Олег. Путь к себе книга третья

— Хорошо. Продолжай работу. Только будь осторожен. И запомни: ещё один подобный инцидент и даже я не смогу защитить наше дело.

— Спасибо! Не беспокойтесь, всё будет хорошо.

— Прощай, брат Олаф. Храни тебя Господь. Связывайся со мной при любых нестандартных ситуациях. Я должен быть в курсе всего.

Я кивнул:

— Храни Господь, брат Климентий.

Он отключился.

Я глубоко вздохнул и быстро встал. Работаем! И тут же замер от мысли: «Кто? Кто мог такое устроить? Фивий? Фивий! Конечно, он. Кто же ещё?».

Злость сдавила грудь. Сердце бешено рвануло. Пытаясь его унять, я принялся шагать по кабинету.

«Но как? Он был в обсерватории только раз. Всегда у нас на глазах. И после него всё работало отлично. Сообщник! — Я замер как вкопанный. — Среди нас предатель. Но кто? Дед! Кому ещё это надо? Кто меня терпеть не может? Георгий не мог сам уничтожить свою же работу, зачем это ему? Абсурд! Егорий и Люсенька — добрые, открытые души, им это вообще ни к чему. Остаётся дед Анисим. Он мой давний враг, чего и сам никогда не скрывал. Я помню, как он говорил мне прямо в глаза[i]: «Я против, чтоб всякие разные, мимо проходящие управляли монастырём! А раз так случилось, так что ж. Я при должности, и никто не отменял. Как был помощником настоятеля, так им по сей час и числюсь. И не твой я помощник, а помощник настоятеля! Должность у меня такая, и я ею горжусь. Понял? Я человек достойный, верующий, а не мормышка какая-нить. Где поставлен, знать там и быть должон. А какой из тебя, Линза[ii], настоятель, мы ещё посмотрим». Да! Ему только должность дорога. А как он с Фивием пытался уничтожить завещание отца Окимия, в котором тот завещал мне продолжать его работу[iii]? Вот и дождался своего часа. Как только Фивий дал команду, он и… Гад ползучий! — Я со всего размаха ударил кулаком по столу. — Гнать его к чёртовой матери! Сегодня же! Сейчас же!».

Я связался с дедом.

— Ась?

С трудом сдерживаясь и стараясь, чтобы голос звучал спокойно, я сказал:

— Дед Анисим, зайди ко мне в кабинет.

— Чегой-то? Мы тута как раз…

— Немедленно, — сказал я и отсоединился.

Когда он вошёл, я уже немного остыл и мог говорить спокойно.

— Что за спешка-то такая? — проворчал он.

— Дед Анисим, — хотел сказать, чтобы он забирал свои манатки и катился к чёрту, но глянул в его простодушные глаза и сдержался. Закралось сомнение.

— Я сейчас говорил с братом Климентием. Он мне сообщил результаты экспертизы, — я не сводил глаз с его лица, пытаясь увидеть реакцию. — Так вот. Пожар произошёл из-за того, что кто-то устроил замыкание в электросети.

Лицо деда вытянулось, даже рот приоткрыл. Вот артист!

— Как так? Какое замыкание? — спросил он. — Кто устроил?

«Ты и устроил, гад!» — хотел крикнуть я, но взял себя в руки и тихо ответил.

— Ума не приложу. Вот тоже думаю: кто? В тот день утром были только я с Георгием, Люсенька с Егорием и ты. Что скажешь?

Дед уставился на меня и молчал. Я ждал.

— Ну, дак, а что могу сказать-то? Может, кто из поселенских?

— У нас не проходной двор. Если поселенский, значит, кто-то пустил. Кто?

— А я почём знаю, — разозлился дед. — Меня что пытаешь? Аль думаешь, что энто я что ли?

— Нет, Егорий с Люсенькой развлекались! Да чего уж там, Георгий сам взорвал. Надоело ему у нас. Взорвал и надышался специально дымом, чтоб помереть. Ты это хочешь сказать? А не ты ли с самого первого дня меня ненавидишь? Сам говорил, что тебе важна должность всё равно при ком. Даже ещё лучше, если бы без меня, потому что ты не признаёшь во мне настоятеля.

Лицо деда Анисима покрылось красными пятнами. Он часто задышал.

— Да ты… Да я… Я отцу Ануфрию! — он поднял браслет к подслеповатым глазам, рука его дрожала.

— Отец Ануфрий! Родимый! — закричал он. — Заступник! Брат Олаф с ума сошёл! На меня напраслину возводит за поджог. От должности хочет отлучить!

— Я ничего ещё не сказал, — проговорил я.

Дед даже не взглянул в мою сторону. Я посмотрел, как он жалостно кивает, как лицо его скукожилось, словно печёное яблоко, будто отец Ануфрий может его видеть, и отошёл к окну. Глянул на грязно-серое косматое небо.

— Дак как же! Что люди скажут? Пальцем не за что тыкать станут. Позор на мою седую голову, — причитал дед.

Горы вдали тоже серые, снег почти весь сошёл, только вершины присыпаны бело-серой перхотью. На душе было муторно. Я обернулся.

— Агась, ладно. Благодарствую, отец родимый! Храни тебя Господь, — дед отключил браслет и искоса глянул на меня.

— Ну и что?

— Ан ничего. Отец Ануфрий обещался с тобой переговорить. Я на кухню пойду. Опосля поговорим, — он повернулся, но не вышел. Стоял и укорял меня сгорбленной старческой спиной.

— Ладно. Иди, дед Анисим.

Отец Ануфрий связался со мной через полчаса. За это время я уже знал, что ему скажу. Я, конечно, безмерно уважаю его, но не могу, не имею права допустить, чтобы пострадало дело. Дело — главное! Что бы ни случилось, я должен его закончить. Несмотря ни на какие личные отношения. И я закончу. Даже если придётся поссориться с самим отцом Ануфрием.

— Здравствуй, брат Олаф, — сказал он.

— Здравствуйте, отец Ануфрий, — голос мой прозвучал резко, и я вздрогнул от его звука. Не хотел. Но видно, накипело. Я внутренне собрался, ожидая, что он будет заставлять меня держать деда при себе. А это было уже невозможно. Я принял решение.

Отец Ануфрий, похоже, понял моё состояние и молчал. Я тоже не знал, что сказать. Повисла неприятная пауза. Наконец, отец Ануфрий заговорил, и его тёплый отеческий голос поразил и согрел мне душу:

— Я понимаю твои сомнения, брат Олаф. Для тебя самое важное сейчас — твоя работа. Это очень хорошо, что ты так относишься к своему делу. Я ещё раз убеждаюсь, что мы на правильном пути.

Он замолчал, а я пробормотал растерянно:

— Спасибо, отец Ануфрий.

— Однако нельзя, чтобы дело губительно влияло на человеческие жизни.

«Вот! Так и есть! Началось», — мелькнула мысль.

— Отец Ануфрий! Я всё понимаю. Но нельзя, чтобы чувства мешали общему делу. Разве мы приходим на этот свет не для того, чтобы сделать то, к чему у нас предназначение? Не просто же так нам дан разум, сердце, способности. Не мы ли должны держать на своих руках этот мир? Улучшать его, совершенствовать — делать своё дело? Это главное! Всё, что мешает главному, должно быть отодвинуто. Простите, отец Ануфрий, но дед Анисим мешает мне заниматься делом. Я не утверждаю, что именно он поджог лабораторию, у меня нет доказательств, но то, что в его присутствии меня обуревают недостойные мысли, которые мешают работать, это факт.

— И потому ты хочешь облегчить себе жизнь — прогнать деда Анисима с должности твоего помощника?

— Зачем прогнать, — замялся я, но вспомнил обещание, данное самому себе перед разговором — быть решительным, и сказал: — Я просто не хочу, чтобы он был постоянно рядом со мной. Пусть живёт в своей комнатке в настоятельских покоях в монастыре. Следит там за порядком. Если уж так ему хочется быть в этой должности. Я часто бываю в монастыре. Пусть поддерживает там порядок к моему приезду. Или я не могу определять конкретные обязанности людям, с которыми работаю? — начинал злиться я.

— Можешь, конечно. Но я бы…

— Простите, ради Бога, отец Ануфрий, что перебиваю вас. Но я решил окончательно. Если деда Анисима это не устроит, то он может уйти с должности.

Отец Ануфрий помолчал. Я уж подумал, что он обиделся и сейчас просто отключится. Но услышал его голос и удивился, мне послышалась, что он улыбается:

— Хорошо, брат Олаф. Как считаешь нужным для дела. Если будут трудности, обращайся. Я всегда помогу, — он на секунду замолчал и добавил: — Но прошу тебя подумать вот о чём: заниматься делом жизни, которое по способностям и разумению — это большая радость, но то ли это главное, ради чего мы приходим на этот свет? Вспомни одну из двух главных заповедей, оставленных нам Иисусом Христом: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Любовь — вот то сущее, ради чего мы живём на этом свете. А потому в нашем сердце живёт изречение Его, которое встречается в пятнадцатой главе Евангелия от Иоанна: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Я понимаю и благословляю тебя на твоё дело, ибо понимаю, что это и есть твоё действенное воплощение любви к ближнему. Однако так ли это? Загляни в своё сердце, не вытеснило ли твоё дело главное — любовь и понимание к своему ближнему? Уверяю тебя, невозможно человеку сделать что-то для человечества, это не любовь, а гордыня. Но он может сделать что-то для людей, которые рядом с ним. Помни об этом. И постарайся не сеять горе и раздражение вокруг себя, — он замолчал, ожидая, что я отвечу.

А что я мог ответить? А я растерянно смотрел на браслет. Он сомневается во мне? Но мне же нет никакой выгоды от нашего эксперимента, я же не для себя, а для людей, для общины…Скорее всего, он был прав: дело заменило мне отношения с людьми… А когда я с кем общался, и это не касалось моего дела? Если только с Георгием, да и то… Я не знал, что и ответить. Какое-то неприятное чувство против отца Ануфрия вдруг шевельнулось в груди, и я испугался. Неужели он прав, и всё доброе, человеческое во мне заменило моё дело? И тут же отбросил эти мысли: «Бред! Я же делаю дело ни ради дела, а ради людей!».

— Знаешь, брат Олаф, — заговорил отец Ануфрий, и я с радостью почувствовал, как голос его опять стал по-отечески тёплым. — Я хотел тебе передать пожелания от монахов и поселенцев. Все сожалеют, что у тебя мало времени общаться с ними, но они понимают твою занятость, и я понимаю. Ты знаешь, очень редко, когда в конце исповеди кто из монахов или поселенцев не просит передать тебе слова поддержки и сочувствия из-за пожара в обсерватории. Просят сказать, что они молятся за тебя, за твоё здоровье и за твой труд во благо общины, которые они принимают всей душой.

Слова отца Ануфрия словно обдали меня живительным светом, разгоняя мрак сомнения и наполняя душу радостью.

— Правда? — только и смог выдохнуть я, стараясь сдержать заколотившееся радостью сердце.

— Правда, — ответил отец Ануфрий, и я почувствовал добрую улыбку любящего человека в этом простом слове.

Волна стыда накрыла меня, бросила в жар.

— Спасибо, отец Ануфрий. Для меня это так важно. Я. Всё не зря. Я рад. Простите меня.

— Помни, брат Олаф, чтобы не случилось, я всегда поддержу тебя в благом деле. Ты всегда можешь ко мне обратиться.

— Спасибо, отец Ануфрий!

— Спаси Господь!

— Спаси, Господь!

Он отключился.

Только в начале лета Георгий поправился настолько, что был готов продолжать нашу работу. Он связался со мной из больницы Элизиума:

— Привет, дорогой!

И хотя мы часто созванивались, я каждый раз был рад услышать его весёлый голос. Вот и сейчас я очень ему обрадовался:

— Георгий, здравствуй! Как ты?

— Со мной всё в порядке. Заждался меня? Врачи, наконец, дали добро. Завтра буду. Встречай.

— Завтра? — растерялся я.

— Ну да. Ты что, не рад, дорогой? — засмеялся он. — Не слышу энтузиазма в голосе.

— Нет, почему не рад. Просто неожиданно.

— А я тебя ещё больше удивлю: приеду не один, а с семьёй! Альбинка ни за что не захотела больше отпускать меня одного. Так что, как говорит народная мудрость: нет худа без добра. Знаешь, я ужасно этому рад. Так что…

У меня оборвалось сердце.

— Подожди! — перебил я его. — Но ваш дом ещё не готов.

— Да ерунда. Я говорил с Герасимом. Он заверил, что осталось всего ничего. Отделочные работы. А пока мы можем пожить в гостевом домике. Как там? Нормально? Ты же жил там, как только приехал в монастырь. Герасим мне всё про тебя рассказал, — засмеялся Георгий.

— Герасим рассказал? Ну да, там, в принципе, нормально. Но будет ли вам там удобно с детьми?

— Будет, будет! Не беспокойся, дорогой. Мои не избалованы. Да и лето сейчас. Крыша над головой есть и хорошо. Главное, все вместе. А то, признаюсь тебе, дорогой, я ужасно скучал.

Если честно, я не знал, радоваться ли этому или нет. Нет, конечно, я был очень рад другу и соратнику, да и Альбине с детьми. Но последние события показали, насколько опасной может быть наша работа в монастыре. Похоже, мои враги не остановятся ни перед чем, чтобы не дать мне осуществить задуманное, и я не хотел подвергать реальной опасности жизнь тех, кто мне дорог.

Я знал, что Георгий не тот человек, чтобы отступиться и оставить меня одного. Но теперь уже дело не только в нём. Приедет его семья. Альбина. Дети! Могу ли я рисковать ими? Нет! Они должны остаться в Элизиуме. И Георгий пусть продолжит работу в обсерватории Наукограда. Я должен сказать, чтобы Георгий не приезжал, что я расторгнул с ним договор.

Я собрался с духом. И не смог произнести ни слова. Я физически не мог вот так, сам, обрубить последнюю связь с теми, кто мне дорог.

— Эй, дорогой! Слышишь меня? Ты что, онемел от радости? — смеялся Георгий.

Я откашлялся.

— Слышу. Рад, что у тебя всё хорошо.

Георгий замолчал.

Я вслушивался в тишину, в которой ясно слышал удары моего бешено колотящегося сердца.

Наконец, Георгий спросил:

— Что случилось? У тебя всё в порядке, дорогой?

— Всё в порядке. Знаешь. Я долго думал. В общем, — я набрал в грудь воздух, задержал его на несколько мгновений и резко выдохнул вместе со словами: — Георгий, я расторг наш договор. Тебе не нужно возвращаться. Прости, что так получилось. Тебе лучше остаться в Элизиуме. Думаю, восстановиться в обсерватории Наукограда для такого специалиста, как ты, не составит никакого труда. Все необходимые бумаги: характеристику, рекомендации или что ещё нужно будет — я вышлю.

Георгий молчал.

У меня сжалось всё внутри. Я понял, что сейчас не только потеряю соратника, но и друга. Моего единственного друга, последнюю нить, которая связывает меня с внешним миром.

— Наш проект закрыли? Ты думаешь, это я виноват? Совершил техническую ошибку, и из-за меня… — глухой голос Георгия дрогнул.

— Нет! Ты что? Не было никакой технической ошибки. И проект не закрыли.

— Тогда в чём дело? Объясни толком! — закричал он.

— Понимаешь, я тебе не говорил, чтобы не волновать, пока ты был болен. Хотел позднее. В общем, в лаборатории кто-то специально устроил поджог.

— Как? Кто?

— Я не знаю.

— Как это не знаешь? Тебе не говорят? По-любому уже известно кто, и вряд ли подобное повторится, причина ликвидирована. В наше время не бывает нераскрытых преступлений. Беспокоиться не о чем.

— Климентий не хочет давать делу огласку. Это означало бы конец нашему эксперименту. Он ограничился внутренним расследованием. Я с ним согласен. Мне очень важно закончить начатое. Очень важно!

— Но может, Климентий уже установил, кто виноват, дорогой?

— Может быть… Он ничего мне не сказал. Предупредил только, что если что-то подобное произойдёт ещё раз, он закроет обсерваторию. Возможно, он знает виновника и сделает внушение. Не знаю. Но все остались на своих местах.

— А ты на кого думаешь?

— Не догадываешься?

— На Фивия?

— А кто ещё? Конечно, сам он не будет подобным заниматься. Он подстрекатель и организатор. А его рука, я думаю, дед Анисим. Мой старый неприятель.

— Да ты что?! Ты уверен? Мне Анисим понравился. Конкретный такой дедок. Не похоже, чтобы он вредил исподтишка.

— Не знаю. Больше не на кого подумать. Нет. Я уверен, что это он. Кто ж ещё? Не Егорий же с Люсенькой? А посторонних у нас не было. В общем, я отослал его от себя в монастырь. Пусть там живёт. Мне спокойнее будет. В любом случае враги у меня здесь есть, и они серьёзные. Пожар показал, что они ни перед чем не остановятся, лишь бы помешать.

— Понятно, — помолчав, сказал Георгий. — И ты что? Испугался? Решил свернуть работу? На тебя это не похоже, дорогой. Кто-кто, а уж ты никогда не пасовал перед трудностями.

— Нет, конечно! Работу я продолжу, чем бы это мне ни грозило. Но я не хочу, да и не имею права, подвергать тебя и твоих опасности.

— А вот оно что! — я услышал, как Георгий облегчённо вздохнул. — Ну, ты даёшь, дорогой! За кого ты меня принимаешь? Мы столько лет работали бок о бок, и ты ещё не понял, что я за человек? Что ты несёшь какую-то чушь? Тоже мне, мальчика нашёл.

— Пойми, Георгий…

— Ничего не хочу понимать. Разговор закончен, дорогой. Завтра встречай.

— Своих хотя бы не бери! Пока тут всё не выясним.

— Я поговорю с Альбиной. Всё. Приеду, обо всём поговорим, — он отключился.

В груди разжалась пружина: «Как хорошо! А всё-таки я ужасный эгоист», — радостно подумал я.

Георгий приехал один.

— Насилу отговорил Альбинку, — пожаловался он, как только мы встретились на перроне. — Всё-таки мы не можем рисковать детьми. Понимаешь? — в голосе его сквозила тоска…

Я обнял его. Он даже не представлял, как я его понимаю. Он кашлянул и похлопал меня по плечу.

— Ничего, дорогой! Всё будет хорошо. Как дела в обсерватории? Восстановить удалось?

— Пошли. Сам увидишь.

Отремонтированная лаборатория сияла свежевыкрашенными стенами и никелированной поверхностью нового оборудования. Однако не они так обрадовали Георгия. Он подошёл к своему детищу — энергостенду, который твёрдо стоял на могучей львиной лапе посередине лаборатории, и любовно провёл ладонью по его гладкой поверхности:

— Вот что значит микролатисс! В огне не горит! А как работает? Ты пробовал подключить браслет?

— Нормально, — кивнул я.

— Отлично!

— Считай, у нас всё готово. Я уже почти ввёл всю нужную библиотеку данных. Осталось немного. Теперь настроить искусственный интеллект и протестировать. Сколько на всё потребуется времени? Как думаешь?

— Н-у-у, недели две. Максимум месяц. Нет. Даже меньше.

— Отлично! Климентий просил с ним связаться, когда мы будем готовы к подключению браслетов. Думаю, захочет приехать сам посмотреть. Может быть, даже и подключится.

— Да? Отличный шанс проверить работу энерговиджета на дальнем расстоянии. Но подожди приглашать. Давай сначала всё закончим. Мало ли что.

Я кивнул, и мы погрузились в работу.

Целые дни мы проводили в лаборатории. Странно, но никто меня не отвлекал ни из общины, ни из монастыря. Хотя почему странно? Лето. С посевными определились. Работы по строительству университета и перерабатывающего заводика идут по плану. Ребята успешно сдали выпускные экзамены в монастырской школе и теперь готовились к вступительным экзаменам в вузы. И в монастыре жизнь шла своим чередом. Всё стабильно. С Фивием не виделись. Правда, он выходил на связь, когда вернулся Георгий, узнавал о его здоровье.

Вот странно. Климентий знает, что фактически совершено преступление, и ничего не предпринимает. Как так? Может быть, он даже знает кто виноват. И отец Ануфрий тоже. А если бы Георгий погиб или Люсенька? Уповают на суд Божий? Все делают вид, что ничего не произошло. Только бедная Люсенька никак не может оправиться после шока. Даже похудела, как переживает. Добрая душа жалеет Георгия. Всё крутится вокруг него: не знает, чем повкуснее накормить, да чем услужить. Засмущала его вконец. Он даже просил меня поговорить с ней. Но я думаю, пусть себе. Может быть, так скорее придёт в себя, если будет заботиться о ком-то.

Хорошо. Ничего не произошло? Пусть так и будет. И я сделаю вид. Сейчас главное — подключение браслетов. Приближается самый важный день в жизни общины. И его ничего не должно испортить. Сейчас многое зависит от нас с Георгием, мы должны быть готовы. И мы будем готовы.

Спасибо Климентию, что он сам приедет поддержать. Это много значит. И может быть, решит всё. Не посмеет Фивий пойти против Климентия. Не посмеет. Или…

------------------------------------

[i] О том, как дед Анисим не признает в Олафе настоятеля монастыря, читайте в «Олег. Путь к себе. Книга вторая».

[ii] О том, почему дед Анисим называет Олафа Линзой, читайте в «Олег. Путь к себе. Книга первая».

[iii] Об участии деда Анисима в попытке уничтожить завещания отца Окимия читайте в «Олег. Путь к себе. Книга первая».