Лихолетье. Наемница князя
Княжич стоял чуть в сторонке и довольно улыбался, так, будто это ему пряник принесли.
— Будешь?— я протянула ему кусочек.
— Нет, не хочу, — мотнул он головой, — ты лучше доедай и травам учи! Страсть как интересно!
Я быстро закинула в рот остатки лакомства и достала мешочки, тайком утащенные у мамы. Если по чуть-чуть отсыпать, она и не заметит. Я надеюсь.
— Вот смотри, чтобы заговорить простую кровоточащую рану, без яда и гноя, нам нужен вот мешочек. Тут сбор, но можно и по отдельности, сейчас покажу, где растёт и как брать правильно. Первое и самое верное – кровохлёбка, она почти везде есть…
Он слушал очень внимательно, послушно шепча вслед за мной слова лекарского наговора. И я не заметила, как повела его в лес, искать сбор. Время сейчас правильное, травы в самой силе. В четыре руки быстро наберём, всему посаду до следующего сбора хватит.
А про то, что нам лучше не видеться, я ему завтра скажу. При встрече.
Но я так ничего на другой день и не сказала. И на следующий не сказала…
Своё ремесло показывала, воинскому делу потихоньку училась. Многому княжич меня, конечно, не учил, так, по мелочи: как от удара увернуться, как блокировать, как руку с мечом перехватить, как стоять правильно и угадать, как и куда бить собираются. Да на этом всё. Больше я ему рассказывала о ранах, о том, как болезнь смотреть, отличать, какого она роду-племени, а ещё определить по человеку, что болен, а храбрится. Часто бывает, болеет, сильно болеет, а держится молодцом. Если вовремя не понять, то до беды недолго, можно и не успеть вылечить. Ну и наоборот надо знать, есть и такие, которые по любой занозе вой поднимают, будто руку отрубили.
А больше гуляли и разговаривали. Порой даже не разговаривали, так, ходили просто. Я собирала травы, а он был рядом, держа мешочек наготове. А потом...
— Вот, держи, — как-то при встрече он смущённо, глядя в сторону, сунул мне в руку маленькое медное колечко.
— Зачем это? — удивилась я, и дыхание перехватило. Красивое колечко, камушек небольшой, розовый, кругленький. Загляденье просто. Только не дарят колечки просто так, бусы да ленты дарят, а кольца — нет…
— Да так, — ещё больше смутился княжич. — Носить будешь, обо мне вспоминать. Камушек розовый приметный, на тебя чем-то похож, такой же пригожий и ясный.
— А ты куда-то уезжаешь? — спросила я, и сердце нехорошо кольнуло. Ну да, о чём это я? Я хоть и воеводина дочка, и земля эта моя по праву, ну пусть не моя, а батюшкина и братова, князь над нами только для порядку стоит, но он же княжич! Да и повела себя совсем неправильно, как только папка не узнал… Узнает – как есть прибьёт! А если и не прибьёт, в тереме запрёт, буду сидеть как благопристойная девица, узоры эти опостылевшие вышивать, и никаких занятий с братьями, трав, прогулок вольных.
— Княжеское дело, оно такое, ратное, — парень вздохнул. — С князем-батюшкой поедем, говорят, на окраине озоровать начали, приструнить бы. Воевода со старшим сыном тоже с нами поедут, они эти земли лучше знают. Завтра с утра и выдвигаемся.
— Я буду ждать, да поясок обережный передам, матушка ткать учила, — пообещала я, надевая колечко на безымянный палец правой руки, чётко понимая — глупость делаю, глупость, о которой пожалею, сильно пожалею. Но потом. — Только возвращайся скорее, ладно?
— Обещаю, — твёрдо сказал он и неожиданно меня обнял… ***
Очнулась я ближе к полудню. За окном стояла белая снежная хмарь. Плечо блаженно не напоминало о себе, из горницы доносились голоса детей и звонкий голосок Медвяны, нараспев тянущий игровую считалочку. За стеной была тишина. Интересно, братья уже встали, или их тоже отваром так придавило, что спят, как медведи в берлоге?
Сон ускользнул, едва я глаза открыла. Они всегда так: сколько ни старалась запомнить, ничего не выходило. Матушка считала, что это оттого, что я ничего не помню из прошлого, а сны оттуда идут, вот по пробуждении и забываю. Только пока сонная одурь не прошла, чувствуешь сковывающий страх или тоску. А сейчас горечь такая, будто обидел кто-то очень близкий…
Я мельком глянула на колечко на левом мизинце. И с чего я про него вспомнила?
Красивое, с круглым розовым камушком. Конечно, воину кольца ни к чему, но я носила, там, где оно не шибко мешает. Не помню, откуда оно у меня. Когда меня нашли, у меня и было всего: куколка-мотанка и колечко. Значит, дорого оно мне, от близкого человека досталось. Вот и ношу. Может, и вспомню когда, откуда оно.
Я поудобнее устроилась на подушках. Завтра метель утихнет, и я схожу в лабаз. А пока спа-а-ать.
Глава 4
Но ни завтра, ни послезавтра отправиться в путь мне так и не удалось. Метель разбушевалась, и за окном стояла белая колючая стена. Плечо ныло, болело, дёргало, я даже боялась, что загноится, но обошлось. Лют и Лунь тоже шли на поправку, но медленно, гораздо медленнее, чем могли бы. Они ж не совсем люди, на них всё заживает, как на собаке. Точнее, как на волке.
А может, еды не хватало. Таким, как они, мясо было просто необходимо, особенно больным. Хоть и велела матушка им побольше класть, парни половину оставляли. Вроде и понимают, что чем быстрее они встанут, тем легче нам всем будет, но…
Наверное, это даже хорошо, что детей у нас пока немного осталось: если бы больше — точно не прокормили по такой зиме. В доме пока обреталось трое.
Руяна мы нашли года четыре назад, лет двенадцать ему тогда было. Лунь с охоты притащил беспамятного, еле выходили. Что с ним случилось — не говорит, утверждает, что сам шёл, шёл да заблудился. Только не бывает у заблудившихся таких рубцов на спине, как от плетей, и потёртостей на запястьях, как от верёвки. Но не хочет говорить — его дело. От изгоев выдачи нет, и прошлая жизнь значения не имеет.
Потом долго никого не было, а этим летом сразу трое: совсем крошечная девочка Серка. Годика два всего, не больше, в оборванной рубашонке с куколкой в руках. Не знаю, как она очутилась в лесу и за какую провинность. Может, из-за того, что слабенькая уродилась да отставала немножечко: в два годика едва-едва ходила и совсем не говорила, только в лица всем заглядывала грустными голубыми глазёнками — не заругают ли её, не бросят, не выгонят? Очень шума боялась, первые дни так и просидела в уголке, куколку прижимая. Как отошла немного, её кузнец и забрал — Светана давно о девочке мечтала. Да и матушка уверяла: выправится девчушка, точно выправится, время только нужно. У кузнеца Серка прижилась и заметно повеселела и покруглела, даже лопотать потихоньку стала.
Потом Еленья нашла двух братьев погодков лет пяти-шести: Бажена и Некраса. Что с ними произошло, они не помнят точно. Говорят, дома голодно было, а папка с ними в лес по грибы пошёл, вот они и потерялись, искали папку, искали, да и не нашли, заснули под кустом, потом снова искали и звали, а потом тётя их нашла и в дом привела.
Медвянка прикипела к ним всей душой, мальчишки оказались понятливыми, смышлёными, ласковыми и очень голодными. Лекарка только слёзы утирала, лишний кусок хлеба им подсовывая. Медвянка – она у нас такая, она и Серку нянькала, а как малышку забрали, тосковала очень. Дети тоже привязались и ходили за ней хвостиками, только иногда просились к папке и мамке. Матушка только глаза прятала: и не скажешь, да по всему видать — не просто так они потерялись, не от хорошей жизни их в лес завели. Может, и вправду заблудились, да только вот как проверишь?
Так и жили они у нас, Медвяне на радость.
Наконец, через два дня под вечер, метель стихла, и снег блестел на земле, как волшебное покрывало, сотканное из тысяч звёздочек, а сверху — бездонное чёрное небо, глубокое, тоже со звёздами, низкими, зимними, и месяц яркий, с огромным желтоватым ореолом — на хорошую, сухую да ясную погоду.
Мы с матушкой долго стояли на крыльце, глядя на этот месяц, зацепившийся за верхушки елей. Тишь да благодать, век бы стояла. И мороз не сильный, так, пощипывает слегка.
— Вот с утра, как только полуночные петухи пропоют, и пойду. Видишь, распогодилось, — решила я.
Матушка кивнула, плотнее кутаясь в покрывало.
— Так-то оно так, только… — она зябко передёрнула плечами. — Всё равно не хочу тебя одну отпускать.
— Да ладно, я же просто туда и обратно с собакой, ничего со мной не случится, — весело возразила я. — Плечо почти зажило, ноги целы. Если Люта и Луня ждать, то ты знаешь…
— Знаю, — отмахнулась она. — Можешь не повторять, а всё-таки неспокойно на душе. Неправильно всё как-то, да и… да ладно, иди отдыхай. Вставать рано.
Матушка развернулась и быстро ушла в дом. Ой, недоговаривает что-то ведунья, недоговаривает! Но и спрашивать бесполезно, точно знаю.
Я ещё немного постояла и пошла в избу. Матушка права: тут спать осталось всего ничего.
Рассвет застал меня уже в лесу. Широкие лыжи скользили по твёрдому насту, снег слежался, был плотным — ехать одно удовольствие. Сзади тащились привязанные к поясу верёвкой огромные салазки, вокруг меня дурниной туда-сюда носился пёс Таш, разгоняя застоявшуюся кровь. Лапы огромные, шерстяные, в снег глубоко не проваливается. Пусть бегает. В деревне гулять особо негде, да и выпусти такую в метель — потом не докличешься, вот чаще в сарае запертые и сидят всей стаей.
А сейчас псу раздолье: бегай, лесную зверюшку облаивай, в снегу купайся. Аж завидки берут.
«Так-то я и засветло до избушки доберусь», — думала я, смотря на поднимающееся из-за елей солнце.
— Таш, не отставай! — я махнула рукой и покатила с пригорочка. Вон там сейчас ещё молодой лесочек пройти, да на лосиную тропу выйти и прямиком до избушки. До ночи точно дойду. Охотники, они больше по притоку реки Белой идут, а потом по ручью — так оно проще, и не заблудишься. Но дольше, точно до ночи не успеть.
До избушки осталось уже совсем ничего, как внезапно пёс метнулся в сторону, исчез среди кустов, вспугнув стаю мелких птичек.
И залаял.
— Что это? Сюда, сюда, ко мне! — позвала я. Пёс не откликался, а лай перешёл в вой. Как на покойника.
Я свернула с тропы и тоже ломанулась сквозь низкий кустарник, на ходу развязывая узел верёвки с салазками да бросая её в кустах по пути — ничего, потом найду.
Что ж там такое? Человек? А может, наоборот, дичь раненая. Да нет, на дичь он по-другому.
Значит…
Человек. Точно человек.
Воин, крепкий, рослый, без бороды, что редкость. Одет добротно, но просто, в кольчуге, но без шлема, зато в шапке, и волосы из-под неё пробиваются. Он лежал на боку, согнувшись, а рядом валялась сломанная рогатина. Поляна вокруг него была залита кровью и затоптана, а вот кем… это следы человеческие, а это… Я присела и положила ладонь рядом с огромным отпечатком копыта. Вепрь? Странный вепрь, и копыто чересчур большое, нет в нашем лесу таких чудищ, и шаг странный…
Хотя сам, может, расскажет, если жив. Почему один? Почему его бросили? Тут ещё пять-шесть мужчин крутилось, судя по размеру шага, и следы их разбегаются в разные стороны, как у вспугнутых зайцев.
Я подошла к воину и присела на корточки, аккуратно дотронувшись до шеи.
Жив!
Сердце бьётся ровно, дышит. Если не замёрзнет — быстро выправится.
Собака крутилась следом, поднимая хвостом ледяную крошку.
Я попыталась приподнять мужчину. Тяжёлый, очень тяжёлый, боль раскалённым шилом отдалась в плече, вся рука тут же занемела, и я опустила его обратно на снег.
Крови было много, но вроде всё цело, значит, не его. По крайней мере, не вся его. Ран открытых нет, на ногах разве что немного, вон как штанины бурым напитало, переломы… а кто его знает, раздевать и смотреть надо. Здесь не разденешь, значит, надо тащить в избушку.
Как же тебя дотащить, а? Точно, салазки!
Я аккуратно опустила ему под щёку свои варежки и развернулась назад — искать сани. Весит он поменьше лося, да только как тушу его не сложишь, а значит, надо ещё что-то придумать, чтобы ноги не волочились. Лапник подстелить, пусть половина воина на салазках едет, половина на лапнике. Всё лучше, чем из сугробов его щегольские сапоги вылавливать.
Но топорик есть, елей полно, это я быстро сделаю. Если б не рука, было б ещё быстрее.
Кабан, если и был рядом, то, скорее всего, ушёл. Они чувствуют человека, чувствуют собак, лишний раз предпочитают не связываться. Но дикая свинюшка сейчас волновала меня меньше всего: до избы версты две, от силы три, но попробуй-дотащи ещё! Мороз крепчает, темнеть скоро будет. И так задержались.
Ну ладно, всё равно умирать не брошу. Особенно замерзать в лесу.
Я с трудом перевалила тяжёлое бессознательное тело на салазки, обвязала его верёвкой, чтоб не упал ненароком по дороге, и потащила к избушке.
Таш с чувством выполненного долга бежал следом.
Уж если и не выживет, то лучше пусть в избушке, пусть там, в тепле, а не здесь, на морозе! Нельзя на морозе…
И ещё… следы. Чем больше я их вспоминала, тем больше мне хотелось бежать отсюда как можно дальше. Не вепрь это. Не кабан, хоть и очень похож. Но размах шага, прыжок, цепочка следов… Полное ощущение, что эта неведомая тварь передвигалась на двух ногах.
На двух ногах с огромными копытами, больше человеческой ладони…
А если у нас в лесу завелось такое, то самое разумное — дать быстрее дёру и запереться в избе до наступления ночи. А ещё разумнее — бросить бессознательного и бежать. Я закусила губу: ещё посмотрим, кто кого.
Успеть бы до темноты.
Не успели.
Начало смеркаться, и опустились густые лесные сумерки. Хорошо, что снег вокруг, поэтому темень такая светлая: от месяца свет снег отражает, и только тени густые под деревьями лежат.
Избушечка выделялась на фоне леса ещё более тёмным силуэтом, и я обрадованно выдохнула. Не заплутала, уже хорошо.
Она стояла на брёвнах, точнее, на огромных пнях, приподнимаясь над землёй. Небольшая, нам троим едва хватало места, но добротная: с маленьким очагом и с небольшим окошком, забранным бычьим пузырём, и крепкими ставнями, запирающимися не только снаружи, но и изнутри. Она вообще крепкая, основательная, дверь низкая, чтобы тепло не выпускать, крыша крыта дранкой, внутри немного припасов, запас дров, трав лечебных и чистых тряпиц.
Чуть дальше холодный лабаз, тот вообще высоко, на приставной лестнице лезть надо, зато ни зверь, ни мышь не залезет. Хотя, мышь тот ещё зверь… в чём-то похуже волка.
Теперь самое сложное – втащить мужчину наверх! Да, всего три ступени, но рука почти полностью перестала слушаться, а тяжести в ней будто прибавилось!
И тут в лесу раздался вой, но не волчий, а не знаю, чей. Протяжный, но при этом хриплый, дребезжащий, незнакомый. А потом снова, но уже ближе. Таш зарычал.
Вой придал сил, и я рывком перевалила найденыша через порог, он упал на меня, придавил, но я быстро вывернулась и волоком оттащила его к дальней стене.
— Таш, ко мне, сюда! — позвала я. Пёс стоял у входа и угрожающе скалился в темноту, припав на передние лапы. — Быстрее, в дом.
Обычно собак в избу не брали, им и на улице под занавесом у дровницы неплохо было, но сейчас одного я его тут точно не оставлю!
Рыкнув напоследок, пёс в один прыжок залетел наверх. Я втянула в избу короткую лестницу и захлопнула двери, для верности заперев не только на крючок, но ещё и на засов.
Кто там знает, что за тварь воет. Целее будем. Явно целее.
Ощупью зажгла коптилочку, потом очаг. Попыталась переложить «находку» на лавку — бесполезно, мне не поднять, рука совсем отказала, все силы ушли на то, чтобы его сюда затащить.
Но… ничего с ним не будет, и так полежит. Не замёрзнет: пол высоко, холод от земли не достанет, а сейчас ещё и жар от очага вниз пойдёт.
— Таш, подвинься, мешаешь, — я толкнула пса в бок. Мда, все-таки тесновато нам тут! И этот ещё… раскинулся почти на половину избы, пройти не даёт.
Я достала из-за печки овечьи шкуры, которыми мы лавки перед сном застилали, и свалила рядом на пол. Пёс подумал и запрыгнул на лавку, посчитав, что если эти два идиота решили спать на полу, то и пусть себе. Он умный, он удобно ляжет.
С трудом подсунула под беспамятного шкуры и принялась стаскивать с него одежду, проклиная всё на свете. Хуже всего далась кольчуга, двойного плетения, дорогая, красивая, но тяжёлая, холодная и длинная.
Пока стащила - вымокла, как в бане, а рука так и вовсе повисла плетью.
Вот бросила бы в лесу и горя не знала, но… я вздохнула. Меня же не бросили. Вот и я не брошу.
— Помог бы лучше, — попрекнула я пса. Тот демонстративно зевнул.
Ну и ладно. Я принялась осматривать беспамятного, как Ягда когда-то учила.
Так, что мы тут имеем? Есть обморожение, но не сильное, само отойдёт и следов не останется: руки и ноги целы, голова тоже цела. Не совсем, правда, вон какая шишка, оттого, видать, и беспамятный. Живот цел, хоть на боку и синяк, ноги поранены, но не сильно, ничего важного не задето. Вроде. Все равно всего осматривать надо и внимательно.
Я аккуратно ощупывала всё, нашептывая слова заговора, как учила матушка, начиная с головы и шеи, как делала уже не раз, залечивая мелкие раны Люту, Луню и даже Руяну, который каким-то образом умудрялся залезть куда не надо и с этого “не надо” упасть.
Только… когда я проводила рукой по его обнажённой коже, по телу разливалось странное тепло и щекотало кончики пальцев. Мне было… приятно. Неловко и стыдно, но приятно. Дыхание сбивалось так, что я пару раз запнулась на заученном заговоре, а в груди стало тесно и душно.
Вдох-выдох. Вдох-выдох. Что со мной? Никогда такого не было! Всего лишь человек! Хворый, беспамятный, незнакомый. А у меня туман в голове какой-то образовывается и под ложечкой ёкает. Угорела я, что ли? Да нет, тяга есть и пёс спокоен.
Я медленно выдохнула сквозь сжатые зубы и положила ладонь ему на живот, проверяя, не вздут ли он от внутреннего кровотечения, и почувствовала, как по щекам разливается жар. Мне хотелось оставить руку там, где она была, просто так, без всякой причины. Но я быстро убрала её, будто обожглась.
Нельзя.
Надо было осмотреть, прощупать, убедиться, что всё цело. Я продавливала упругие мышцы медленнее, чем нужно, и сама не понимала, почему.
Ох, не кончится это добром! Точно говорю, не кончится.
Я сжала ладонями виски и закусила губу. В горле пересохло.
Я заставила себя встать, заняться делами: снега натопить, припасы найти. Нужно было делать что угодно, только подальше и чтобы голова проветрилась! Хоть с разбегу в сугроб прыгай, для остужения. Впрочем в сугроб нырнуть почти пришлось, снега набрать, воды-то в доме нет. Так прямо с крыльца быстренько и зачерпнула, далеко ходить не стала.
Надо выпроводить его как можно быстрее! Не хватало мне ещё и дальше так голову терять. Неизвестно, чем закончится!
Хотя, ничем не закончится. Перегрелась я, наверное, переволновалась. Впервые чужого лечу, вот и чувства такие странные.
Не нравится он мне ни капельки. Не нравится.
И ещё… витязь показался смутно знакомым, но что разглядишь при свете коптилки? Я попыталась напрячь память, выудить хоть что-то, но чувство узнавания тут же пропало, испарилось, как роса на солнышке, и я выкинула его из головы. Мало ли что привидится.
Рёбра целы, живот в норме. Я тянулась осмотреть неглубокий порез на бедре, и рука вдруг замерла в воздухе. Он же голый ниже пояса. Я резко отвела глаза, уставившись в тень на стене. Глупость. Я лекарка, а он — раненый. Тело как тело, мужик, как мужик, ничего нового, не в первый раз же….
Но вот же ж…
Я накинула на него его же одежду, оставив только ногу. Пусть так лежит и не мешает осмотру! Я заставила себя дотронуться до раны на бедре и смотреть только на кровь и кожу вокруг пореза. Только на это, и всё. Не думать. Пальцы слушались плохо, стали деревянными и неловкими...
Но я справилась.
И под конец меня можно было выжимать и на веревку как простынь вешать.
С лекарствами да перевязками провозилась до поздней ночи, с трудом отгоняя неправильное желание — подойти, дотронуться ещё раз, уже не как знахарка, а просто так. Просто провести ладонью по горячей коже, чтобы снова почувствовать это пьянящее тепло, от которого кружится голова.
Мне нравилось это ощущение. И это пугало больше всего. Я тряхнула головой и закусила губу. Нашла время! Вернёшься домой и разбирайся в себе сколько влезет, а пока надо эту ночь пережить. И сделать так, чтобы воин очнулся. До деревни я его точно не дотащу. А уж если притащу его вместо лося… Никто не поймет, а Ёлка ещё и год подкалывать будет.
— Давай, потихоньку, надо немного выпить, — я приподняла его, по капле вливая в рот отвар из глиняной чарки. Слишком долго он в беспамятстве, может, с головой всё серьёзнее, чем я думаю? От этого и заварила, от беспамятства да ушибов, остальное точно цело, только две раны на бедре, да и то они пустяшные, царапины, даже ходить не помешают.
Мужчина застонал, приоткрыл глаза, посмотрел на меня мутным взором и слабо улыбнулся:
— Зарянка… ты здесь… я так и знал, что найду тебя… — и снова отключился.
Я вздохнула: невеста привиделась. А может, и жена молодая… Ну уж точно не сестре он так рад. Хотя, мне-то какое дело?
Правильно, никакого.
Я устроила егопоудобнее, положив под голову свёрнутую шапку и рубаху и накрыв сверху его же кафтаном: натягивать всё на бессознательного было выше моих сил. Если очнётся, сам оденется. Потом расстелила ещё одну шкуру и свернулась на ней рядом калачиком — если станет хуже, я услышу, да и вставать скоро, печь подтапливать надо. Пёс лежал на лавке и, навострив уши, вслушивался в темноту.
Я закрыла глаза, тоже вслушиваясь в лесную тишину и ровное дыхание спящего. Лишь бы сейчас поспать без кошмаров.
Не сбылось.
***
Холодно, холодно, холодно, боги, как же холодно! Холод колючими противными лапками пробирался через полушубок, тёплые шерстяные чулки да сапоги на меху, заелозил за шиворотом, хватал, обнимал, щекотал. Казалось, проникал вглубь до самых косточек… холодно…
Я попыталась сжаться, занять как можно меньше места, согреться, подышать на озябшие руки… бесполезно…
Хотелось спать, безумно хотелось спать, я еле разлепила глаза, слёзы застыли на ресницах сосульками, казалось, всё лицо уже начал покрывать иней.
Холодно, холодно, холодно…
Говорят, смерть от холода лёгкая да быстрая, просто засыпаешь — и всё. Значит, надо не противиться и заснуть, просто заснуть.
Оставили, оставили… ушли, даже не обернулись. Не пожалели. Отца заперли, а больше я никому не нужна. Княжич вот обещал заступаться, но не пришёл. Тоже бросил, перед матерью-княгиней и слова не замолвил.
Я пощупала маленькую куколку-мотанку, которую спрятала на груди. Совсем крошечная, в мою ладошку, в чёрном переднике с красной вышивкой. Единственное, что мне осталось от мамы.
Всё забрали, даже амулетик с тамгой рода отняли — зачем он изгою? Только куколка осталась и колечко, я его под кукольный передник сунула. Постыдились игрушку забирать, а может, просто не заметили.
Голова стала тяжёлой, мысли окончательно спутались, и я забылась тяжёлым, предсмертным сном.
В полубреду или полусне было ощущение, что я попала в жарко натопленную баню, где раскалённые докрасна камни пыхали нестерпимым жаром. А ещё меня будто куда-то несли на ладье или на руках, и я покачивалась, покачивалась, покачивалась, погружаясь в сон всё больше.
Я перестала сопротивляться. Значит, так нужно и правильно. Может, я в чём-то виновата, только не знаю, в чём. А они знают…
Может, так даже и лучше...
А раз так и скоро конец, то можно спокойно уйти, забыть всё, что было. Забыть, забыть, забыть…Говорят, там хорошо, там не холодно, там не голодно, там спокойно, там ждут мама и старшие братья… Значит, мне нужно к ним…
***
А утро началось с метели.
Глава 5
Метель заволокла округу, как плотное льняное покрывало. Ничего не видно, даже на расстоянии вытянутой руки, солнце спряталось, и вокруг установилась такая белая хмарь, что даже звуки затихли. Я постояла на крыльце, вдыхая морозный воздух и вслушиваясь в живую лесную тишину. Заметно потеплело.
Я вздохнула — ничего не оставалось, кроме как возвращаться в избушку и пережидать там. По такой снежной завесе я назад точно не пойду!
Пёс посмотрел на меня умными карими глазами, зевнул и улёгся на лавку. У него всё просто: если непогода, значит, лежим и спим впрок. Если погода — значит, бегаем по снежку, идём на охоту с хозяином и занимаемся ещё множеством разных дел. Но в метель ни одну собаку на улицу не выгонишь, они же у нас не глупые, исключение, если только отогнать кого-то надо, но сейчас отгонять некого. По делам своим сбегал и снова в избу.