мамка у меня лекарка.
— А, так ты ж воеводина дочка! — наконец-то признал меня княжич. — Ну точно, у него жена лекарка, двое сынов и дочка!
Я кивнула и пошарила взглядом по крутым склонам. Так, где-то она точно быть должна! Мне немного надо!
— Погоди, я сейчас, — за ближайшим кустом задорно розовели головки нужной мне травы.
— Что это? — подозрительно уточнил княжич, глядя, как я разминаю их в своих ладонях.
— Это кровохлёбка, — я приложила размятую в руках травяную подушку к разбитой коленке. — Всё просто: заговор читаешь, прикладываешь — кровь останавливается. И заживает быстрее. Не отвлекай! — и быстро зашептала под нос: — Мать сыра земля, возьми назад свою воду, руду, чтобы ни крови, ни течи, ни ломоты, ни щипоты, ни синей опухоли, как земля цела, так и… — я на мгновение запнулась, вспоминая имя княжича. — …цел! Вот, подержи немного, и всё пройдёт.
— Значит, точно, лекарка, — удовлетворённо хмыкнул он.
— Точно, точно, — улыбнулась я, прикидывая, зашептать ли шишку или так пройдёт? С одной стороны, зашептать хотелось, с другой — дотронуться до княжича было не то чтобы боязно, а как-то странно-неправильно, будто что-то постыдное делаю. Хотя чего постыдного — больного залечить?
— Лекарка, а ты далеко шла? — парень пригладил волосы, закрыв шишку и тем самым решив вопрос с лечением. Раз не видно — стало быть, здоров.
— По делам, травы матушка набрать велела.
— Слушай, — он убрал наговоренный пучок и полюбовался на коленку, — а и правда прошло. И, кажется, даже затягиваться начало. Быстро!
— Ну так оно и должно быть. На стариках дольше, а на детях и молодых — быстро.
— Воеводишна, — княжич принялся натягивать штанину на ногу. — А научи меня тоже лекарскому мастерству.
— А зачем тебе? — удивилась я. — Ты же воин.
— Вот этому и научи, а не всему. Ну там, раны да порезы заговорить, ушибы, ссадины. Или простуду с лихоманкой, всегда в походе пригодится.
Я задумалась. Ну, а почему и нет? Он прав, такое ему всегда пригодится, только вот бы родителям не попасться на глаза! Меня за такое точно по головке не погладят. Как и его.
— Хорошо. Только ты... — я ткнула в него пальцем. — Научи меня взамен воинскому делу.
— А тебе зачем? — удивился княжич. — Ты ж лекарка и ещё девчонка.
— Затем, чтобы таких, как ты, буйных да несогласных лечиться успокаивать.
— А, ну хорошо, коли так, — улыбнулся парень и поднялся на ноги, а потом протянул мне руку. — Давай, давай, не бойся, не съем. Сама-то цела хоть?
— Цела, — я протянула ладонь, неправильно заставлять княжича ждать. Он поднял меня легко, как пёрышко.
— Договорились тогда! — не дожидаясь моего ответа, решил он. — Завтра приходи сюда в это же время. Вон берёза приметная, я около неё тебя и буду ждать. Ты только непременно приходи, хорошо? И… это, если будут обижать, мне скажи!
Я поколебалась, а потом, удивляясь своей смелости, выпалила:
— Приду! Только сейчас мне идти надо, матушка заругает.
— Мне тоже идти надо, — вздохнул он. — Ну, прощай! И приходи, непременно приходи, ждать буду!
Я кивнула и, не оборачиваясь, зашагала к лесу.
Не приду, наверное… глупости всё это. Да и неправильно…
На следующий день, когда я подошла к берёзе, княжич уже был там и с нетерпением ходил вокруг дерева, сбивая мечом высокую траву; второй деревянный меч болтался на поясе. Судя по огромному протоптанному кругу, хороводит он тут давненько.
— Пришла, — обрадовался он.
Я кивнула. Не хотела идти, отговорок нашла целую кучу, а потом подумала, что негоже просто так заставлять ждать. Надо встретиться, да в лицо сказать: “незачем нам встречаться тайком!”, и развернуться да уйти. Гордо и красиво. Вот так будет хорошо и правильно.
— Вот это тебе. Вроде по руке подобрал, — он с сомнением оглядел принесённый меч и полез в поясную сумку-лакомку. — А вот пряник! Сырцовый, печатный, сегодня делали!
— А пряник зачем? — глупо уточнила, принимая и то, и другое.
— Пряник не зачем, пряник есть, — хихикнул парень, — вкусный же! Ешь, я завтра ещё принесу.
Я покорно откусила кусочек от ароматной плитки с нечётким пропечатанным рисунком: и правда вкусно! Сладенько, пряно. Не то, чтобы я пряников никогда не ела, а всё равно от наших на отличку. И не сказать, в чём отличие, а всё равно - особый.