На 127-й странице. Часть 2
— Конечно, вы же говорите по-английски, — съязвила Ева. — К чему вы клоните, Макс?
— Вы симпатичная женщина, Ева, — добавил душевной теплоты мужчина. — Но, извините за прямоту, как вы считаете, до вас мистеру де Бриёму попадались симпатичные женщины? Ответьте, Ева, только честно.
Ева молчала. Заявлять, что она самая красивая, она не дура. Она уже понимала, к чему клонит Макс, хотя полностью это понимание ещё не сформировалось в её голове. Она не позволяла себе этого сделать. Иллюзия, туман, которые ещё десять, двадцать минут назад были у неё в голове, были так сладки.
— Что будет, когда вы скажете мистеру де Бриёму, что не собираетесь продолжать своё путешествие? — продолжал безжалостно Макс. — Останется ли у него к вам прежний интерес? Будет ли он также к вам внимателен? Не поменяются ли его планы на жизнь? Свою и вашу?
— Вы жестоки, Макс, — сказала Ева и снова села на стул.
— Не я, Ева, — возразил Макс. — Жизнь.
Они помолчали.
— И что мне делать? — спросила Ева.
— Решать вам, — ответил Макс. — Всё это вокруг не ваше. Даже если вы выйдете замуж за мистера де Бриёма, это всё равно будет не ваше. Если вы продолжите свой путь, совершите кругосветное путешествие, вы будете первой женщиной, обогнувшей Землю. Этого уже у вас никто не отнимет. Это будет вашим до конца жизни.
Макс замолчал. Ева ничего не сказала в ответ.
— Вот два билета до Бриндизи, — сказал Макс.
Он положил два кусочка картона с зелёными полосками на столик рядом с газетой, в которой Ева была объявлена утопленницей.
— Решать вам, — повторил Макс и направился к окну.
Он легко, что было неожиданно для его возраста, запрыгнул на подоконник.
— С вашего позволения, я выйду тем же путём, — сказал Макс. — У меня там лестница. Надо положить её на место. Зачем обижать хозяев? Прощайте, Ева. Я почему-то думаю, что вы примете верное решение.
Макс исчез за окном.
Ева подошла к столику, взяла в руки билеты.
«Вот всё, что у меня есть, — подумала она. — И это „всё“ уместилось в моей маленькой руке».
Она прошлась по комнате, ещё раз взглянула на билеты, а потом спустилась по лестнице. Когда она вошла в столовую, где её ждал Луи, это была уже прежняя Ева — смелая, решительная, бескомпромиссная.
— Луи, — сказала она, помахав над головой билетами. — Путешествие продолжается. Ты со мной?
***
«Сегодня умер молодой китаец с руками, словно это были руки статуи из музея восковых фигур. Он боролся до конца, стараясь удержать в своей груди кипящее пламя, до тех пор, пока не увидит свой родной дом. Но оно с хрустом вырвалось из его тела, словно хотело достать скрывшийся вдали берег Японии. Четверо других китайцев вынесли его на палубу на полотнище из парусины. Судовой доктор кивнул головой, труп завернули, для прочности завязали верёвками, а к ногам прикрепили груз. Затем подняли, уложили на доску, балансирующую на борту корабля, и отошли назад. Два матроса медленно наклонили доску, и восковый китаец отправился в последний путь. Море всхлипнуло от неожиданно полученной жертвы и оскорбилось её малостью. К ночи недовольство переросло в ярость, и море своими громоподобными кулаками стало биться в наши двери. Оно выбрало своей целью борта нашей „Звезды Востока“, зная, что за ними скрываются более достойные жертвы. Четыре дня гневно ревело море, четыре дня оно испытывало на прочность наши редуты, настаивая на …»
Тереза убрала карандаш в сумочку, а саму сумочку повесила на угол кровати. Сумочка тут же начала раскачиваться. Океан и вправду штормило несколько дней. Воду приходилось пить осторожно, а про вино в бокалах — забыть. Тереза бы не удивилась, узнав, что после шторма корабль остался без этой изящной посуды.
Парадоксально, но в момент перехода из Сан-Франциско в Йокогаму легкое волнение океана принесло Терезе ужасную морскую болезнь. Сейчас же, несмотря на шторм, она чувствовала себя хорошо: ни тошноты, ни головной боли. Шторм, конечно же, принёс с собой страх и определённые неудобства. Страх был совершенно не обоснован, так как такому современному кораблю, как «Звезда Востока», шторм был явно не помеха. А неудобства сводились к сложностям в быту, да карандаш время от времени выводил каракули вместо аккуратных букв, когда Тереза писала свои путевые заметки. Но шторм — ведь это не навсегда. Поэтому можно и поголодать какое-то время, а вместо путевых заметок просто обдумать в голове новые сюжеты.
Девушка легла в постель, обложилась подушками. Смерть молодого китайца была, наверное, трагедией для его семьи, но совершенно незначительным событием для пассажиров «Звезды Востока». И всё же Тереза сочла необходимым его записать. Там будет видно, оставить его в будущей книге про своё путешествие или нет. Вслед пришли мысли о Японии, которую она до обидного мало посмотрела. Если бы не посещение в конце вынужденной стоянки то ли театрального представления, то ли местного религиозного обряда, то и описывать было бы нечего. Не рассказывать же про набережную вдоль английского сеттльмента и убогие японские лавочки вокруг.
После пресс-конференции, этой очередной выдумки Деклера, капитан «Пасифика», мистер Хемпсон, пригласил её посмотреть на некую сценку из местной жизни. Вместе с ними на представление собралось ещё пять человек. Среди них были знакомые лица, например, мистер Томпсон. Ну куда же без него?! Но Тереза, к своему удивлению, увидела ещё и предводителя пресвитерианцев, мистера Скотта.
Приглашая в её поездку, капитан Хемпсон говорил, что ничего подобного журналистка ещё не видела.
«На что он, интересно, намекал тогда?» — подумала Тереза. — «Стоит ли теперь на него обидеться? Хотя где теперь этот капитан Хемпсон? Наверное, плывёт обратно в Сан-Франциско. Счастливец!»
Терезе остро захотелось оказаться дома, в своей комнате, в своей постели, а не посреди ревущего океана. Но это была минутная слабость. Да, она с каждой минутой удаляется от своего родного берега, но и одновременно с каждой минутой приближается к нему. Земля ведь, как утверждал мистер О'Хара, репортёр «Метрополитена», круглая.
«А что, если нет?» — крошечный червячок сомнения закопошился в глубине её души.
Слишком трудно было поверить в то, что если Земля — шар, то где-то там, внизу, люди разгуливают вниз головой, и от этого у мужчин не слетают шляпы с головы. Про женские шляпки Тереза не беспокоилась. Ведь они либо подвязывались ленточкой под подбородком, либо крепились заколками к волосам. Округлость Земли никак не угрожала женским шляпкам.
Журналистка рассмеялась и этим словно разозлила океан. На корабль налетел шквал, в борт ударила волна, внутренности корабля жалобно заскрипели, и его ощутимо качнуло.
А ещё мистер О'Хара говорил, что, вернувшись из путешествия, она будет другой.
— Почему? — поинтересовалась тогда Тереза.
— Так всегда бывает, — сказал, пожав плечами, пожилой репортёр, а потом, улыбнувшись, добавил: — Закон природы.
Поездкой на японское представление распоряжался капитан Хемпсон. Откуда-то появились двухколёсные повозки, в которые впряглись одетые только в набедренные повязки японцы.
«Какой ужас?!» — подумала девушка.
Спроси сейчас Терезу, к чему относилось это «какой ужас» — к тому, что ей придётся ехать на повозке, запряжённой человеком, или к тому, что этот человек-возница едва одет, — она бы не смогла ответить. За неё на этот вопрос ответил мистер Томпсон.
— Не стесняйтесь, — сказал он ей. — Мы помогаем заработать этим бедолагам на хлеб для семьи.
Сам мистер Томпсон спокойно забрался в повозку, которая под ним жалобно скрипнула.
«Хорошая отговорка», — подумала журналистка, забираясь в повозку. Терезу повозка, казалось, совсем не заметила.
Раздалась гортанная команда. Возчик Терезы тоже что-то кашлянул, и вся процессия тронулась. Ехали минут двадцать вдоль моря, потом свернули в горы и остановились около одиноко стоящего здания.
«Красивый… сарайчик», — назвала про себя это здание Тереза.
Сарайчик — потому что здание было небольшим и каким-то несерьёзным. Вместо стен — заборчики из выкрашенных в красный цвет жердей, такого же цвета были хлипкие решётчатые двери. Только крыша со слегка загнутыми вверх краями выглядела монументально. И ещё… Каждая деталь этого «сарайчика» была сделана настолько аккуратно и изящно, что называть его сарайчиком без эпитета «красивый» было совершенно невозможно. Стояло здание на фундаменте из больших гранитных блоков. Это был завершающий штришок. Всё вместе говорило, что это здание не просто хозяйственная постройка.
— Это их церковь, — сказал Терезе оказавшийся рядом с ней пресвитерианский священник.
Приехавшие остановились, не доходя здания, на краю утоптанной площадки. Рикши со своими повозками ушли в глубь леса, который окружал здание, и растянулись на траве.
В стороне от пассажиров «Пасифика» расположилась небольшая группа японцев, как видно, крестьян. В отличие от иностранцев японцы сидели на земле, поджав колени под себя.
Раздались звуки свирели, и из здания вышла небольшая процессия. Впереди двигались несколько человек, игравших на свирелях, как видно, выполненных из бамбука, а на головах у них были большие тростниковые корзины. Перед лицами музыкантов плетение корзин было редким, что позволяло им видеть дорогу. За ними двигались четыре девушки в чёрных халатах. Шествие замыкали несколько человек в львиных масках, бивших палочками в небольшие барабаны.
Когда все вышли на площадку, музыканты уселись перед храмом, а девушки медленно начали водить хоровод.
«Это просто танец или какой-то обряд?» — подумала Тереза.
Вдруг со стороны храмовых ворот выбежал ещё один человек. Лицо у него было закрыто мужской маской. Чтобы никто не ошибся, что это мужчина, маска изображала густую чёрную бороду и взъерошенную шевелюру. Он проник внутрь медленного хоровода девушек и начал бешено кружиться. В его руках была толстая, короткая палка, выкрашенная, как и многие детали храма, в красный цвет. Человек время от времени подбегал к той или иной девушке, приставлял красную палку к своему паху и делал непристойные движения.
Тереза почувствовала, что краснеет.
Иногда этот человек бросался к группе наблюдающих представление японских крестьян и начинал делать свои движения с палкой в их сторону. Крестьян это ничуть не смущало, а даже радовало. Они смеялись и призывно махали руками. Потом этот танцор возвращался обратно в круг танцующих девушек.
Резко взвыли свирели, и одна из девушек вышла из хоровода и распахнула полы халата. Под ними был ещё один халат, но крестьяне восторженно закричали. Человек с палкой подскочил к девушке и что-то прокричал. Девушка неожиданно громко прокричала в ответ.
Тереза беспомощно оглянулась.
— Они кричат «у меня выросло, а у меня не выросло», — пояснил стоящий рядом капитан Хемпсон, а пресвитерианец усмехнулся.
В этот момент и человек в мужской маске, и девушка начали ритмично двигать телами.
Терезе показалось, что у неё покраснело не только лицо. Казалось, что всё её тело стало красным и горячим. Но, к счастью, представление скоро закончилось.
Прощаясь — ведь она уже переехала на «Звезду Востока», — капитан Хемпсон дал ей небольшое пояснение.
— Как вы думаете, что мы видели на этом представлении? — спросил он и, увидев возмущение на лице Терезы, поспешил добавить: — Это совсем не то, что вы могли подумать.
— А что? — спросила журналистка.
— Это были их боги. Так, по их мнению, родились японские острова, — ответил Хемпсон.
— Вот с этим нам и придётся бороться, — добавил священник, который тоже подошёл попрощаться с Терезой.
Сейчас, лежа в постели, девушка вспомнила, какими были лица японских крестьян, когда они смотрели на представление. Спокойными и радостными. Интересно, как мистер Скотт будет с этим бороться? Как он будет перевоспитывать этих местных жителей? Расскажет им об Адаме и Еве? Пойдя на поводу у змея-провокатора, люди отведали плод познания и были изгнаны из рая. «Сколько всего в этой легенде!?» — подумала Тереза. Тяга к запретному, отвращение перед скользким змеем, стыд от вдруг открывшейся наготы, чувство вины за нарушенный приказ. Отвращение, стыд, вина. Эти чувства мистер Скотт хочет привить японским крестьянам?
Ответа Тереза не знала. Но мысленные рассуждения помогли ей забыть про бушующий вокруг шторм, и она заснула.
***
«Хоть похоже на Россию, только всё же не Россия», — мог бы сказать я после знакомства со «Звездой Востока». Корабль был точной копией «Пасифика», но всё же на новом корабле я чувствовал себя не так комфортно, как в предыдущем плаванье. Может быть, всё дело было в капитане. С капитаном Хемпсоном у меня сразу, как только я ступил на борт «Пасифика», установились… ну, если не доверительные, то тесные отношения.
Капитан «Звезды Востока», мистер Адамс, возможно, был отличным капитаном, но при этом весьма неприветливым человеком. К такому лучше не лезть с вопросами! Не думаю, что история с Генрихом, случись она на «Звезде Востока», прошла бы так же гладко, как на «Пасифике».
Приём пищи здесь, в капитанском салоне, был именно приёмом пищи, а не светскими посиделками, к которым я привык на «Пасифике». Начинавшиеся было за едой разговоры быстро замолкали. Для этого капитану Адамсу даже не надо было ничего делать. Его угрюмое выражение лица просто давило любую словесную активность. Хотелось быстро сделать заказ, потом проглотить принесённую пищу и незаметно вернуться в свою каюту.
— Фух, — как-то сказала Вера после очередного такого ужина. — Давай будем заказывать еду в каюту.
— Давай, — поддержал я.
И мы перестали ходить на ужин в капитанский салон. Шторм ещё больше способствовал нашему уединению. Выходить на качающуюся палубу, чтобы вымокнуть от брызг, которыми щедро одаривал океан «Звезду Востока», ударяясь волнами об её борта, совсем не хотелось. Но мы с Верой находили себе занятие. Как ни крути, это был наш медовый месяц.
Плохо получалось общаться с Терезой. Приглашать её одну к себе в каюту было неудобно. Ещё неудобнее было приходить самому к ней. Можно было бы, конечно, постучаться к ней в дверь, как я это делал в студенческие времена, в общежитии, когда мне надо было кого-нибудь вызвать из комнаты, где жили девчонки.
Тук-тук.
— Можно (далее шло имя девушки) на минутку!
Девушка выходила из комнаты, и мы стояли, прислонившись к стеночке, и обсуждали свои межгендерные вопросы.
Я представил, как мы могли бы стоять с Терезой у двери в её каюту и обсуждать материалы сказки «Волшебник Изумрудного города». Я стою, опершись плечом о стенку каюты, а она рядом, склонилась над листочками и что-то черкает в них. Как по мне, так вполне нормально, но для этого времени, скорее всего, невозможно. Народ здесь простой. Что могут делать, оставшись наедине, мужчина и женщина? Сказку обсуждать? Не смешите мои ботинки! Секс и только секс! Хотя, наверное, такого слова здесь не знают. А раз незамужняя женщина позволяет себе оставаться один на один с неким мужчиной, то почему бы не попробовать проделать то же самое и другому мужчине. Думаю, что дверь каюты Терезы просто содрогалась бы от стуков пришедших выразить ей своё «уважение» мужчин и не понимающих, почему им не открывают.
Поэтому приходилось поступать по-другому. Я писал продолжение сюжета сказки, крался к дверям каюты Терезы и без стука (не дай бог кто услышит) подсовывал листки в щель под дверью. Затем прогуливался вдоль коридора, пока не видел, что с другой стороны появлялись ответные листки. Я быстро их подхватывал и возвращался в свою каюту.
Мне нравилось, как по моему сюжету писала сказку Тереза. Тот случай, когда ещё на палубе «Пасифика» журналистка вручила мне вариант сказки, где Элли была изображена совершеннейшей стервой, больше не повторялся.
Писать сказку мы не торопились. Тереза, наверное, считала, что сказка скоро закончится, что Элли вот-вот благополучно вернётся домой, и растягивала удовольствие. А, может быть, просто у неё была такая манера письма. Я не торопил события, потому что мне надо было продлить нашу совместную писательскую деятельность до конца путешествия, а оно было только в самом начале.
Продлить? Зачем? Это — твоя работа. Работа? Ах, да… работа… Порой на меня что-то находило, и, возможно, из-за шторма и замкнутого пространства недавнее прошлое: Сан-Франциско, ранение в голову, поручение Маккелана — казались мне чем-то далёким и не настоящим, причудливым сном, который вот-вот будет развеян запахом утреннего кофе. Может быть, всё на самом деле так, как есть? Я действительно англичанин, путешествующий по свету со своей молодой женой, а написание сказки с Терезой — это просто причуда скучающего аристократа?
Я возвращался от Терезы с исписанными листочками в каюту и думал, что хорошо бы, чтобы этот шторм поскорее закончился. Тогда я смогу выйти на палубу, сделать вместе с Генрихом зарядку и, таким образом, прочистить свои мозги. Иначе я совсем утону в своих фантазиях.
Глава 5. Пустая рука
Шторма хватило на четыре дня. Затем море стихло, словно и не бушевало вчера. Все заторопились на воздух. Вера стала собирать свой этюдник, а я решил проверить свои скрытые способности. Ведь что-то было там, в кабинете у британского консула, когда я так метко стрелял из револьвера, а в голове стояла звенящая пустота.
Проверку я решил провести утром, во время зарядки с Генрихом. Место нашли там же, на верхней палубе, за капитанской рубкой. Встали мы с Генрихом пораньше, чтобы избежать лишних взглядов. Со стороны рубки, конечно, на нас поглядывали, но ничего не говорили.
Я заранее сходил к каптенармусу «Звезды Востока» и сторговал у него корабельную швабру. Правда, мне нужна была не сама швабра, а только палка от неё, но каптенармус запросил с меня целый доллар, упирая на то, что это очень хорошая швабра. Ну, швабра, так швабра. Заверните.
Нижнюю часть швабры я всё равно оставил этому деляге. Пусть впаривает её кому-нибудь ещё. Мне всё равно. Сама палка оказалась мощным, сантиметров три-четыре в поперечине, древком. Всё правильно. Возить этой шваброй по палубе должны были не слабые женщины, а крепкие матросы. Я попытался раздобыть у того же каптенармуса наждачную бумагу, чтобы слегка отполировать будущий спортивный снаряд. Всё-таки руки у Генриха понежнее, чем у матросов. Но наждачки не оказалось. Каптенармус даже не знал, что это такое. Пришлось пойти длинным путём.
Я попросил стюарда, который приносил нам с Верой в каюту еду, найти мне пару осколков какой-нибудь разбитой бутылки и кусок парусины. Тот удивился, но, так как после каждого вызова я давал ему хорошие чаевые, просьбу мою выполнил. Пока бушевал шторм, я обрабатывал будущий инструмент испытаний. Сначала отскоблил древко полученным куском стекла. Так я убрал наиболее крупные шероховатости, а потом пару дней полировал дерево куском парусины. В конце концов парусина превратилась в лохмотья, но поверхность древка стала более гладкой.
Вера читала какую-то французскую книгу, взятую из корабельной библиотеки, время от времени посматривала на мои столярные занятия и чему-то улыбалась.
Вот этим древком и должен был «колоть» меня, как копьём, Генрих, а я должен был попытаться вызвать то состояние звенящей пустоты, которое ощутил во время стычки с японцами.
***
— Давай, — сказал я.
Генрих вполне сносно ткнул меня палкой. Поскольку я остался на месте, то в последний момент он задержал удар.
— Нет, так не пойдёт, — сказал я. — Бей по-настоящему.
Он ударил и… не задержал удар. Древко впечаталось мне прямо в центр живота, и будь у Деклера менее мощное тело, мне пришлось бы худо. Я выдохнул и сказал:
— Нормально.
Затем Генрих повторял удары, а я уворачивался от них. То ли Генрих бил недостаточно быстро, то ли ещё по какой-то причине, но, чтобы увернуться от его ударов, мне не требовалось никаких суперспособностей. Шаг в сторону, разворот на передней ноге — и я оказывался за спиной у мальчишки. Ни звенящей пустоты в голове, ни ощущения необычности происходящего. Я даже краем глаза успевал заметить проходящих недалеко и косящихся в нашу сторону пассажиров и пробегающих мимо нас по своим делам матросов. Даже смог сделать вывод, что, скорее всего, все матросы на «Звезде Востока» были китайцами.
Так мы промучились с полчаса и не достигли никакого результата, если не считать того, что хорошо размялись. Потом древко взял я, и уворачиваться теперь пришлось Генриху. Выпады я делал не торопясь, так что и Генриху удавалось успешно уходить от импровизированного копья. Можно сказать, что утренняя зарядка удалась, хотя и не сбылась моя надежда выявить свои суперспособности. Под конец тренировки стало казаться, что моё состояние во время штурма резиденции британского консула было каким-то наваждением, а попытка обнаружить что-то необычное в себе — смешной и нелепой.
***
В первые дни, во время шторма, я большую часть времени проводил в каюте с Верой. Когда на объятия у нас уже не оставалось сил, мы просто лежали в постели, а я рассказывал сохранившиеся в памяти фантастические рассказы из будущего. Выбирал те, где было поменьше фотонно-плазменных ускорителей и гравитационных пушек. Больше всего Вере понравились истории про Аэлиту Алексея Толстого и беляевского Ариэля.
Перед обедом, как правило, я шёл в каюту к Генриху. Он делал недовольное лицо, хотя я видел, что мой приход его радовал. Я продолжал рассказывать ему разные полезные вещи из области медицины, хотя иногда у нас возникали споры. В один день я рассказал ему о пользе промывания носа соляным раствором. В прошлой жизни у меня была искривлена носовая перегородка. Это принесло частые простуды с соплями, от которых я спасался именно такими промываниями. Но Генрих засомневался.
— Мистер Деклер, но разве человек — рыба? — спросил он.
Это он вспомнил мой рассказ о том, как дышат рыбы. Тогда я рассказывал о потребности человека в кислороде и том, как добывают его другие животные.
— Зачем человеку пропускать воду через нос? — не понимал Генрих.
— К извлечению кислорода из воды это не имеет никакого отношения, — ответил я. — У человека в носу нет органов, чтобы добыть из воды кислород. Зато в носу скапливается много микробов. Помнишь, я тебе рассказывал?
Генрих кивнул головой.
— Так вот, эти микробы живут в носу, гадят, а солёная вода их убивает, и человек вылечивается.
— Всё равно непонятно, — упирался Генрих. — Человек дышит воздухом. Так?
— Так? — ответил я и порадовался, что у Генриха стали появляться самостоятельные мысли.
Если бы я мог предположить, куда они его приведут!
— Значит, там у нас всё приспособлено для воздуха, — сделал вывод Генрих. — А мы туда — водой! Как хотите, мистер Деклер, а только вред будет.
У меня был в запасе сильный аргумент в этом споре, но я в учебных целях решил продолжить дискуссию.
— Ты знаешь, я, наверное, с тобой соглашусь, Генрих, — сказал я. — Но иногда приходится из двух зол выбирать меньшее.
— Ну да, — ответил Генрих. — Получить от отца подзатыльник или остаться без ужина.
Я хотел посмеяться, но, увидев, что Генрих погрустнел, не стал.
— Так вот, когда человек болеет и у него полон нос соплей, то всё это может пойти в голову, и человек может умереть, — подпустил страху я. — Если других лекарств нет, то солёная вода может спасти человека. То есть солёная вода оказывается меньшим злом.
Мы помолчали.
— Кроме того, — решил подвести итог я. — Давно замечено, что у людей, живущих у моря, редко бывает насморк.
— Почему? — Они купаются в море, нос промывается морской солёной водой, и, таким образом, всё плохое уносится из носа, — ответил я.
— Странно, — сказал Генрих. — Я жил у моря. У меня никогда не было насморка, а в море я купался редко. Вода холодная.
«Трудно общаться с подростками», — подумал я.
Вернувшись в свою каюту, я застал Веру стоящей посреди каюты со стилетом в руках.
***
Этот инструмент был мне знаком. Тогда я лежал голый и связанный, а Вера примеривалась, как лучше меня заколоть.