Олег. Путь к себе книга третья
— Георгий, надень.
Георгий поднял рукав рубашки и застегнул на запястье браслет.
Фивий увидел, что браслет засветился ярко-жёлтым цветом.
— Вот у Георгия другой цвет его личной энергии — жёлтый.
— Очень интересно, — растерянно пробормотал Фивий. — И что же обозначают эти цвета?
Я протянул ему распечатанную таблицу, где на нескольких листах были напечатаны параметры энергии человека и соответствующие им цвета оттенки.
— Пока это только текст. Со временем, когда мы изучим все параметры вибраций энергии человека и их соответствие цветам, будет создана информационная база для искусственного интеллекта, и при запросе он будет мгновенно интерпретировать данные.
— Очень интересно, — повторил Фивий, пробегая глазами листки. — Правильно ли я понимаю, что вы хотите у всех в нашей общине настроить браслеты таким образом, чтобы искусственный интеллект считывал их духовную энергию?
— Совершенно верно! И тогда мы убедимся, истинно ли духовен человек, увидим его наклонности и способности, сможем правильно помочь их развить. Но главное, человек получит отличный инструмент самоконтроля. Браслет ему покажет, какие мысли, чувства, дела снижают его духовность, от чего надо отказаться, чтобы стать лучше, ближе к Господу нашему, жить по его заветам.
— Ваш прибор способен читать мысли человека? — Фивий подозрительно зыркнул на меня.
— Нет, конечно! Прибор не сможет переводить энергию мысли в слова, не для этого он задуман. Да и зачем? Если человек сам знает свои мысли? Но прибор способен считывать параметр энергии этой мысли. Ведь мысли, по сути своей — сконцентрированная энергия. И вот характеристику этой энергии, положительный или отрицательный заряд, которую несёт мысль, если можно так выразиться, и будет определять прибор.
— И на какой стадии находятся ваши исследования? Как скоро вы планируете подобное подключение?
— В принципе, с основными, так сказать, укрупнёнными корреляциями «параметр энергии — её цвет» мы определились. Можно подключаться к искусственному интеллекту. Конечно, база этой корреляции будет постепенно дополняться, это работа надолго. Но то, что известно уже сейчас, вполне хватит, чтобы прибор уже сегодня стал духовным компасом человека. Осталось кое-что отладить. Сейчас работаем над тем, как внедрить изобретение без создания дополнительных браслетов, используя те, что есть у всех. Потом подключение к энергостенду. И, собственно, всё будет готово.
— А энергостенд ваш, что будет показывать? Браслеты, как я понял, цвет, а стенд?
— О! Стенд — это замечательная вещь. На нём все браслеты общины будут замкнуты в единое энергетическое пространство, и по нему можно будет не только увидеть общий духовный фон общины, но и всплески энергии, которые будут отклоняться от общего фона. Мы сможем видеть и поддерживать духовные порывы общинников, а также обнаруживать негатив. Понять, почему он случился, что с человеком не так, отчего снизилась его энергия. Возможно, он болен физически или душевно, и ему нужна наша помощь. Кстати, не хочешь ли надеть браслет и увидеть цвет твоей духовности?
Фивий потянулся было к браслету, но тут же отдёрнул руку, в его глазах я с удивлением увидел страх. Что испугало его? Неужели он сам настолько внутренне не верит в свою духовность, что побоялся открыть себя перед нами? Я был поражён. Но страх юркой змейкой скользнул и исчез, и вот уже человек с попранным достоинством смотрел на меня вытаращенными глазами:
— Я?! Ты хочешь, чтобы я определил этим прибором свою душу?
Я молчал. Никак не ожидал такой реакции. Мы же всё спокойно обсудили. Неужели всё-таки страх?
Он резко поднялся.
Я посмотрел на его побледневшее лицо, на капельки пота, вдруг выступившие на лбу, и спросил:
— Что случилось, Фивий? Тебе нездоровится?
Он глянул на меня, и в глазах я прочитал такую ненависть, что мне стало не по себе. Несколько минут он молчал, видимо, боролся с собой, пытался успокоиться. Ничего не ответил и направился к двери. Резко обернувшись около неё, сказал:
— Я не могу поддержать вашу идею, ибо уверен, что душа человека может быть открыта только Господу нашему. И никто. Слышите! Никто не имеет право лезть в душу другого, — он вскинул голову и в упор глянул мне в глаза: — Я должен буду доложить о ваших экспериментах предстоятелю Климентию. И до его решения прошу вас работу прекратить.
Волна гнева накрыла меня. Я шагнул к Фивию и почувствовал, что сзади Георгий дёрнул меня за рясу. Опомнился, постарался овладеть собой и сказал:
— Не много ли берёте на себя, брат Фивий, — голос мой звучал громко и твёрдо. — Вы забываете, с кем говорите. Что-то запрещать мне, как настоятелю монастыря, у вас нет прав. А потому извольте соблюдать субординацию. В противном случае я отстраню вас от должности моего заместителя.
Он остолбенел. Впервые за всё время моего пребывания в монастыре он получил отпор. А я продолжал:
— Вы вправе обращаться с вашими сомнениями куда угодно, но до отстранения меня от должности, потрудитесь мои решения выполнять.
Фивий, наконец, пришёл в себя и сказал:
— Я честно выполняю все свои обязанности и все ваши распоряжения, которые касаются монастыря и общины, — он склонил в поклоне голову, — и буду выполнять их впредь. Однако до официального утверждения ваших экспериментов Христианской Церковью, позвольте в них не участвовать. Как я понял со слов предстоятеля Климентия на нашем соборе, участие в эксперименте — дело добровольное. Кроме того, я беспокоюсь о безопасности здоровья людей. Вы уверены, что подключение к этой машине — он пренебрежительно ткнул посохом в энерговиджет, — совершенно безопасно для человека? Не нанесёт ли вред здоровью эта энергия?
— Что вы! Он только регистрирует энергию, которая изначально есть у человека, — сказал Георгий, — никакой иной энергии не вырабатывает.
— Ну-ну. Надеюсь, вы правы. Нам несчастные случаи не нужны. И потом они могут поставить крест на общем хорошем начинании.
— Несчастный случай? — поразился Георгий. — О чём вы?
— Все эти экспериментальные нововведения… Я за то, чтобы люди не участвовали в подобном. Эксперименты, экспериментами, а проверенные временем способы самые надёжные. А это главное. В любом случае я обязан буду сообщить.
— Как вам будет угодно, — сухо сказал я и добавил. — Более того, я хочу, чтобы вы сообщили о нашем эксперименте предстателю Климентию и о результате вашего с ним разговора оповестили меня.
Фивий почтительно склонил голову и спросил:
— Дозволите удалиться?
— Дозволяю, — сказал я.
Фивий поклонился и гордо выпрямился. Лицо его было бледно, а тёмные глаза лихорадочно блестели, как у больного. Он повернулся, и, стуча об пол посохом сильнее, чем обычно, вышел.
В комнате повисла тишина. Я подошёл к кофемашине, машинально нажал на пуск. Руки мои дрожали. Чтобы унять дрожь, я заложил их за спину и сжал. Кофемашина зашипела на меня и плюнула в чашку тёмной водой. Да! Она же не работает.
— Иди, я тебе налью, — позвал меня Георгий.
На столе задымилась чашечка с кофе, испуская успокаивающий аромат.
— Да. Спасибо. Совсем из головы вылетело, — я подошёл к столу и сел.
— Ну, ты, брат, даёшь, — сказал Георгий, когда я допил кофе и перевёл дух, — не ожидал от тебя.
— Сам от себя не ожидал. Но ты же видел. Если не поставить на место, всё дело порушит.
Я не мог усидеть на месте, встал и принялся ходить по комнате. Георгий сочувственно следил за мной взглядом.
— Не переживай. Как я понял, этот Климентий — церковное начальство, и он за тебя?
— Ну, можно и так сказать. Только не за меня, а скорее за отца Окимия и за его идеи. Да и трудно быть против думающему, честному человеку, который болеет душой о людях, а не о своей карьере, как этот Фивий.
— Да-а-а, — протянул Георгий, — Фивий тебе точно не помощник, если не противник.
— Скорее противник, но что он может против эволюции? Фивий — прошлое, потому и всеми силами цепляется за это прошлое. И он то ли не понимает этого, то ли понимает, но просто не видит никакого будущего. А без будущего, что человеку остаётся? Только жить прошлым, стараясь изо всех сил сохранить его и в настоящем.
— И всё же, тебе нужно первому сообщить этому вашему Климентию о нашей задумке. Нехорошо, если её представит Фивий. Уж он напридумывает что есть, и чего нет.
Я остановился и сказал:
— В этом ты прав. Я, пожалуй, с ним сейчас свяжусь, — и вышел из лаборатории.
-------------------------------
[i] Священнослужителем Православной Церквиможет стать далеко не каждый благочестивый мирянин. Таинство Священства совершается только над православно верующим мужчиной, принадлежащим к клиру (то есть являющимся уже церковнослужителем), состоящим в первом венчанном браке или принявшим монашеские обеты, и избранным для возведения в одну из трех степеней церковной иерархии.
Глава 9. Дым над куполом
Через день после нашей стычки с Фивием, утром, когда мы завтракали на кухне, он сообщил мне о решении Климентия. Хотя после моего разговора с предстоятелем я уже знал, каким оно будет, всё же ждал, как мне об этом скажет мой заместитель. Сможет ли Климентий убедить его в необходимости нововведений или он так и останется при своём мнении?
Фивий связался со мной после литургии[i], и я удивился его спокойному голосу. Видимо, Климентию удалось его убедить. Но нет. Хотя Фивий и старался выказать лояльность к нововведениям и голос его звучал доброжелательно, но тактично дал понять, что пока не готов лично в них участвовать. Спасибо, что хоть пообещал не препятствовать. Даже выразил готовность помочь чем может: взять на себя все обыденные заботы монастыря и поселений и дать мне возможность спокойно заниматься преобразованиями.
«И то хорошо», — подумал я.
Но что-то мне не понравилось в его слишком доброжелательном тоне. Странно видеть такие резкие перемены за столь короткое время. Уж не задумал ли чего? Хотя наш предстоятель — человек уважаемый и тонкий психолог, скорее всего, сумел достучаться до сознания Фивия.
«Одной проблемой меньше», — едва успел я облегчённо подумать, как Фивий тут же озадачил меня: напомнил, что через два дня — седьмого апреля — великий день — Благовещение Пресвятой Богородицы, и я должен был присутствовать на праздничном богослужении.
Я растерялся. Последнее время в храме я бывал редко. Обычно меня заменял Фивий, а я своё послушание нёс в обсерватории. И был очень рад, что при отце Окимии внесли изменения в устав нашего монастыря, по которому работу в обсерватории включили в список неотложных дел обители и приравняли к участию в богослужениях.
Однако это не распространялось на великие христианские праздники, которые входили в список двунадесятых — двенадцати важнейших православных праздников. Одним из таких праздников было и приближающееся Благовещение Пресвятой Богородицы.
В замешательстве я глянул на Георгия. Тот увидел моё расстроенное лицо и вопросительно поднял брови.
Я замешкался с ответом Фивию, а тот, не дождавшись моей реакции, тихим, вкрадчивым голосом убеждал:
— Брат Олаф, знаю, как важна для вас, да и для всей нашей общины ваша научная работа. И предстоятель Климентий говорил, что это сегодня для нас главное. Я не могу помочь вам в научных трудах ваших, но с радостью окажу содействие, которое мне по силам, — он замолчал, ожидая моей реакции на его слова.
Я молчал, и он продолжил:
— Если на то будет ваше благословение, я готов заменить вас на праздничном богослужении.
— Что? — растерялся я.
— Вы можете спокойно заниматься тем, что вам поручил предстоятель Климентий, и ни о чём не беспокоиться! Всю монастырскую работу я возьму на себя, — поспешно добавил Фивий. — Работайте спокойно.
В голове заметались мысли. С одной стороны, предложение Фивия обрадовало меня: мы с Георгием нащупали решение одной из проблем адаптации обычных браслетов к энергостенду, и интересно было проверить нашу идею в действии. Но с другой — дать благословение Фивию на замену меня и в двунадесятые православные праздники означало не просто нарушить Устав, но и совсем отдалиться от общины.
И как смогут принять братия и поселенцы нововведения от чужака, который заперся у себя в обсерватории и непонятно чем занимается? Кого они почти не видят в будни, не увидят и в праздники?
Я опомнился. Это невозможно. Вот что он задумал! Потому так и спокоен. Я сам виноват, передоверил общину. И кому? Тому, кто не только сам не принимает нововведения в монастырском укладе, но и противодействует им.
Но я не могу разорваться между обсерваторией и монастырём! Я не отец Окимий, в конце концов. Это его душе, наполненной любовью к людям, это не составляло труда. Потому что и труда в том не было. А была бесконечная любовь и желание отдать всего себя людям, где бы это ни происходило: в обсерватории или в храме, в беседе с братиями или в раздумьях о смысле сущего — для него различий не было. Он жил ради людей. Потому и остался в памяти общины как святой.
Но я же совсем не такой. Мне вдруг чётко стало понятно, что я не любил людей. Нет, не так. Я не мог вместить людей в своё сердце. Моя душа не могла вместить весь мир, не могла почувствовать неразрывную связь с каждым, как это чувствовал отец Окимий или отец Ануфрий. Жизнь в монастыре, общение со старцами открыли меня пониманию, а значит, состраданию, но и только…
Я любил свою работу. Любил чувство свободного полёта мысли, замирающего от восторга предвкушения открытия и безумной радости, когда оно свершалось! Эта любовь была настолько всепоглощающей, что я не мог её разделить в своей душе с каким-то иным чувством. Только одному человеку оставалось место в моём сердце, но жизнь сложилась так, что я не позволял себе даже думать о ней…
Но вместить ещё и все заботы, и радости общины я просто не мог. А заменить работу общинными делами категорически не хотел. Как же сложно всё переплелось в моей жизни! Но общинные дела стали моей работой, моим долгом, моим крестом. От них зависело то, чем жило моё сердце и разум. И я должен их выполнить, насколько хватит сил.
Нельзя отдать Фивию общину. Это значит отказаться от нововведений, над которыми я работаю в обсерватории. Конечно, можно продолжить ими заниматься и в Наукограде, но тогда я нарушу клятву, которую дал отцу Окимию перед его смертью, отниму надежду предстоятеля Климентия, отца Ануфрия — всех, кто видит во мне надежду на будущее общины. Я обязан довести дело до конца. И не доставлю Фивию радости, сам разрушив то, что мы с отцом Окимием начали. Нет. Я не доставлю ему такой радости.
Все эти мысли молнией пролетели у меня в голове, и я твёрдо сказал:
— Благодарю тебя, брат Фивий, но великий праздник я хотел бы встретить с братиями в храме.
Фивий пару секунд молчал, видимо, не ожидал услышать такой ответ и сухо сказал:
— Как вам будет угодно. Благослови Господь, — и отсоединился.
Я вздохнул и увидел внимательные глаза Георгия.
— Ты чем-то расстроен, дорогой? Что случилось?
Все обернулись ко мне. Я вынужденно улыбнулся:
— Всё в порядке. Брат Фивий сообщил, как идёт подготовка к Благовещению. Я тоже приму участие в службе.
Дед Анисим кивнул, перекрестился и довольно, но с лёгким упрёком сказал:
— Вот и хорошо! Вот радость-то! А то люди уже соскучились по обличию настоятеля-то.
— Когда едем? — подскочил Егорий.
— Потом, Егорий, обговорим. Давайте завтракать, — ответил я и тихо для Георгия добавил: — Седьмого апреля я должен буду провести богослужение в храме. Ты извини, меня пару дней не будет в лаборатории. Надо подготовиться.
Тот молча кивнул.
— Расстроился? — спросил я его, зная, что его деятельная натура не терпела ни часа простоя.
— Не впервой, — резко ответил он и, почувствовав на себе взгляды, понял, что погорячился. Улыбнулся и уже мягче сказал: — Я пока испытаю браслеты вон Люсеньки, Егория и деда Анисима.
— Чегой-то? — не поняла Люсенька.
Егорий ничего не сказал, только вытаращил глаза.
— Мы сейчас работаем над улучшением браслетов, — сказал я.
— Это как так? — удивлённо спросил дед Анисим. — Второй браслет, что ли, будет, али энтот поменяют на новый? За каким лядом?
— Нет, дед Анисим, не второй и не новый. Мы работаем над усовершенствованием тех, какие есть у каждого, — ответил я.
— Усоверше-е-е-нствованием, — протянул дед, — поди ж ты! А накой? Чем энтот-то плох? — он задрал рукав рубахи и глянул на браслет. — Тут тебе и время, и поговорить с кем, ежели надо, и новости почитать. Хотя, как по мне, это лишнее. То ли дело газета.
— Понимаешь, дед Анисим…, — начал было объяснять и запнулся.
Как ему объяснить? Он не знает даже, что означает слово «вибрация», а если когда и знал, то забыл.
— Понимаешь, — повторил я, — все живые существа излучают тепло. Учёные это тепло называют энергией. Вот, к примеру, от одного человека теплом так и веет, особенно от человека энергичного, воодушевлённого чем-то. Он тогда раскраснеется, разгорячится — жаром от него так и пышет. А у кого-то энергия гнетущая, например, у тяжелобольного человека, у того, кто замыслил подлость какую или когда чувствуешь, что человек ненавидит тебя. Не по себе становится рядом с таким человеком. Тяжело. Или взять иконы. У святых на них всегда нимб изображается. А почему? Потому что то особая, высшая энергия святого. Когда душой прикасаешься к иконе, её сразу и почувствуешь. Она наполнит радостью, словно мать обнимет. Да и не только почувствуешь, но и увидишь силу её в виде нимба у святых, на ней изображённых. Люди видели эту энергию и писали такие иконы. И у простых людей она тоже есть, энергия эта, но мы её не видим, потому что она слабая для взгляда человеческого. Мы же не святые. Потому не видим, а только чувствуем: тепло от человека идёт или холод и злоба. Да и то не всегда чувствуем-то. Вот Георгий и придумал, как усовершенствовать наши браслеты, чтобы видеть эту энергию у любого человека.
Глаза деда округлились:
— А это ещё зачем? Мало ли что в нутрях человека понамешано.
— Ну, к примеру, можно сделать так, что искусственный интеллект, к которому подключены наши браслеты, будет определять по энергии человека, здоров он или болен. И если человеку вдруг станет плохо, то через его браслет, который будет улавливать изменения организма, в медицинский центр сразу передадут сигнал о необходимости срочной помощи. И такая помощь быстро будет оказана, где бы человек ни находился.
— Ишь ты! — усмехнулся дед. — Чего только не придумают. Оно, конечно, может, дело хорошее, но баловство. Как будто сейчас по браслету нельзя сообщить да вызвать помощь, — он задрал бородёнку и почесал шею. Глянул на меня из-под мохнатых бровей и добавил: — А чтоб здоровым быть, грешить не надоть, а молиться почаще. Господь все недуги человека видит, — и, усмехнувшись, хитро добавил, — всю его энергию-то. И сделает по молитве то, что истинно кому надо, а не как решит какой-то там интеллект.
Я кивнул:
— Можно и самому врача вызвать, конечно, если человек в состоянии это сделать или уже почувствовал, что заболел. А если сознание потерял? Или болезнь только-только подкралась, только начала точить человека? И не поймёшь: то ли болен, то ли устал, а может, просто тоска навалилась? Серьёзные заболевания — чем раньше лечить, тем лучше.
— Так-то оно так, — кивнул дед. — Ну, это пусть молодёжь балуется, испытывает да интересуется. А я погожу. Жив — и слава Богу. А то так наиспытаете, что последние силы порушите.
— Дед Анисим, дорогой, ну что вы такое говорите? Разве можно энергию порушить? — сказал Георгий.
— А то! — встрял Егорий. — Вот у нас в элизии был случай. Один мужик вдруг чахнуть стал. Чах, чах, пока совсем высох и помер. А был такой здоровяк! На кулачках бился почти как я.
— Так почему к врачу не обратился? — удивился я.
— Какое «не обратился»! Только по больничкам последнее время и жил. Но ничего определить не могли. Говорят, что медицина не всесильна.
— Так оно, конечно, так, не всесильна. Но о чём ты рассказал — сегодня редкий случай. Тебя послушать, так и лечиться ни к чему.
— Да не, я не к тому. Просто все говорили, что на него порчу навели. Все силы, а по-вашему, всю энергию-то и вытянули! А без неё человек не человек. Оттого и помер.
Дед вдруг треснул Егория ложкой по лбу.
— Ой! — вскрикнул тот, потирая ушиб. — За что, дедка?
— А не пори ерунды! — пожевав губами, назидательно сказал тот. — Чай в монастыре живём, в святом месте. А ты, орсина, языком мелешь, как язычник какой. Что сказал святой апостол Павел? — он поднял указательный палец и назидательно продолжал: — «Если Бог за нас, кто против нас?». Понял? Твори добро, ходи в храм, и будешь под защитой Бога. Даже сам сатана не причинит тебе никакого вреда, не говоря уже о злых людях. А будешь думать о зле, так и притянешь к себе зло. И в мыслях не имей!
Мы с Георгием переглянулись. Ай да дед, он же то же говорит, что и мы, только своими словами да по своему разумению.
— А знаешь, дорогой, — задумчиво сказал Георгий Егорию, — ведь ты сейчас умную мысль сказал. Надоумил, как нам ещё следует улучшить браслет, чтобы распознавать негативное влияние извне на энергию человека.
Дед Анисим недовольно крякнул, а Егорий покраснел от удовольствия, приосанился и, выпятив грудь, взглянул на Люсеньку. Та прыснула в кулак.
Я встал из-за стола:
— Знаешь, Георгий, я вот что думаю…
— А покушать! Вы ещё толком не поели, — всполошилась Люсенька.
— Спасибо, Люсенька, всё очень вкусно, я уже наелся. Георгий, ты давай завтракай, а я пойду, кое-что прикину.
Георгий встал было за мной, но глянул в жалобные глаза Люсеньки и снова сел, сказал:
— Я скоро приду. Уж больно хороша сегодня каша у Люсеньки, наваристая.
Девушка зардела от похвалы.
— Давай, не задерживайся. Сегодня надо всё окончательно обдумать, а то меня не будет. Сроки менять не хотелось бы, они уже обговорены.
Весь день мы с Георгием провели в обсерватории, а к вечеру прибежал Егорий и с выпученными глазами заорал:
— Скорее! Скорее! Люсенька заболела!
Мы кинулись вниз.
В маленькой, удивительно светлой комнатке Люсеньки пахло свежестью и липовым мёдом. Заходящие солнечные лучи окрасили всё в нежно-розовый цвет, и мне почему-то подумалось, что комнатка удивительно напоминает детскую. Ту уютную детскую, где царят умиротворение, тепло и свет.
— Как в раю, — прошептал мне на ухо Георгий, оглядывая девичью комнатку.
Раскрасневшаяся Люсенька лежала в постели, до подбородка укрытая светло-серым стёганым одеялом, и смущённо улыбалась. На стуле у изголовья на расстеленной газете стояла чашка с остатками чая и вазочка для варенья, наполовину заполненная янтарным мёдом.
Рядом, подтыкая подушку, хлопотал дед.
— Люсенька, — спросил я, подходя к ней, — что случилось?
Она попыталась подняться, но я удержал её.
— Лежи, лежи. Как ты себя чувствуешь? Что болит?
— Не беспокойтесь, брат Олаф, ничего не болит, простыла немного, — с хрипотцой в голосе ответила она. — Температура немного поднялась, и уж сразу в постель заставили лечь, — покосилась она на деда.
— Простыла немного, — передразнил её тот. — Я тебе сколько раз говорил? Всё носилась незнамо где со своими девчатами, да всё нараспашку! Вот лихоманку-то и подхватила. Набегала себе температуру под тридцать восемь! Вот тепереча и лежи, — проворчал он, — лан, я ща тебе ещё чайку с малиной принесу.
— Да я могу и сама на кухню, — приподнялась Люсенька.
— Лежи, раз велено, — сердито зыркнул на неё дед.
— Харитона надо вызвать, — сказал я.
— Ужо вызвали, — ответил дед и вышел.
Вызванный срочно монастырский доктор Харитон пришёл, когда уже солнце спряталось за гору. Выставил нас за дверь, осмотрел Люсеньку, вышел и сердито заявил:
— Я так и думал. Чего было звать? Я же сказал деду Анисиму: по всем признакам обычная простуда. Так и есть. Солнце припекает. Молодёжь ходит нараспашку. Кровь молодая, горячая, а ветер ещё холодный — нет-нет, да охватит, проморозит до костей. Вот и готово — иммунитет весной снижен, самая благодатная почва для вируса. И пожалуйста, получи ОРВИ. Ничего опасного. Несколько дней полежит, и всё пройдёт, — и недовольно добавил, — чего было меня гонять?
И ушёл. Даже лечение не назначил. Только кивнул на деда Анисима, что тот и так все средства от простуды хорошо знает.
Дед Анисим сокрушённо покрутил головой:
— Ну что за доктор? А? Разве такие доктора-то бывают? Одно легкомыслие: ни тебе лекарство какое дать, ни укол какой для облегчения. Всё на меня спихнул и ушёл. Некогда ему. Вожжа под хвост попала.
— Ну что ты такое говоришь. Радоваться надо, что с Люсенькой всё хорошо и она скоро поправится, — сказал я.
— Знамо, поправится. Дак ты ж доктор! Доктор-то на что нужон? Ты внимание больному окажи. Посочувствуй. Лекарство там какое пропиши. Всё быстрее на поправку пойдёт.