Лихолетье. Наемница князя
— Ты и следы читать умеешь, не только лечить? — он не ответил на вопрос, поднялся и принялся хозяйственно сматывать шкуры.
Я даже не успела остановить и сказать, что не нужно, мало ли что с головой, не наклоняться бы, но вмешиваться не стала. Братья такие же, терпеть не могут своей слабости, только тогда лекарку и слушаются, и не дрыгаются, когда без памяти смирно лежат.
— Умею. И не только следы.
Ты смотри-ка, явно привык командовать. С трудом на ногах держится, а уже пытается допросы устраивать. Ну ничего, посмотрим, каков ты… княжий сотник.
— Охотница? — Ставр опустился на лавку чуть в стороне и испытующе глянул мне в лицо, а потом опустил взгляд на руки. Интересные у него глаза, даже не поймёшь, какого цвета: тёмные, но не чёрные, с золотистой искоркой.
— Почти.
— Поленица значит. Воин, — ни малейшего удивления. — А я думал, сказки всё это.
— Ну считай, я сказка, — миролюбиво ответила я, даже не спрашивая, как догадался. По рукам много о человеке сказать можно: чем занят, что делает, к какому труду привычен, где мозоли от меча, где от лука, а где от сохи. Как при прядении ниточка бороздку оставляет, как от иглы пальцы грубеют. Всё по рукам сказать можно, если знать, куда смотреть.
— Сказка, — протянул он и улыбнулся. — Слыхал я, у изгоев не обычные воины, а всякому ведовству обученные. Тоже сказка, или правда?
— Правда. А тебе зачем, сотник? Службу предложить хочешь? Так учти, мы дорого берём.
— А хоть бы и службу, — мужчина прикрыл глаза и облокотился на стену. — Нужны мне… то есть, князю, воины, которые не только с человеком справиться могут.
— А ещё и с тем, кого ты в лесу встретил, — согласилась я и встала, чтобы немного приоткрыть двери. Душно всё-таки тут, воздуха бы.
— Не знаю, кого я встретил, — сознался сотник. — Тварь неведомая. В два роста человеческих, косматая, рога лосиные, копыта кабаньи, руки человечьи.
— А когда примерно вышел он на вас? — я прикинула, кто из тварей нави мог быть, и по всему выходило, что… никто! Зима — одно из самых спокойных времён, спят все. Без тварей проблем хватает. Будь лето, лембоя бы заподозрила, но он севернее обитает, да выйти живым после встречи с лесным бесом человеку неподготовленному невозможно. Не всякая сталь его берёт, особая нужна, да и наговор обережный - иначе затопчет. Но этот - вышел. Даже если не лембой, всё равно сотник видать на удачу заговорённый. Ну или у богов на него свои планы. — Полдень, полночь, сумерки? Просто нападало, или колдовало что-то?
— Ничего не колдовало, просто полезло, я его мечом, а потом… не помню, что потом. И когда вылезло, не помню, день вроде был, полдень или рядом с тем, — он поморщился. — Вы всякую тварь знаете, так может…
— В напасти обвиняешь, сотник? — я сузила глаза. Ничего хорошего от “нормальных-то людей” ждать не следовало, я это уже выучила. Славный урок преподали, ещё в детстве. С виду все хорошие да правильные, богам требы кладут, законы свои блюдут, о милосердии говорят, а мы почитай каждый год в лесу несчастных находим: кого лешему оставили, кого от жизни тяжёлой извести решили, у кого дара пробудившегося испугались и нечистым посчитали, а кого и просто так, корысти ради.
Только не живых, а таких, что только и остаётся, что в овраге дёрном закидать, да краюшку рядом на пне оставить, чтобы душа неприкаянная напоследок хлебушка поела. То уже не нам судить, за дело ли, без дела выгнали.
А мы что… а мы изгои. У нас свои законы, своя жизнь. Умерли мы для них. Ни жить не можем в их поселениях, ни богам молиться, ни на суд праведный рассчитывать, убьют – так с убийцы никто и не спросит. Изгой – он и есть изгой, вне общества и вне закона.
Правда, суровость запретов уравновешивается неисполнением их же. Если очень хочется, то можно по-тихому к нам за помощью или товаром съездить, или даже в семью привести. В городах в слободу попроситься не возбраняется, там могут про род и не спросить, всякие в городе живут, если ремесло есть – примут. А княжьи дружины и вовсе с радостью наших воинов набирают. Но всё равно мы -- чужие, неправильные, не ровня. Нас терпят, с нами торгуют, но при случае каждый ткнет, что ты - изгой. Чужой. Лесной.
— Не обвиняю, — слишком поспешно для правды ответил сотник. — Да только всё больше и больше тварей выходить стало, на сёла нападать, людей губить без разбору, дома разорять. Вот и хочу понять, откуда вышло, откуда появилось, вдруг вы знаете… вы же на короткой ноге с навьями. Вот и говорят люди всякое…
И этот туда же!
— Не знаем ничего. Нам до людей дела нет, им до нас. По крайней нужде общаемся.
Мужчина не ответил, так и продолжил сидеть, облокотившись на стену и прикрыв глаза. Пёс положил голову ему на колени и тяжко вздохнул.
Предатель шерстяной.
Я подошла к приоткрытой двери и уперлась лбом о косяк. И чего это я так разозлилась? Ну ничего такого он не сказал, даже вежлив был. А что думает, так это все они одинаково думают, с каких пор меня волновать это должно?
А всё равно обидно…
— Ложись, отдыхай, сейчас тюфяк на лавку дам, не стала вчера доставать, всё равно не переложила бы. Скоро каша поспеет, и за мясом схожу. Много не дам, — сказала я скаредно, — нам ещё детей кормить, каждый кусок на счету.
— Еды мало? — уточнил он, приоткрыв глаза.
— Мало, — вздохнула я и полезла доставать обещанное. — Купить почти ничего не смогли, и охота не задалась.
— Будет еда, — пообещал сотник. Тюфяк с сеном перехватывать у меня не стал, позволил самой расстелить, значит, совсем слабость навалилась, — выберемся, и будет. Выведешь меня из леса, воительница?
— Выведу. Как распогодится только, и выведу, — я протянула ему ковш с отваром. — Пей, силы восстановит.
— Спасибо, — он взял ковш, руки заметно подрагивали. — Как отблагодарить за спасение?
— Хлеба поможешь купить, то в расчёте, — по правилам надо было бы отказаться, не берут платы за такое. Ты помог, тебе помогут — какие счёты? Но я ж изгой, что мне те правила? А раз сам вызвался, надо и просить, пока можно! С него не убудет… Я вспомнила первый год, как попала к матушке, и поёжилась — тогда так же голодно и холодно было, хоть малышей не было совсем, а всё равно — плохо.
Мужчина тяжело увалился на лавку и закрыл глаза, совсем его разговор вымотал. Вот и славненько! Часок-другой поспит, полегче станет. А там и каша поспеет, я мяса поставлю в горшке томиться на ужин. И мысли соберу в кучу. Рассыпались они, как бусинки по полу у нерадивой невесты, вроде и понятно всё, а не собрать…
Нет-нет да и посматривала на спящего. Не знаю, почему, а тянуло к нему. Может, переживаю слишком? Всё-таки, ответственность какая-то на мне, а может…
Я закусила губу и мотнула головой. Ничего не может. Лучше в лабаз схожу, пока светло.
Сумерки опустились быстро, как вдовий платок на лес набросили. Только светло было, а вот уже и сереет, даже коптилочку зажгла, света мало, а дверь не откроешь… Метель разыгралась, стала колючей, била в лицо ледяной крупой. Так и неделю просидеть можно, хорошо, что в деревне ждать не стала, сразу вышла.
Быстро забралась в избу, отряхнула налипший снег и покосилась на мужчину, проверить, жив ли?
Не только жив, а вполне себе бодр. Проснулся, но виду не подаёт, а дыхание изменилось и веки подрагивают.
— Вставай давай, каша поспела, — я легко толкнула его в бок. — Успеешь выспаться, нам ещё долго тут сидеть, метель утихать и не думает.
— Встану сейчас, полежу немного, голова кружится, — но вопреки своим словам сел и опёрся о стену. — Спросить хотел, колечко у тебя на пальце красивое, откуда оно?
— Моё, оно всегда при мне было, — я подозрительно оглядела Ставра. А сейчас на что намекает?
— Извини, если чем обидел, — правильно понял мои интонации он. — Просто видел похожее, да купить не успел, вот и хотел узнать, может, взяла у какого мастера? Так я б к нему с оказией и заехал. Камушек больно приметный, редкий, я такой только один раз и видал.
— Меня зимой в лесу нашли семь лет назад, — я достала горшок и поставила его на стол. Таш воспитанно ждал в углу, но это не мешало ему смотреть голодными глазами. Потом дам косточек и остатки каши, ел же только вот. — Кольцо при мне было, откуда, не ведаю, как в лесу очутилась, тоже не знаю. Выгнали люди добрые или сама потерялась, неизвестно, — я хмыкнула и вернулась к теме разговора, дались ему мои злоключения, как Ташу свадебные ленточки. — А колечко… может, подарили, может, память от кого-то… похожих-то у любого мастера полно, даже наш кузнец скуёт, если камень принесёшь нужный. Садись за стол уже.
Сотник внимательно смотрел в узкое оконце шириной в бревно, словно хотел что-то разглядеть, да что там разглядишь…
— Совсем ничего не помнишь, что было до того, как нашли? — мужчина аккуратно зачерпнул ложкой кашу.
— Почти. Матушка Ягда говорит, так бывает, если что-то страшное произошло. Говорит, человек всё забывает, чтобы с ума не сойти. Иногда вспоминает позже, иногда нет. Я вот не помню. Только кошмары почти каждую ночь снятся, но я их тоже не помню. Матушка говорит, это прошлое вспоминается, но наяву забывается, — зачем-то поделилась я и тут же прикусила язык. Дались ему мои кошмары! Ещё меньше моей истории.
Ставр внимательно на меня смотрел, чуть склонив голову, и молчал. Странный взгляд, оценивающий, задумчивый, глубокий, словно тоже что-то своё вспомнить пытается. Тишина стояла такая, что слышно было, как трещит коптилка и воет за стенами метель.
— Отведёшь меня в деревню? — спросил он наконец.
— Зачем это? — напряглась я.
— Поговорить хочу с вашей… матушкой Ягдой, так?
— Не о чем вам разговаривать.
— Есть, — голос сотника налился свинцом. — Есть. Может, она и знает, откуда твари идут, да и другое…
— Нет, — я прямо посмотрела ему в лицо. — Не ждём от вас добра. На тропу выведу, а дальше сам.
— Почему? — он так искренне удивился, что у меня аж дар речи пропал. — Я с припасами помочь могу, ваши ж дети голодают, но и мне помощь нужна.
— Слушай, сотник, хватит об этом, — я отложила ложку, есть перехотелось. — У нас и так бед хватает, а вы ещё больше лиха приносите. Незачем тебе к нам дорогу знать. И закончим этот разговор.
Снова установилась тишина. Я поднялась к очагу, травы запарить надо, и себе тоже. Что-то совсем душу разбередила, не сорваться бы. Да и рана болит.
— Ясна, — он аккуратно тронул меня за рукав. — Если у тебя столько обиды к людям, почему меня тогда на той поляне и не оставила?
— Потому что это неправильно, бросать на смерть в зимнем лесу, — пожала плечами я. — Любого бросать неправильно.
— А если бы, например, узнала, что тот, кто умирает, тебя там оставил? — тихо уточнил он.
— Странные вопросы, сотник. Или знаешь кого? — не нравится мне, куда зашёл этот разговор, ой, не нравится! — Сам ты точно не мог, отроком тогда был.
— Я просто спросил, — улыбнулся он. — Понять, как далеко твоя доброта идёт.
— Ну раз так, — я с трудом сдержалась, чтобы не сказать ему, где видела его вопросы с подковыркой и что доброта моя на таких, как он, не распространяется, — да, всё равно бы спасла. Но потом, возможно, добила. Потому что в лесу — неправильно!
— Понял, — хмыкнул он и замолчал.
Глава 6. Морошь 7 лет назад
Меня словно на берег волной выкинуло. Я резко открыла глаза и не поняла, где нахожусь — жива? Или нет? Я огляделась. Стена, брёвна тёмные, лиственничные, потолки высокие, значит, не домовина. Лежу на лавке, накрыта медвежьими шкурами. С трудом повернула голову: изба. Большая изба. Надо мной склонился мальчишка-подросток, высокий, плечистый, коренастый со странными, светло-зелёными, почти жёлтыми глазами и длинными волосами, собранными в низкий хвост на затылке. Волосы тёмные, а уже седая прядь у виска пробивается.
— О, гля-ка! — крикнул он кому-то за плечо. — Новенькая очнулась. Ну, вставай, найдёнка, как звать-то?
— Зовут? — я прикрыла глаза. Ничего не помню. Ничего. Только лес, мороз и жгучую обиду, такую, что слёзы наворачивались. И всё… Ни как зовут, ни откуда родом, ничего не помню. Только знаю, что мне надо вернуться, надо забрать своё…
Я пожала плечами и для верности даже головой покачала, показывая, что не знаю. Не помню.
Парень не стал настаивать, помог мне сесть и опереться спиной о стену. Меня мутило, покачивало, будто я в лодке, а лодка эта посреди огромного водоворота кружится, переваливается с боку на бок. Перед глазами всё расплывалось, и я на мгновение зажмурилась.
— Где я? — я попыталась открыть глаза, приподняться, но тут же повалилась обратно: слабость была невероятная.
— Ты у нас в деревне, в Мороши.
— Морошь? Не помню такое…
— Тут Белоград недалеко, а деревня Вежьи Дворы и вовсе близко, полдня пути всего… Ну или Ботниковы слободы — это дальше, а ещё дальше за Белоградом Малые Торжки, но это за Свинежем.
— Не помню я там таких деревень, не знаю, где это, — хотя, может, и знала раньше, только сейчас какой толк? — А роду вы какого?
— Да нет у нас роду, — отмахнулся парнишка, — изверги мы.
— Так а из какого рода изверглись?
— А из разного. Изгои.
Ах, вот оно что… Слово “изгои” кольнуло, память на миг всколыхнулась и тут же опала, сомкнувшись, как тина болотная над брошенным камнем. Я должна была что-то помнить, но не помню…
Выходит, я не умерла? Выходит, меня спасли, принесли? Мир перестал качаться, я открыла глаза и поняла, что в горнице полно народа.
— Меня Лют зовут, — парень присел рядом и представился, не дожидаясь моего ответа об имени. — А вот мой брат Лунь — он кивнул на стоящего паренька, похожего на него, как две капли воды, у которого серебряные нити равномерно поблёскивали в чёрных волосах, тоже собранных в низкий пучок и перевязанных лоскутом.
— А это Еленья, — Лют непочтительно ткнул пальцем в девочку, точнее, юную девушку в тёмно-зелёном платье, держащуюся поодаль. Поняв, что говорят про неё, девушка фыркнула и демонстративно отвернулась. — Матушка её себе на замену учит, говорит, дюже способная. Не обращай внимания, она всегда такая, нелюдимая. Её мать новорожденную в ельнике бросила, от греха внебрачного избавилась. Чужинка она.
Еленья и вправду была чужинкой: стройная до худобы, с высокими скулами и слегка раскосыми смоляными очами, волосы как вороново крыло, аж в синеву отливают, и взгляд неласковый и стылый, как зимнее утро. А кожа белая-белая и такая прозрачная, что аж венки видно.
Полураспустившаяся нездешняя красота.
— А вот Медвяна, — продолжил Лют, названная девочка подошла и лучисто улыбнулась. — Сироткой осталась, её тётка родная в лес и свезла, на избу позарилась, ну и чтоб лишний рот не кормить.
— Там их действительно много, и все мал мала да меньше, и кушать нечего, — чуть слышно ответила девочка, а Лют тяжко вздохнул.
—Она всех любит да жалеет, — пояснил вздох парень, — по осени волчонка притащила, отощавшего, говорит: “смотрите, какой щеночек славный”! Мы чуть из избы через окно не выскочили. И выходила ведь. Та ещё тварь была, даже нас с Лунем не признавал, а к ней ластился. Потом в лес ушёл, как окреп.
Девочка покосилась на него и ничего не ответила. Она вся была гречишная. Две толстенные косы, цвета гречишного мёда, мелкие веснушки цвета обжаренной гречки, рассыпанные, как пшено. Даже личико, как гречишное зерно, с остреньким подбородком и широкими мягкими округлыми скулами. Она и пахла так же — терпким мёдом, цветами и травами. Глаза ласковые, медово-зелёные, лучистые. Сарафанчик розовый, выцветший из красного, и белая рубаха, совсем без вышивки. Странно, что ни у кого вышивки родовой, обережной нет.
— Куколка! — я вспомнила и аж подскочила. — Где моя куколка?
— Да вот же она, вот, всё сохранили, всё сберегли, — Медвяна сунула мне в руки мою тряпичную куколку, и я крепко сжала пальцы. Голос у неё тоже был, как гречишный мёд, нежный, сладкий, но не приторный.
— Так зовут как тебя, найдёнка? — не отставал Лют.
— Не помню, — я прикрыла глаза. — Ничего не помню. А нашли меня как?
— Тебя собаки наши учуяли, — обстоятельно-спокойно сказал Лунь и добавил с плохо скрываемой гордостью. — А довезли мы с братом. Так что можно сказать, ты теперь наша сестрёнка.
— Знаем, на какие места людей свозят, — мрачно пробурчал Лют. — И пошли просто посмотреть, а они как залают! Мы сразу поняли, что живой человек, из сугроба выкопали, ты уже почти не дышала, думали, не довезём.
— Однако ж отошла, матушка говорит, что это очень удивительно. Столько в самый холод да бураны в лесу пробыть, и даже носа не отморозить, — ехидно поделилась мыслями Еленья. Голос у девушки был подстать ей самой: высокий, звучный и при этом холодный, как весенняя вода.
— Ёлка, — прикрикнул на неё Лунь, — зачем ты так говоришь?
— А что я не так сказала? — дёрнула плечами чернокосая. — Всё правильно сказала, удивительной живучести наше новое приобретение.
Про род и родителей спрашивать никто не стал, да и какое это здесь имело значение? Изгои…
— Не переживай так. Всё, всё хорошо будет, всё наладится, матушка, она добрая, и остальные, они тоже добрые, и Ёлка добрая, просто прячет доброту. Всё будет хорошо, — прошептала Медвяна и погладила меня по руке тёплыми пальчиками.
Я кивнула и тут же об этом пожалела — к горлу подкатила дурнота. Не очень-то я и живучая, вон встать никак не могу, хотя, если вспомнить, откуда меня достали…
— Т-сс, матушка… — зашептал Лунь, и всё разом стихло.
Я почувствовала, что рядом кто-то сел, и, собрав всю волю в кулак, приоткрыла глаза. Всё было как мутной пеленой подёрнуто, но матушку разглядела. Ей оказалась женщина высокая, худощавая, с волосами, спрятанными под тёмное покрывало, и в тёмном же платье. Возраст я сразу так определить и не могла: с одной стороны, она показалась очень старой, почти древней, а с другой стороны, была в ней какая-то живость, зрелость, полнота.
Пелена перед глазами медленно таяла, и я поняла, что матушке лет сорок, может, сорок пять. Но взгляд суровый, тёмный, неласковый, лицо худое, губы тонкие, оттого и смотрится почти старухой. И сила в ней чувствуется. Глубокая сила, истинная, затаённая.
— Как поживает наша находка? Вижу, что очнулась. Что вы встали, как столбы придорожные? Медвяна, одежду неси, в светёлке сложена. Еленья, отвар подай, да похлебки налей в плошку. А вы что застыли? — цыкнула она на мальчишек. — Спальное место приготовили?
Всех как ветром сдуло, только Ёлка осталась и в печь нырнула почти по пояс.
— Ну, девонька, — обратилась ко мне матушка, голос у неё был ласковый и в то же время твёрдый. Если б она была матушкой, то была бы матушкой медведицей, подумалось мне. — Что случилось? Как в лесу оказалась?
— Не помню, — я сглотнула внезапно возникший комок в горле, и на мои глаза снова навернулись слёзы. Я против воли всхлипнула. — Ничего не помню.
Я ткнулась лбом в плечо женщине, чувствуя, как её ладони обнимают меня за плечи, и горько заплакала, сама не понимая, отчего. Матушка не перебивала, не спрашивала. Просто молчала, оглаживая руками мои плечи, и реветь хотелось ещё сильнее.
Плакала я долго, а когда перестала, в голове была такая пустота, что стало страшно. Ни слёз, ни мыслей. Даже горькая обида схлынула, как не было.
— Всё правильно, девонька, всё правильно, — приговаривала матушка и подсунула мне в руку пахнущий горькими травами и брусникой отвар в глиняной плошке. — Всё правильно, горюшко надо выплакать. Так оно легче. И придумать, ради чего жить дальше. А память… память придёт, если надо будет и когда надо будет. Об этом не переживай.
Я вздохнула. Вместо смытой слезами горькой обиды вставало совсем другое чувство, горячее, обжигающее и перехватывающее горло: ярость? Злость? Очень хотелось вернуться и… отомстить? Я не помнила, что произошло, но знала твёрдо одно: меня пытались убить, и ещё у меня отняли что-то очень дорогое, ценное. То, что было моим по праву. Странно это – не помнить, за что и кому, но желать отомстить, и отомстить страшно.
А может, и не странно, а как раз и нормально. Матушке я ничего не сказала.
— Вот одежда, — рядом со мной опустилась стопка ткани: платок, завеска - платье верхнее без рукавов да по бокам несшитое, чтобы нижнее не пачкать, само платье простое со шнуровкой у ворота, сорочка да вязаные иглой чулки и сапоги. Сорочка и платок из холста белёного, завеска в травянисто-зелёный окрашена, а платье шерстяное коричневое. Откуда-то я знала —это добротно и хорошо, но небогато. Я вот раньше… а что я раньше? Мысль вильнула хвостом и растворилась, как лиса в ельнике.
— А то, в чём я была? — я взялась за ворот рубахи.
— В огонь пойдёт, — матушка посмотрела на меня ласково, но строго. — Негоже за старое цепляться. Считай тризной по прошлой жизни. Нет туда возврата, девонька, привыкай...
Я кивнула. В огонь, так в огонь. Изгои, так изгои. Умерла, значит, умерла. Для этого меня в лесу и оставили, значит, назад нет дороги. Я ещё сильнее сжала куколку и нащупала под передником что-то твёрдое. Колечко. Простое, медное, с круглым розовым камушком. От одного вида в груди защемило и стало радостно-радостно. Я быстро натянула кольцо на безымянный палец, показывая, что в огонь оно не пойдёт, как и куколка. Матушка сделала вид, что не заметила.
— Ну не переживай, девонька. Все мы так живём, и неплохо живём. А тебя как звать-то? Меня Ягдой зовут. Матушкой Ягдой. Нельзя человеку без имени. Любое бери, которое глянется да на душу ляжет, раз прежнее не вспоминается.
— Я… — камушек игриво посверкивал в полумраке, розовый, задорный, как утреннее зарево. Зарево, утро... что-то знакомое… Я вздохнула и решилась: — Меня зовут Ясна.
— Переодевайся, Ясна, — матушка поднялась с лавки. — Обедать пора.
Глава 7
На следующий день метель повела себя подло и, как говорил Лунь, сделала обманный ход. С полуночи стала стихать, и я уже было обрадовалась, что скоро совсем уймётся, но к утру разыгралась с новой силой. За дверью висела всё такая же непроглядная белёсая пелена, и ничего не оставалось, как сидеть в избушке и надеяться, что распогодится.
Сидеть не хотелось, спать тоже. Сотник начинал невыносимо раздражать своим присутствием. Вроде и не делает ничего такого, просто рядом находится, а всё равно напряжение между нами, как тетива, того гляди, лопнет. Или вспыхнет, как сухая береста от малейшей искры. Неправильно всё это. И смотреть не хочешь, а всё равно смотришь, и как удушливой волной накрывает. А он… ещё и улыбается! Специально, что ли?
За весь вечер едва перебросились парой слов. Лунь говорит, что, когда долго едешь с незнакомым человеком, то поневоле рассказываешь ему всё, общаешься, делишься. Так вот, по моему мнению, это всё глупости. Ничего рассказывать и ничем делиться со Ставром мне абсолютно не хотелось.
Да и прямо сказать, почти сразу после ужина, как окончательно стемнело, мы завалились спать, улегшись на противоположных лавках. Пёс попытался было пристроиться на третью, но был согнан и, не особо печалясь, растянулся по полу всей тушей. Я наступила на него пару раз, вставая по нужде. Таш даже не огрызнулся, спал как убитый. Охранничек, чтоб его!
Я задремала быстро: сказалась полубессонная ночь, усталость, да и рана не давала о себе забыть, начала противно ныть да вниз оттягивать.
— А с рукой что? — на утро сотник был противно бодр и весел. И явно чувствовал себя лучше, чем вчера, а вот я наоборот: рука совсем разболелась, несмотря на отвары, и отказывалась подниматься. Всё-таки я слишком много на себя взяла, и раненого тащила-выхаживала, и готовила, и печь топила. Плохая сейчас из меня воительница да добытчица, отлежаться бы для начала.
Как я назад повезу полтуши лося, я старалась даже не думать. По всему выходило, что с трудом, но мне её главное с лабаза спустить и на салазки погрузить, а дальше я обвяжусь и дотащу как-нибудь. Наверное.
— Болит, — коротко бросила я. Глупо отрицать очевидное.
— Сильно? — в голосе воина не было ни капли насмешки, только ненужное мне понимание и сочувствие.
— Сильно.
— Покажешь?
— А ты лечить умеешь? — проворчала я.
— Ну, немножко умею, — сознался он, — давно, ещё в детстве, лекарка одна научила. Так покажешь?
— Смотри, — я неохотно закатала рукав и мстительно добавила: — только учти, сегодня за дровами тебе идти. И кашу варить тоже, я только добрым словом помогу.
— Схожу, — как-то слишком спокойно согласился он.
Он аккуратно размотал тряпки и…
— Ого. Где это ты так? — я вывернула голову. И вовсе не “ого”. Да, воспалилась немного, да, чуть стало подтекать, но в целом достаточно неплохо. Могло быть и хуже.