Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

Глава 28

Экраны один за другим начали гаснуть, превращаясь в обычные чёрные квадраты. Яблочки, пискнув напоследок, скатились куда-то за рамки и исчезли.

В зале повисла тяжёлая, звенящая тишина. Только булькало варево в одном из котлов.

Баба-Яга медленно повернулась к замершей у дверей делегации. Обвела всех тяжёлым, колючим взглядом, от которого захотелось немедленно извиниться за всё, что совершил с первого класса школы. А затем уставилась на кота.

— Диоген, — произнесла она негромко, но так, что стёкла снова мелко задрожали. — Ты прошляпил Духа Места.

Диоген понурил голову. Уши его прижались, плечи опустились, а хвост виновато подметал мраморный пол. Тысячелетний философ и циник сейчас выглядел как нашкодивший школьник перед строгой директрисой.

Тут Гриша, чьи нервы за этот день окончательно сдали, не выдержал.

— Скажите, бабушка — нервно сглотнув, спросил он. — А вы же сейчас должны нам сказать: «Фу-фу, русским духом пахнет»? Ну, по классике?

Ягослава медленно перевела взгляд на психолога.

— Каким русским духом от вас пахнет-то? — фыркнула она с презрением. — От вас парфюмом из дьюти-фри за версту несёт. Да и какие вы там русские? Намешано в вас всего, генетический винегрет.

Она прищурилась,сделала шаг ближе к Грише и шумно втянула носом воздух.

— Хотя, знакомая кровушка. Ой, знакомая. А кое-кто, я смотрю, и вовсе не совсем человеческой породы будет.

Гриша похолодел, вспомнив про свои «тридцать процентов», и инстинктивно вжал голову в плечи.

Тут вскинулся Нарэк.

— Я вообще-то не русский! — с гордостью заявил он. — Я чистый армянин! Чистокровный!

Ягослава перевела на него насмешливый взгляд.

— Чистый? Ну да, ну да, — усмехнулась она. — Если бы в прошлые века цыгане пару раз не проходили через твоё селение и не зимовали в соседнем сарае, был бы чистый. А так — помалкивай.

У Нарэка отвисла челюсть. Он открыл рот, чтобы возмутиться, но так и застыл, переваривая крушение своей родословной.

Взгляд Яги скользнул дальше и наткнулся на Антона Алексеевича. Хозяйка дома замерла. Присмотрелась.

— Батюшки ...А тут ещё и не ведающие есть, — протянула она с откровенным недоумением.

Антон Алексеевич, почувствовав, что его сейчас будут сканировать не по корпоративным стандартам, инстинктивно прижал к груди свою папку с отчётами, словно бронежилет.

— Да-да, — виновато вздохнул Диоген. — Вот у нас ещё одна проблема, ба. Он неведающий. Совсем.

Ягослава достала из кармана фартука свою старую трубку, неспешно набила её табаком, щёлкнула пальцами, высекая искру, и затянулась.

— Так. Понятно, — она выпустила струйку дыма. — Ладно. Идите в столовую. Я сейчас здесь приберусь и через минуту спущусь.

Она ткнула мундштуком трубки прямо в сторону насторожившегося Антона.

— Пока ещё двенадцати ночи нет, успеем. Этого в полуночь в бане попарить. Остальные пойдут завтра.

Броня Антона Алексеевича наконец-то дала трещину.

— Какая баня? — возмутился аудитор, поправляя галстук. — Я не хочу в баню! Мой график личной гигиены не предусматривает спонтанных водных процедур в деревянных постройках без сертификата санэпидемстанции!

Ягослава замолчала. Она просто повернула к нему голову и посмотрела.

В этом взгляде не было ни злости, ни угрозы. Там была просто вечность. Тёмная, лесная, хтоническая вечность, переварившая не одну империю. Взгляд существа, которое может превратить человека в жабу просто потому, что у неё чешется левая пятка.

Антон Алексеевич поперхнулся воздухом. Его аналитический мозг, не способный видеть магию, всё же обладал мощнейшим инстинктом самосохранения. Он мгновенно смекнул, что спорить с этой женщиной в косухе — это даже не нарушение субординации, это прямое заявление на увольнение из жизни.

— Ну ладно, — голос аудитора дрогнул, но он быстро взял себя в руки, прокашлялся и деловито добавил: — Как скажете. Баня так баня. В конце концов, термическая обработка организма перед сном очень даже полезна для сердечно-сосудистой системы.

Диоген, не дожидаясь, пока кто-нибудь ляпнет ещё что-то лишнее, начал расталкивать богатырей.

— Всё-всё, идём! В столовую! Освобождаем помещение! — зашипел кот, выталкивая ораву за порог, и с облегчением захлопнул тяжёлые дубовые двери.

Оказавшись в коридоре, команда выдохнула.

Первым отмер Андрей. Айтишник буквально светился от щенячьего восторга, его глаза горели, как у ребёнка в Диснейленде.

— Вы это видели?! — зашептал он, хватая Гришу за рукав. — Как это всё придумано! Это же чистой воды гениальность! Интеграция древнего сканирующего заклинания в пиксельную матрицу! Никакой задержки сигнала! А файерволы?! Вы видели, какие у неё стоят файерволы против салемских DDoS-атак?! Это архитектура уровня бога!

Пока Андрей восхищался IT-решениями, Гоша стоял, прислонившись лбом к прохладной стене. Лицо у физика-ядерщика было такое, будто ему только что сообщили, что Земля плоская.

— Слушай, Диоген — пробормотал Гоша, медленно поворачиваясь к коту. — Вообще-то, те защитные поля и конденсация плазмы, которые твоя бабушка сейчас использовала это секретные разработки. У нас в подвале тайные учёные над этим бьются. Целые светлые головы ночами не спят, формулы выдумывают! Как они к твоей бабушке-то попали? Я бы очень хотел с этими гениями встретиться, которые все это до ума довели.

Диоген поправил лацканы пиджака, снисходительно посмотрел на физика и усмехнулся:

— Ну, скажем так, Гошан. Принято считать, что Софья Ковалевская была первой женщиной-учёным в России. Но, как ты понимаешь, она была далеко не первой. До неё уже кое-кто был. Смекаешь?

Гоша обалдел окончательно. Он медленно сполз по стеночке.

— Какой кошмар — прошептал он, глядя в пустоту. — Я физик. Ядерщик. А мой научный идол, недосягаемый идеал теоретической магии — это Баба-Яга?

Никита, который за свои пять лет жизни в лесу с берегиней привык вообще ничему не удивляться, сочувственно похлопал раздавленного учёного по плечу.

— Ну ничего, брат, бывает, — философски сказал он. — Жизнь, она такая меняется. Я вон и сам в шоке от неё каждый день. Вставай, пошли искать столовую. А то бабуля спустится, а мы ещё не за столом. Это, судя по её взгляду, тоже нарушение регламента.

И разношёрстная толпа богатырей, переваривая крушение своих картин мира, потянулась по роскошным коридорам на запах еды.

Столовая на первом этаже поражала воображение своим размахом и эклектикой. Если фасад дома кричал о цыганском барокко, то здесь господствовала суровая, первобытная Русь, к которой кто-то щедро приложил платиновую кредитку.

Посередине огромного зала, под сводчатым каменным потолком, стоял исполинский дубовый стол. Доски были такими толстыми и тёмными, что казалось, их рубили из священных рощ ещё до крещения Руси. Вдоль стола тянулись массивные, гладко отполированные скамьи, правда, для удобства застеленные подушками из красного бархата с золотыми кистями. Под потолком висели многоярусные кованые канделябры, в которых вместо электрических лампочек горел живой, ровный огонь, не оставляющий копоти.

Команда, измотанная дорогой и последними событиями, молча повалилась на скамьи. Гриша чувствовал, как от запаха дерева и хвои у него заурчало в животе.

Диоген уселся во главе стола, по-хозяйски положил локти на столешницу и громко, с расстановкой, трижды постучал костяшками пальцев по дубовой доске: тук-тук-тук.

— Так! — скомандовал кот. — Скатерть-самобранка! Развернись-расстелись, накорми-напои вволю, да поживее! Гости с дороги, голодные и нервные!

Антон Алексеевич, сидевший с краю, скептически поджал губы, явно готовясь сделать замечание о том, что разговаривать с мебелью — признак переутомления.

Но сказать он ничего не успел.

Прямо из центра стола, словно из ниоткуда, вырвался рулон белоснежной льняной ткани, расшитой красными петухами и затейливыми орнаментами. Ткань с шелестом раскатилась по дубовым доскам, окутав стол лёгким серебристым свечением.

И тут же, без единого хлопка, на скатерти стала материализоваться еда. Сначала появились пузатые глиняные кувшины, покрытые испариной — с холодным квасом, морсом и медовухой. Следом, прямо из воздуха, соткались огромные блюда: исходящий паром печёный поросёнок с хрустящей корочкой, осетрина, обложенная дольками лимона, дымящаяся молодая картошечка с укропом, деревянные плошки с чёрной и красной икрой. По краям выстроились корзинки, полные румяных пирожков с мясом, капустой и брусникой. Запах стоял такой, что Нарэк и Гоша синхронно сглотнули слюну.

Антон Алексеевич замер. Его глаза расширились до предела. Он медленно опустил взгляд на тарелку с дымящимися пирожками, которая секунду назад просто не существовала в природе.

— Это... — прохрипел бухгалтер. — Это как?

Он резко отодвинулся от стола, встал на четвереньки и полез под дубовую столешницу. Гриша с интересом свесился вниз, наблюдая, как Антон Алексеевич лихорадочно ощупывает доски снизу, ищет скрытые конвейерные ленты, люки или пневматические лифты для подачи блюд.

— Никаких механизмов... — донёсся из-под стола сдавленный голос Антона. — Дерево. Сплошное дерево.

Он вылез обратно. Лицо его пошло красными пятнами, галстук сбился набок. Мозг идеального аудитора, столкнувшись с нарушением закона физики, начал отчаянно сопротивляваться, цепляясь за спасительную бюрократию. Он начал сомневаться в собственной адекватности, и это злило его до зубовного скрежета.

— И вообще! — рявкнул Антон Алексеевич, указывая трясущимся пальцем на поросёнка. — Что это за продукты?! Откуда они взялись?!

Богатыри замерли с пирожками в руках.

— Из скатерти, Антон, — мягко, как буйнопомешанному, пояснил Диоген. — Это скатерть-самобранка. Ешь, пока горячее.

— Не буду я это есть! — голос Антона сорвался на фальцет. — Они взялись из ниоткуда! На них сертификаты качества есть?! Происхождение мяса подтверждено ветеринарным контролем?! Где накладные?! Где штамп Роспотребнадзора?! Кто проверял санитарные условия внутри этой вашей... ткани?!

Внезапно красная вышивка на краю скатерти дрогнула. Нитки сами собой переплелись, образовав контур пухлых, недовольных губ.

— Чего-о-о?! — раздался прямо со стола возмущённый, зычный женский голос с лёгким оканьем. — Какие тебе сертификаты, ирод канцелярский?!

Антон Алексеевич отшатнулся, прижимая к груди свою папку. Нарэк поперхнулся морсом.

— Ты как мою стряпню назвал?! — не унималась Скатерть, а губы из красных ниток на её краю шевелились в такт словам. — У меня всё экологически чистое! Из самых отдалённых деревень доставлено, куда ещё не ступала нога цивилизации! И да, в России ещё такие есть! Без ГМО, без пестицидов! Понял, глиста ты в пиджаке?!

— Это возмутительно! — аудитор поправил галстук дрожащей рукой, пытаясь вернуть себе авторитет. — Разговаривающий кусок текстиля не освобождает от ответственности! Подача еды неизвестного происхождения классифицируется как грубейшее нарушение СанПиН 2.3.6.1079-01! Я это задокументирую!

— Я тебе сейчас так задокументирую! — взвизгнула Скатерть-самобранка. Край ткани взмыл вверх, как кобра перед броском, и звонко, с оттяжечкой, шлёпнул Антона Алексеевича по руке, выбив у него ручку. — Санитарные условия ему не те! Да я себя три раза в день живой водой стираю! А вот ты сам-то руки мыл перед едой, ревизор недоделанный?!

— Руки я обрабатываю антисептиком! — парировал Антон, отступая на шаг и пряча ушибленную кисть. — А ваше мясо появилось из эфира! Это нарушение логистических цепочек!

— Ещё одно слово, — зловечно прошипела Скатерть, и ткань угрожающе потянулась к его папке, — и вместо осетрины будешь жевать бланки строгой отчётности! Без соли! И без компота!

— Слушайте, ну не ссорьтесь! — поспешно вмешался Диоген, накрывая воинственный край скатерти ладонью и ласково поглаживая вышивку. — Скатерочка, матушка, не серчай. Это у него профдеформация. Он просто нервный с дороги. А поросёночек у тебя сегодня — ну просто загляденье! Изумительная работа!

Ткань под лапой кота довольно замурчала, губы из ниток расплылись в гордой улыбке, и она плавно опустилась обратно на стол.

— То-то же, — проворчала Самобранка напоследок. — Ешьте, гости дорогие. А этому, с папочкой, если ещё раз вякнет — кашу из топора сварю. Пусть зубы ломает.

Гриша с ребятами переглянулись и, стараясь не смотреть в сторону багрового Антона Алексеевича, дружно и молча набросились на еду. Спорить со Скатертью-самобранкой никому не хотелось.

Антон Алексеевич ещё с минуту стоял над столом, возмущённо пыхтя и поправляя съехавший галстук. Но желудок предательски заурчал, наплевав на все корпоративные субординации. Аудитор посмотрел на то, как увлечённо и бессовестно команда расправляется с печёным поросёнком, как хрустит соленьями Нарэк и как Гоша с блаженным лицом уплетает уже третий кусок осетрины.

Запах стоял такой, что сопротивляться было физически больно.

Антон Алексеевич брезгливо сдул невидимую пылинку с бархатной подушки на скамье и осторожно, на самый краешек, присел. Двумя пальцами, будто это была улика, взял румяный пирожок с мясом. Принюхался. Откусил микроскопический, строго выверенный кусочек.

И замер.

Глаза его расширились. Ничего вкуснее он в этой жизни не ел. Мягчайшее, тающее во рту тесто, нежнейшая начинка, полный баланс специй — это был кулинарный идеал, не поддающийся никакой стандартизации.

Антон Алексеевич медленно, почти благоговейно отложил свою священную папку на край скамьи. Взял пирожок поудобнее и откусил уже по-настоящему. А через минуту идеальный аудитор, забыв про СанПиН и накладные, уже уплетал поросёнка, заедая его икрой и запивая ледяным морсом с такой скоростью, будто боялся, что Скатерть передумает.

Короче говоря, животы набили все так, что дышать стало тяжело.

В этот самый момент на лестнице раздались тяжёлые шаги. В столовую спустилась Ягослава. На ней всё ещё был надет прорезиненный фартук, но косуху она уже сняла.

Она окинула сытую, разморённую компанию строгим взглядом, а затем ткнула пальцем в Антона Алексеевича:

— Вставай.

Бухгалтер вздрогнул, едва не подавившись куском пирога.

— Время к полуночи идёт, — безапелляционно заявила Яга. — Тебе нужно в баню.

— Да, насчёт бани — Антон Алексеевич попытался вернуть себе профессиональное достоинство, судорожно вытирая губы салфеткой. — Я не планировал посещение банно-оздоровительного комплекса. У меня с собой нет ни сменного белья, ни соответствующих банных принадлежностей.

Ягослава тяжело вздохнула, как от очень глупой шутки. Просто щёлкнула пальцами.

С лёгким хлопком на соседнем пустом стуле материализовалась стопка вещей: пушистый белый халат, резиновые тапочки, дубовый веник и войлочная шапочка с вышитой надписью «Царь Парной».

Антона Алексеевича аж передёрнуло. Его аналитический мозг снова заскрежетал шестерёнками, протестуя против предметов, взявшихся из воздуха. Но он вспомнил её взгляд у входных дверей, сглотнул свои возражения, молча сгрёб вещи в охапку и, как на эшафот, поплёлся вслед за Ягославой во двор.

Проводив их взглядом, Гриша отодвинул пустую кружку из-под кваса и повернулся к коту.

— Слушай, Диоген — тихо спросил он. — А как Яга вообще сделает из него ведающего за одну ночь?

— Он просто умрёт в бане! — спокойно ответил Диоген.

Гриша поперхнулся. Нарэк вытаращил глаза. Гоша замер с куском хлеба в руке. Все ошарашенно уставились на Диогена.

— В смысле — умрёт?! — сиплым голосом выдавил Нарэк.

— Ну, да. Обычным образом умрёт, — пожал плечами Диоген, словно констатируя медицинский факт. — Как Андрей тогда умер на Байкале, на святилище. Разве нет?

Тишина в столовой стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

Андрей, который до этого мирно пил чай, возмущённо вскинулся:

— Я ничего не умер! Я просто сознание потерял от магической аномалии!

Диоген хмыкнул. Достал зубочистку и лениво поковырялся в зубах.

— Это тебе так шаманы сказали, Андрюха, чтоб ты от паники в памперс не наложил, — будничным тоном произнёс кот. — А на самом деле ты там натурально кони двинул. Душу испустил.

Андрей побледнел как полотно.

— Но тебя вовремя нашли, — продолжил Диоген. — Твоя душонка ещё далеко не отлетела. Тебя ещё можно было за шкирку из Нави вытащить. Они, видимо, посмотрели, покумекали, решили, что ты парень неплохой, светлый, и должен жить. Тебе просто сказочно повезло, что местные шаманы оказались адекватными ребятами, а не пустили тебя на ингредиенты.

Айтишник сидел, открыв рот, пытаясь осознать услышанное.

— Так же и с Антоном, — Диоген философски облокотился на стол. — Чтобы сделать из непробиваемого неведающего сухаря зрячего ведающего за такие короткие сроки, недостаточно просто травки попить. Нужно, чтобы бабушка его в Нави хорошенько пополоскала. Ночь там проведёт — а завтра выйдет совсем другим человеком. Глаза откроются.

У Гриши внутри всё оборвалось.

— Подожди — сглотнул психолог. — А нам? Нам же тоже завтра в баню идти? Мы что мы тоже там все умрём?!

Диоген фыркнул, отмахнувшись от него, как от назойливой мухи.

— Ой, да не то чтобы прямо умрёте. Ну, побываете одной ногой по ту сторону. Вы-то уже ведающие, вам-то чего бояться? У вас каналы открыты. Вам главное чуть-чуть прикоснуться к этой энергии, чтобы организм потом понял, что это не смертельно. Чтобы вы смогли со мной опускаться на грань миров, когда понадобится, и не свихнуться при этом.

Он обвёл взглядом побледневших богатырей.

— Да ничего! Не трусьте, герои! Это не смертельно ну, почти. Бабушка знает, что делает. У неё дозировка до миллиграмма выверена.

Оптимизма эти слова не добавили никому. Богатыри дружно и тяжело вздохнули. Никому больше не хотелось ни есть, ни разговаривать, ни задавать вопросов, ответы на которые могли лишить остатков сна.

Смертельно уставшие от этого безумного дня, они молча разбрелись по отведённым им гостевым спальням и вырубились без задних ног, едва голова коснулась подушки.

А Диоген не пошёл в дом. Кот тихо выскользнул в сад. Ночной воздух был холодным, пропитанным сыростью водохранилища и запахом прелой листвы. Баюн огляделся, нашёл самое старое, раскидистое дерево — исполинский дуб, росший у самой ограды, — и ловко, бесшумно вскарабкался на самую вершину.

Он улёгся на толстой ветке, скрытый густой кроной так, чтобы никто из дома не мог его ни увидеть, ни услышать.

И тут его накрыло.

Боль пришла не сразу, она вползла под рёбра ледяными щупальцами, сжала лёгкие и выкрутила суставы. Диогена начало корёжить. Он стиснул зубы так, что послышался хруст, но из горла всё равно вырвался сдавленный, хриплый крик, который утонул в шелесте дубовых листьев.

Дух Места был уже слишком близко. Древняя тварь просыпалась, ворочалась под землёй, и, не находя своей законной пищи, начала жадно тянуть энергию из своего единственного Проводника. Каждая клетка кошачьего тела горела первобытным огнём. Он мог бы сдаться. Мог бы отпустить контроль, позволить выдернуть их сейчас, но он сопротивлялся из последних сил. Ему кровь из носу нужно было дотянуть. У них было всего семь богатырей. Нужно было найти восьмого.

Диоген впился когтями в дубовую кору, задыхаясь от агонии, и беззвучно закричал в ночное небо.

А в это время на другом конце двора, в Избушке на курьих ножках, в которой находилась и баня Ягославы, тускло горел свет.

Антон Алексеевич уже был в парилке.

А сама Ягослава стояла в предбаннике, у маленького закопчённого оконца. Она смотрела прямо в темноту сада. На старый дуб.

Лицо древней ведьмы, обычно насмешливое и непроницаемое, сейчас исказила глубокая, почти человеческая мука. Она видела, как дёргаются ветви. Она чувствовала каждую каплю боли, которая сейчас рвала на части её внука. Баба-Яга с силой вцепилась руками в деревянный подоконник, до побеления костяшек, но не могла сделать ничего. Ей оставалось только смотреть и безмолвно просить его продержаться ещё немного.

***

Антон Алексеевич смутно помнил прошедшую ночь. В его голове остались лишь обрывки: ледяная, чёрная вода, в которую он погружался с головой; бесконечная звёздная пустота, вымывающая из него всё человеческое; и странное, пугающее ощущение, что его разобрали на атомы, прополоскали в стиральной машине мироздания и собрали заново.

Но когда он открыл глаза, светило утреннее солнце.

Он лежал на широкой деревянной полке в парилке, завёрнутый в чистую простыню. Голова была на удивление ясной. Даже слишком ясной. Мир вокруг приобрёл пугающую чёткость: Антон Алексеевич вдруг осознал, что видит, как от разогретых камней в печи исходит не просто пар, а тонкое, искрящееся золотистое свечение.

«Неучтённые энергетические эманации», — машинально отметил про себя аудитор, садясь на полке.

И тут он увидел его.

В тёмном углу, прямо на верхнем полке, сидел маленький, невероятно грязный мужичок. Он был сплошь покрыт спутанной шерстью, банными листьями от веника и сажей. Мужичок смотрел на Антона Алексеевича горящими, как угли, глазками и тихонько почёсывал мохнатое пузо.

Обычный человек на месте Антона закричал бы и выбежал в чём мать родила. Но Антон Алексеевич теперь был ведающим, о чём пока не подозревал. Он чётко видел ауру существа — плотную, парную, магическую. И мозг идеального бухгалтера мгновенно классифицировал увиденное.

— Вы кто? — строго спросил Антон, поправляя на себе простыню, как римскую тогу.

— Кто-кто? — сварливо отозвался мужичок, сплёвывая на раскалённые камни. — Банник я. Хозяин тутошний.

— А-а, банщик, — понимающе кивнул Антон Алексеевич. — То есть младший обслуживающий персонал при парилке. Понятно.

Банник поперхнулся. Глаза-угли расширились от такого хамства. Древний дух, который мог до смерти запарить зашедшего не вовремя путника, впервые в своей многовековой жизни услышал, что он — «младший обслуживающий персонал».

Но Антон Алексеевич только разминался.

— Раз уж вы здесь, любезный, — ледяным тоном продолжил аудитор, оглядывая парилку. — Вы вообще знакомы с должностными инструкциями? Что это за антисанитария? Почему веники раскиданы без учёта номенклатуры? Где график санитарной обработки помещения? Вы в курсе, что наличие мха на деревянных поверхностях — это грубейшее нарушение СанПиН?

Банник открыл рот. У него дёрнулась мохнатая бровь. Он попытался что-то сказать, может быть, зарычать или напустить угару, но слова Антона Алексеевича сыпались на него, как бетонные блоки.

— А ваш внешний вид? — Антон брезгливо окинул взглядом сажу и налипшие листья. — Униформа отсутствует. Бейджа нет. Медосмотр, я подозреваю, вы проходили ещё при царе Горохе. Это вопиющая халатность!

Банник так и остался сидеть с открытым ртом, полностью парализованный бюрократическим напором.

Антон Алексеевич возмущённо фыркнул, переоделся в выданный ему халат с надписью «Царь Парной» (внутренне содрогаясь от этой фамильярности) и решительным шагом вышел из парилки.