Олег. Путь к себе книга третья

— Дедушка, вы обо мне не беспокойтесь, — вступилась Люсенька. — Мне и вправду уже лучше.

— Лучше ей. Лежи уж, егоза, — проворчал дед.

Настал день праздника. Мы все, кроме Георгия, собрались ехать утром пораньше в монастырь. Но утром Люсеньке стало хуже, опять поднялась температура. Правда, она была невысокая, но Люсенька чувствовала себя очень слабой и решила остаться.

Это очень расстроило деда Анисима.

— Люсенька, — пенял он ей. — Ты совсем перестала посещать храм. Вот скажи, когда ты последний раз там была?

— Ну как же, вот на родительскую[ii], — ответила она и смущённо замолчала.

— Это когда было! Вот отсюда и все болезни. Поедем. Оденешься потеплее, помолишься, попросишь исцеления, и всё пройдёт. А если устанешь, то опосля посидишь в телеге, нас подождёшь. В тулупе чай тепло. Негоже в такой день в храм не сходить, — уговаривал её дед Анисим.

Люсенька растерянно смотрела на него.

— Да? Тогда, конечно, поедемте, — она поднялась, сделала шаг и, пошатнувшись, опёрлась о спинку кровати. Видимо, у неё закружилась голова.

— Так, Люсенька остаётся дома, — решительно сказал я, помогая ей снова лечь в постель. — Больной, слабый человек должен лечиться. Всё. А мы пошли.

Дед недовольно пожевал губами, но, укрыв девушку до подбородка, проворчал: «Ладно. Лежи уж». Пошёл вслед за нами.

Солнце ещё не выглянуло из-за горы, когда мы с дедом Анисимом и Егорием подъехали к монастырю. Сегодня Благовещение, и на литургии будут присутствовать почти все поселенцы, кроме больных и немощных или тех, кто не может по каким-то серьёзным причинам оставить свои дома или работу. Поэтому я спешил приехать пораньше, чтобы всё подготовить и подготовиться самому. Но, несмотря на предрассветное утро, на перекрёстке и по дороге в монастырь нам уже повстречались поселенцы, спешащие в храм.

В храме было полутемно. Младшие монахи, словно предрассветные тени, скользили в его глубине, зажигали лампады перед иконами. Дед с Егорием остались с поселенцами и монахами, не участвующими в сегодняшнем богослужении, постепенно заполнявшими притвор и среднюю часть храма до иконостаса.

Я прошёл в алтарь.

— С праздником, братия!

— С праздником, брат Олаф, — ответил Фивий.

В ризнице алтаря мы облачились в богослужебные одежды, и началась проскомидия[iii]. На душе было удивительно спокойно и радостно, когда я следил, как худые с узловатыми суставами пальцы старца Ануфрия вынимали из просвир частички и укладывали их на дискос под тихую молитву за живых и за усопших.

В алтарь не заглядывало солнце, но мне казалось, что оно ярко осветило всё вокруг, когда старец взглянул на меня лучистыми, бесконечно добрыми глазами, и улыбка тронула его губы. Под этим взглядом, как снег под жарким солнцем, таяли и беспокойство, и страхи, грызущие душу, и сомнения. Всё становилось ясно и понятно. И так хорошо, что я готов был принять мир весь, полностью, каким он был.

С тихой благодатной улыбкой я взглянул на Фивия, который на жертвеннике вырезал копием[iv]куб из большой просфоры и клал его на дискос[v]. И удивился тому, что не испытываю к нему никакого дурного чувства. Мне вдруг захотелось подойти и обнять его. Попросить прощения за то, что своим присутствием в монастыре доставил ему столько всего…

Я перевёл взгляд на руки Фивия и поразился: они дрожали. Вгляделся в его лицо — оно было необычно бледным.

«Что с ним? — мелькнула мысль. — Случилось что?»

Фивий тихим голосом вторил молитве отца Ануфрия.

«Нет, показалось», — решил я.

И вдруг увидел, как Фивий чуть не пролил вино с водой, которое вливал в чашу. Он вздрогнул, выпрямился — опомнился, что чуть не совершил великий грех. Глубоко вздохнул и взял кадило[vi]. Раскачивая его, отчего по воздуху поплыл дым и запах ладана, стал обходить святилище, а потом весь храм.

Тревога змеёй заползла в душу, спугнув благостное чувство. Похоже, случилось что-то серьёзное, что выбило всегда самоуверенного Фивия из колеи. Но что? Я чего-то не знаю?

Фивий вернулся в святой алтарь. Теперь он выглядел спокойным. Покадив святую трапезу и нас, находящихся в алтаре, поставил кадильницу на своё место и, твёрдо сжав губы, подошёл ко мне. Поклонился трижды и произнёс:

— Царю́ Небе́сный, Уте́шителю, Ду́ше и́стины, И́же везде́ сый и вся исполня́яй, Сокро́вище благи́х и жи́зни Пода́телю, прииди́ и всели́ся в ны, и очи́сти ны от вся́кия скве́рны, и спаси́, Бла́же, ду́ши на́ша. Сла́ва в Вы́шних Бо́гу, и на земли́ мир, в челове́цех благоволе́ние. Го́споди, устне́ мои́ отве́рзеши, и уста́ моя́ возвестя́т хвалу́ Твою́.

Затем Фивий поцеловал святую трапезу, а я — святое Евангелие.

Наклонив ко мне голову и держа тремя пальцами орарь[vii], Фивий проговорил:

— Вре́мя сотвори́ти Го́сподеви, влады́ко, благослови́.

Я ответил:

— Благослове́н Бог наш, всегда́, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в.

— Помоли́ся о мне́, влады́ко святы́й, — продолжал Фивий.

— Да испра́вит Госпо́дь стопы́ Твоя́, — ответил я.

— Помяни́ мя, влады́ко святы́й.

— Да помяне́т тя Госпо́дь Бог во Ца́рствии Свое́м, всегда́, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в.

— Ами́нь.

Поклонившись, Фивий отошёл к северным воротам, и там, поклонившись трижды, воскликнул:

— Го́споди, устне́ мои́ отве́рзеши, и уста́ моя возвестя́т хвалу́ Твою́.

Литургия началась…

С хоров полилась песнь. Сильное, слаженное, мужское многоголосие заполнило храм и поднялось к самому куполу. А там, раскинув руки, словно обнимая весь мир, плыл в бело-золотых одеждах Иисус Христос, наполняя торжественной, светлой радостью и святое место, и сердца людей, и даже вечно строгие и печальные глаза святых на иконах.

Я смотрел на хоры, на одухотворённые лица певцов и ждал. Сейчас произойдёт чудо. Вот сейчас!

Хор стих.

И вдруг одинокий высокий тенор устремился в небеса с такой тоской и надеждой на счастье, что душа моя встрепенулась и откликнулась — понеслась вслед за зовущим голосом. Сердце вздрогнуло и быстро-быстро застучало, будто это и не сердце, а птица в клетке, которая почувствовала зов весны и свободы.

Пальцы вдруг сами сложились, и рука потянулась ко лбу, осеняя крёстным знамением. Я удивился сам себе. Я не считал себя богомольным человеком. Но, похоже, вера глубоко жила во мне.

Хор между тем закончил последнюю песнь, и ко мне начала выстраиваться очередь на причастие и благословение.

— Благословите, батюшка! — молодая худенькая женщина со скрещёнными на груди руками стояла возле меня и ждала причастия.

Я зачерпнул ложечкой из чаши.

— Клавдия, — произнесла она своё имя.

Я поднёс ложечку к её губам. Она проглотила святые Дары, поцеловала нижний край чаши и тихо отошла, всё прижимая руки к груди, боясь ненароком задеть чашу и расплескать священное.

Её сменил мужчина…

Наконец, праздничная литургия закончилась, и я вышел.

Дед Анисим и Егорий уже ждали меня на скамейке рядом с храмом.

— Егорий, можем ехать? — спросил я, подходя.

— Всё готово. Лошадка у гостевого домика ждёт.

Я кивнул:

— Пошли.

Только мы с дедом Анисимом устроились в телеге, а Егорий, гикнув, направил лошадь к мосту, как у меня завибрировал браслет. Звонила Люсенька. Я не удивился: наверное, несмотря на недомогание, напекла жаворонков[viii], а может, даже кулебяк с рыбой или грибами. Наверное, хочет поторопить, чтоб побыстрее приехали, уж не терпится угостить, — улыбнулся я про себя.

— Мы едем, Лю… — не успел я договорить, как меня оборвал крик: — Ой! Ой! Ой! Брат Олаф! Беда!

— Что? Что ты говоришь?! Какая беда? Где?

— В лаборатории! Там как бухнуло! Вот тока-тока! Прям как взрыв! Я как подскачу — Божечки! А там же Георгий! А я ему звоню, а он не отвечает! И дымом пахнет! Мамочки! Что делать?!

— Люсенька, немедленно выходи из обсерватории. Я сейчас пожарных.

— А Георгий? Я пойду гляну! Может, помочь надо.

— Куда пойдёшь?! В огонь? Не сметь! Бегом из обсерватории. Я вызываю пожарных.

Я соединился с пожарными.

— Вызов принят, — ответил мне звонкий мальчишеский голос и отключился.

Я обернулся к Егорию:

— Егорий, давай быстро. Пожар в обсерватории!

— Как пожар? Почему? Что случилось-то? — вытаращил он на меня глаза.

— А я откуда знаю?

Дед Анисим вдруг засуетился, стал поспешно набирать вызов:

— Да как же Люсенька?!

Глядя на него, не удержался и Егорий.

— Куда, орясина! Девке разорваться что ли? Как она сразу двоим ответит?

— Можно синхронизировать вызовы, — ответил я.

— Ась? — удивлённо переспросил дед.

Я отмахнулся от него и нетерпеливо спросил:

— Ну что?

— Не отзывается, — лицо деда побледнело.

— С Люсенькой всё в порядке. Это она сейчас звонила. Сказала про пожар. Не волнуйся, дед Анисим, — сказал я, видя, как его бледное лицо наливается синевой.

— Егорий! — заорал я. — Гони!

Не успела наша телега прогрохотать по мосту через монастырский ров, как над нашей головой в колокольне ударил набат. Гулкое и тревожное — тум-тум-тум — понеслось над монастырём.

Колокольный гул заполнил долину, поднялся к горам и разбудил эхо, а оно тревожно забилось, заметалось между небом и землёй, перекликаясь с криками людей.

Резкий сигнал позади нас заставил вздрогнуть. Мгновенье — и мимо пронёсся пожарный вездеход. Наша лошадка испуганно заржала и рванула в сторону. Егорий едва успел придержать.

— Вот холера! — в сердцах сказал дед. — Носятся как оглашенные.

— Так это ж пожарная, дедка! — воскликнул Егорий. — Там эмблема на боку.

— Да что ты? Разве углядишь.

— Помчали от перекрёстка прямо. Видать, к нам, — махнул Егорий.

Сердце у меня упало.

Егорий привскочил на козлах, заорал на лошадь и, чего никогда не было, вдруг щёлкнул её кнутом. Та присела на задние ноги, а потом рванула вперёд так, что меня отбросило назад.

Ещё издали я увидел чёрный дым, поднимающийся над обсерваторией.

«Всё погибло! Оборудование! Расчёты! О чём я думаю?! Да чёрт с ними! Георгий! Люсенька! Живы ли?!» — стучало в голове.

Егорий гнал всю дорогу, но пожарные намного опередили нас. Когда мы подъехали, открытого пламени не было видно, а купол, поливаемый из шлангов, окутался белым дымом.

Я спрыгнул с телеги и подбежал к ним:

— Людей нашли?

— Какое «нашли»! Смотрите, что делается. Нам туда не пробиться, специальные костюмы да средства пожаротушения нужны.

— У вас же спецмашина!

— И что? Вода же. Она при тушении деревянных построек годна. У вас же там сплошь оборудование и приборы всякие. Да всё под напряжением. Мы, правда, уже обесточили, но для ликвидации очага возгорания нужна специальная пена и порошки, да и костюмы тож, — солидно, гордясь своими знаниями, сказал парнишка, шмыгнув носом.

Недослушав, я рванулся к входу, но чьи-то крепкие руки схватили за плечи:

— Куда?! Ополоумели совсем? Жить надоело? — меня грубо встряхнули и оттолкнули. — Лучше не мешайте. Отойдите.

— Надо вызвать помощь.

— Вызвали уже. Скоро будет.

Я связался с нашим доктором Харитоном.

— Что там у вас? — спросил он.

— Харитон! Пожар в обсерватории! Георгий и Люсенька там. Лаборатория в дыму. Не знаю, что делать!

— Плохо. Боюсь, я один не справлюсь. Подключу спасателей из Элизиума. Жди, — он отключился.

Несколько минут показались вечностью. Даже здесь, на воздухе, трудно было дышать от запаха гари.

Наконец на площадку перед обсерваторией бесшумно опустился сверхзвуковой везделёт-спасатель. Ещё пара минут, и двое спасателей в белых костюмах вошли в лопнувший от жара проём обсерватории.

Я кинулся за ними, но меня остановили, заставили надеть костюм и шлем. И я вошёл вместе со второй группой спасателей.

В обсерватории мы догнали тех двух, и в наушниках я услышал приказ показывать дорогу в лабораторию.

Я пошёл первым. Лифт не работал. Мы пошли по лестнице.

Я спешил, как мог. Хотя костюм был лёгкий, а воздуха в шлеме достаточно, я задыхался. Мне казалось, что я ползу как черепаха, как слепой, натыкаясь на стены. В дыму я не узнавал своей обсерватории.

Постепенно наша группа редела: по одному, по двое останавливались те, кто оставался тушить пламя. Остальные продвигались вперёд.

Наконец, третий этаж. По коридору — в библиотеку. Вот и библиотека. Я открыл дверь. Клубы дыма ударили в лицо. Я отпрянул.

«Всё! Задохнусь! Назад!!!» — испугался я, и тут же мелькнуло: «А как же Георгий, Люсенька?».

Неимоверным усилием воли заставил себя шагнуть внутрь, в самую гущу дыма, непроизвольно задерживая дыхание.

И через минуту понял, что не задыхаюсь. Воздухоочистители шлема работали стабильно.

«Трус!» — обругал я себя и покосился на пожарных.

Трое из них уже принялись за дело, и стеллажи снизу доверху мгновенно окутал серый пар, сменяя чёрный дым.

Сердце моё сжалось: пропали древнейшие книги! Но я отбросил эту мысль, кинулся к винтовой лестнице и крикнул:

— Туда! В лабораторию! Наверх! Там должны быть Георгий и Люсенька!

— Мы поняли, — услышал я тихий ответ.

Они оттеснили меня и рванули вперёд.

С пожаром справились быстро.

Люсеньку нашли лежащей у самого входа в лабораторию. Видимо, как открыла дверь, вдохнула гарь, так и упала. Георгий лежал возле энергостенда. Он сжимал в руках наши расчёты и коробочку с образцом браслета.

Пока мы были внутри, приземлился медицинский везделёт, вызванный Харитоном. Люсеньку и Харитона быстро уложили в медкапсулы и увезли в клинику Элизиума, успокоив нас, что с ними будет всё хорошо.

Когда всё закончилось и последние пожарные покинули обсерваторию, из везделёта спустился робот-дознаватель и принялся обследовать помещения вдоль и поперёк, регистрируя дефекты, устанавливая их причины. Пока он работал, внутрь никого не пускали.

Мы все собрались в избе Герасима.

Герасим, дед Анисим, Егорий и я сидели за столом и отпаивались чаем с мёдом и настойкой пиона. Как утверждал Герасим, лучшим успокоительным средством.

Фивий мерил шагами комнату.

— Да что случилось-то? — Герасим поставил чашку на стол. — Ну, пожар. Эка невидаль. Обсерватории сто лет в обед. Немудрено, что и замкнуло что-то. Ничего страшного. Главное, все живы. А оборудование что? Восстановите.

— И всё-таки надо выяснить причину, — решительно заявил Фивий, останавливаясь. — Столько лет стояла обсерватория, и ничего. А тут на тебе! Что за эксперименты там проводились? Уверен, что загорелось не просто от изношенности оборудования. Надо всё проверить. Но даже если и так, кто за исправностью следить должен? — он зыркнул на меня злыми глазами. — Но главное — люди! Люди пострадали!

«Вот гад, ему нужна любая причина, чтобы община отказалась от новшеств. Может, сам и поджёг, с него станется. Хотя он всё время был в храме, на глазах. Ничего не понимаю», — думал я, следя взглядом, как Фивий продолжал метаться по комнате, как тигр по клетке.

Я же был уверен, что это не могло быть ни короткое замыкание, ни что-то связанное с неисправностью оборудования. Это исключено. Надо ждать вердикта робота-дознавателя.

Я кивнул:

— Да, главное, что Люсенька с Георгием живы. И книги… Почти все сохранили. Раньше бы всё пропало от воды, пены да порошков. Сколько до нас не дошло драгоценных экземпляров из-за пожаров? Хорошо, что сегодня научились.

— Спасибо Люсенька сразу позвонила. Быстро хватились, — вздыхая, промолвил Егорий и съёжился, поймав уничтожающий взгляд Фивия.

Только поздно вечером робот-дознаватель вынес предварительный вердикт: пожар произошёл из-за взрыва электрооборудования. Причина взрыва — механическое повреждение электропроводки.

Фивий крякнул:

— Вот! Я так и знал. Я говорил! Можешь назвать, что за механическое повреждение? От чего случилось?

— Конкретно из-за чего произошло механическое повреждение, можно будет сказать после тщательного исследования собранных мной данных. Я не уполномочен делать выводы. О них вам будет доложено, — робот-дознаватель развернулся и пошёл в везделёт.

Фивий с вызовом оглядел нас и уставился на меня.

— Ты понимаешь, брат Олаф, что своими действиями поставил крест на своих новшествах? Не думаю, что предстоятель брат Климентий после подобного позволит тебе продолжать исследования. Даже если это простая халатность, то халатность преступная! Она чуть не погубила людей. А я тебя предупреждал.

— Не беспокойся, брат Фивий, мы обязательно узнаем причину произошедшего и накажем виновного.

— Ну-ну, — хмыкнул Фивий и, резко повернувшись, вышел из комнаты.

Я посмотрел на притихших деда Анисима и Егория. Герасим хмуро убирал со стола.

— Ничего, всё наладится, — сказал я. — А работу мы обязательно продолжим, — и неуверенно добавил, — с Георгием.

«Останется ли Георгий? — подумалось вдруг. — С Георгием или без него, но я закончу работу!», — решил я и сказал:

— А налей-ка нам ещё чаю, брат Герасим.

Тот взял самовар и пошёл к дверям:

— Сейчас разогрею.

У порога обернулся и улыбнулся в усы:

— Конечно, наладится. Как говорится: Бог не выдаст, свинья не съест.

-------------------------------------

[i] Литургия — происходит от древнегреческого слова λειτουργία (leitourgia), которое состоит из двух частей — λῆς (lḗs) — «народ» и ἔργον (ergon) — «работа», «деяние», «служение». Дословно слово «литургия» можно перевести как «служение народу». Литургия — это публичное богослужение, связанное с совершением священных таинств и обрядов в христианской церкви; включает в себя молитвы, пение, чтение Священного Писания и другие действия, направленные на поклонение Богу.

[ii] Родительская суббота в православии — это особый день в православном календаре, посвящённый молитвенному поминовению усопших родственников, прежде всего родителей и близких. Название происходит от традиции поминать прежде всего своих родителей и близких родственников, хотя на практике в такие дни молятся за всех усопших христиан, исповедовавших православие.

[iii] Проскомидия (в переводе с греческого — «приношение») — первая часть литургии, во время которой путём особых священнодействий из принесённых хлеба и вина приготовляется вещество для евхаристии (Святого Причастия).

[iv] Копий – особый нож.

[v] Дискос – металлическое блюдце на ножке.

[vi] Кадило (кадильница) — сосуд для каждения — сжигания фимиама (ладана) во время определённых видов богослужений в храме или церкви. Традиционно кадило изготавливают из латуни, серебра или даже золота, а форма часто напоминает купол храма.

[vii] Орарь в православной традиции — принадлежность богослужебного облачения диакона. В настоящее время орарь представляет собой ленту (из парчи, бархата или шёлка) длиной 2,8 м и шириной 13–15 см.

[viii] Жаворонки - выпечка в форме жаворонков — считалось, что такие булочки символизируют приход весны и возвращение перелётных птиц. Традиционно ими угощали не только людей, но и домашних животных, а иногда даже развешивали на деревьях для птиц.