Олег. Путь к себе книга третья
Я кивнул.
— Расскажи поподробнее, очень интересно, как тебе это удалось.
— Обязательно расскажу. Только сейчас уже пора идти. Скоро начало праздничной литургии.
— Ну давай, дорогой, одевайся.
— А Люсенька? Приехала?
— А как же! Куда без неё. На кухне сейчас, наверное. С Егорием. Знаешь, парень как увидел её в новом платье, совсем голову потерял. Слушай, дорогой, а ты не думаешь их поженить?
— Я? Извини, в такие дела не вмешиваюсь. Пусть уж они сами, — говорил я, быстро одеваясь.
— Ну, я готов. Пошли, — я повернулся к Георгию.
Тот критически осмотрел меня с головы до ног, оглядел комнату и недовольно покрутил ус.
— Что?
— Ты в этом пойдёшь на праздник? — Георгий обошёл меня вокруг. — Где твоя праздничная одежда?
— А что? Нормальная ряса. На себя посмотри: у самого обычные брюки да рубашка. Только что свежая.
Он хмыкнул, оглядывая себя.
— Ты что, слепой? Что, собственно, тебе не нравится? Я даже пиджак надел. Когда ты меня в пиджаке-то видел? И с этой, как её... Люсенька прицепила, — он выпятил грудь, показывая мне на крохотный букетик незабудок, пришпиленный к лацкану пиджака.
— Бутоньерку, — улыбнулся я.
— Точно! А на себя посмотри. Вот прав старец Ануфрий: деда Анисима на тебя нет.
— Не порть настроение, — отмахнулся от него я. — Не пойду же я в праздничном облачении завтракать. Потом переоденусь.
— А-а-а, ну если только.
А на нашей кухоньке Люсенька на удивление сидела за столом, подперев щеку рукой и лукаво посматривая на Егория, с которым сегодня поменялась местами. В честь праздника, наверное. Тот бегал от стола к плите, где что-то пыхтело в горшочке. А может, парень хвастался своими приобретёнными кулинарными способностями.
Увидев нас, девушка вскочила, поклонилась и просияла улыбкой:
— Здравствуйте, брат Олаф! С праздничком вас!
— Спасибо, Люсенька. Какая ты красивая сегодня.
— Правда? — прошептала она, смутившись до слёз.
— Правда, правда, Люсенька, — заверил её Георгий. — Ты просто необыкновенно хороша!
— И платье на тебе изумительное. Молодец, Егорий, что сам взялся хозяйничать, — похвалил я, — в таком наряде грех у плиты стоять.
Люсенька и правда была хороша. Казалось бы, времени прошло совсем немного, а она словно цветок распустилась. Если бы я был ханжой, то обязательно накинул на неё что-нибудь тёмное и бесформенное, чтобы скрыть изумительную стройную фигурку и женскую мягкую теплоту, которая разлилась по её летнему платью. А сарафан её был изумительно радостный, под стать ей самой: по светлой бежевой ткани рассыпались нежные полевые цветы и травинки, а лёгкий кружевной воротничок и такие же ажурные рукава до середины плеча очень украшали. И от всей её фигурки исходил такой радостный покой и свет, что он сразу охватил нас да так и остался на весь этот удивительный день.
Я улыбнулся своим мыслям. Как же хорошо, что они у меня есть. А перед глазами уже плыла Соборная площадь. И даже не сама площадь, а то ликование, которое на ней царило тогда. Как сейчас вижу
После праздничной литургии на верхней ступеньке перед храмом столпились члены монастырского собора, окружив меня и отца Ануфрия. Я поискал глазами Фивия и увидел его с самого края, но всё же рядом с нами.
«Пусть себе, — мелькнула мысль. — Сейчас не это главное».
Я торжественно достал из ларца, который мне подал Борис, молодой помощник отца Ануфрия, устав и зачитал решение о том, что наш обновлённый устав продолжает своё действие. Оббежал взглядом лица монахов и поселенцев. Тишина стояла такая, словно на площади и нет никого. Но как только я сообщил о том, что наместником становится отец Ануфрий, то от оглушительного восторженного рёва толпы чуть не выронил устав, подпрыгнув на месте. Такого ликования я ещё никогда не видел.
Я обернулся к отцу Ануфрию, а тот съёжился, словно хотел совсем стать невидимым, прижал руки к груди и качал головой.
Мне показалось, что ещё мгновенье — и его бы подхватили на руки и понесли. Похоже, он тоже что-то такое почувствовал, потому что отступил за меня.
Я поднял руки, призывая к тишине.
— Братья и сестры! Разделяю с вами эту радость. А сейчас прошу всех проследовать к школе. Там ждут наши выпускники вашего напутствия!
И, насилу успокоившись, люди двинулись к мосту.
А я, взяв отца Ануфрия под руку, помог ему спуститься с лестницы.
Даже сейчас, когда всё осталось позади, я сидел и улыбался, ещё наполненный той бесконечной радостью. О чём бы я ни вспоминал сейчас: о ликовании на Соборной площади, или о напутствии наших выпускников, о том, с какой гордостью они получали из рук отца Ануфрия аттестаты и как едва сдерживали слёзы от слов его напутствия; или о том, как промт-инженер Иван скомандовал запуск нашего перерабатывающего заводика, освещённого Фивием, — и всё же самым дорогим воспоминанием была дорога из монастыря сначала к школе, а потом к заводику.
Это была не просто дорога — это была наша жизнь. Как сейчас вижу
На длинной широкой дороге всё смешалось: и монахи, и поселенцы, и мужчины, и женщины, и взрослые, и дети — это была одна человеческая река радости. Где-то среди этих, разгорячённых жарким августовским солнцем и весельем людей, слышалась ладная песня. И в такт ей не только ступали люди, но и кивали головами придорожные полевые цветы, простые и незамысловатые, но с таким чистым и пронзительным ароматом, словно это был запах самой природы, свободы и умиротворения.
И казалось, нет ничего на свете, что могло бы омрачить эту радость. Даже одежды монахов сегодня были светлыми в честь праздника.
Я поискал взглядом Фивия и не увидел.
— Фивия не видел? — спросил я у Георгия, который шёл рядом со мной.
— Вон, впереди, — махнул он рукой.
Я пригляделся — и точно. Далеко впереди заметил тёмную кучку монахов, в середине которой, опираясь на посох, шёл Фивий.
«Словно окаменевший островок в светлом русле людской реки», — мелькнула мысль. Но тут же мой взгляд задержался на каком-то ярком праздничном пятнышке, которое резко контрастировало с чернотой монашеских ряс. Я пригляделся. И даже остановился от неожиданности. Люсенька!
Георгий, о чём-то увлечённо разговаривавший с Егорием, чуть не налетел на меня.
— Ты что?
— Только подумай! Люсенька идёт рядом с Фивием. Кто бы мог подумать!
Георгий фыркнул.
— Ты совсем не от мира сего. «Кто бы мог подумать», — передразнил он меня. — Да нет тут ничего удивительного. Ты что, забыл, как она боготворит твоего Фивия? Да и потом, она же не одна, — сказал он, всматриваясь вдаль, прикрыв глаза рукой от солнца. — Вон с подружками. Им тоже интересно, что там будет у заводика-то, вот и торопятся, чтоб не пропустить.
— Ну да. Конечно. Но всё-таки
— Что?
— Ничего. Я так. Странно всё-таки.
Георгий пожал плечами:
— Ничего странного. Странно другое: что этот Фивий твой не прогнал девчонок от себя. Хотя сегодня праздник. Наверное, постеснялся. Брось ты его. Не думай, в такой день. Ты лучше сюда посмотри, — он обвёл рукой вокруг. — Сколько я тут, не видел такой радости.
Я кивнул. Я смотрел на людей, и сердце моё ликовало. Значит, всё, что мы делаем, — не зря! Вон как монахи и поселенцы обступили старцев Ануфрия и Спиридона — заведующего библиотекой; голова его мелко подрагивала, но он бодро шёл вперёд рядом с отцом Ануфрием. Я разглядел около него и Свирида, и молодого монаха-иконописца, державшего за руку подпрыгивающего на месте непоседу Сашку. Пробежал глазами по толпе и увидел чуть отставшую группу ребятишек. В центре неё, словно солнце, молодым одуванчиком желтела голова столяра Павла, а вокруг него — стайка ребятишек. Пашка снял с плеча мешок, что-то достал из него, передал им, и все остановились, рассматривая.
Я глубоко вздохнул. Хорошо! Толкнул Георгия в бок:
— Всё у нас с тобой получилось.
Тот кивнул, что-то рассматривая на своём браслете.
— Что?
Он поднял на меня сияющие глаза и протянул руку с браслетом:
— Смотри!
Я наклонился и, не веря своим глазам, выпрямился.
— Точно!
— Но как?
— Всё очень просто! Вот в действии твоя теория распространения духовной энергии. И заметь, энергия общины сейчас выше, чем на литургии!
— Получилось? — выдохнул я.
— Получилось, — улыбаясь, подтвердил он.
— Нет! Ты представляешь, что это значит?! Мы с тобой тысячу раз правы! Не только и не столько молитва, а чистое, творческое человеческое сотрудничество, общая устремлённость в каком-то большом деле — только это может стать духовным обновлением для человечества.
— Как говорили мудрецы: «Живите в радости»
— И я бы добавил: «И созидайте эту радость сами!»
— Угу, скромный ты наш, — Георгий, смеясь, хлопнул меня по плечу.
«Получилось, — мысленно произнёс я и сейчас. — И это победа!». Я открыл глаза. Радость переполняла меня. Я встал и прошёлся по библиотеке.
И вдруг почувствовал вызов на моём браслете. Отец Ануфрий. Глянул на время — половина одиннадцатого. В груди шевельнулась тревога: здоров ли?
— Добрый вечер, отец Ануфрий! Что случилось?
И в ответ услышал тихий смущённый смех старца:
— Прости, Олаф, что так поздно. Ты, должно быть, уже отдыхал? День был сегодня волнительный.
— Нет, отец Ануфрий. Никак не могу уснуть, всё вспоминаю, радуюсь, что хороший праздник у нас получился.
— И правда, хороший. И всё благодаря тебе, другу твоему да людям нашим замечательным, которые сердцем завсегда к добру тянутся. Но я сейчас не об этом хотел с тобой потолковать. Я б и завтра мог, да дело получилось спешное. Как сердце чуяло, что сейчас не спишь, а завтра я с утра пораньше уже в пути буду.
— Как! Отец Ануфрий! Вы уезжаете?
— Уезжаю, милок. Не переживай, я не надолго. Всегда на связи будем. А ежели что, когда не смогу поговорить с тобой, то знай: молитва моя всегда с тобой.
— Вы на лечение? В Элизиум? — догадался я.
— Именно так. Вызов-то из клиники ещё неделю назад пришёл. Второй глаз приглашают лечить. Да уж больно хотелось на праздник с общиной быть. А сегодня вечером вот опять звонили. Сердятся, — засмеялся старец. — Велели, чтоб к завтрему был.
— Конечно, отец Ануфрий! Обязательно поезжайте. У нас в общине, сами видите, всё хорошо. Постепенно налаживается новая жизнь. Сейчас лето — самая работа, все при деле, знают, что к чему. Даже не беспокойтесь ни о чём.
— Так-то оно так. Но всё-таки ты уж держи меня в курсе. Хорошо?
— Хорошо, отец Ануфрий. А как вы завтра? Надо же вас на станцию доставить. Во сколько поедем? Если позволите, я бы тоже хотел вас проводить.
— Ни-ни-ни! Зачем такое беспокойство! — воскликнул старец и, улыбнувшись, я ясно представил, как он замахал руками. — Я уже обо всём договорился. Прекрасно меня довезут до станции. А ты, друг мой, отдыхай. Хорошая работа требует хорошего отдыха.
— Хорошо, отец Ануфрий! Лёгкой вам дороги и успешного лечения. Мы будем с нетерпением ждать вашего возвращения. Благословите!
— Господь наш милосердный с тобою! Прощай. Не сиди долго, в мечтаньях пустота одна. Иди, отдыхай.
— Хорошо, — засмеялся я, — до свидания!
Старец отсоединился, а на душе у меня стало как-то сиротливо Старец хотя явно и не вмешивался в мои дела, но я всегда чувствовал рядом его дружеское, отцовское присутствие, поддержку в критических ситуациях, да что там! Он был моим нравственным ориентиром, по которому я, когда подсознательно, а когда осознанно, сверял все свои дела.
«Ничего! Время быстро пройдёт. Глаза надо долечить, — постарался я ободриться. — А старец прав — пойду спать. К чему мечтания? День прожит. Завтра будет другой», — подумал я и пошёл к себе.
Глава 17 Возвращение угрозы
Проснулся я поздно и удивился, что никто меня не разбудил к завтраку. В обсерватории стояла такая тишина, словно кроме меня и не было никого. В окно заглядывало серое утро, небо нахмурилось и, кажется, накрапывал дождь.
«Вот и закончился праздник, — подумалось, и стало грустно, — ерунда, просто уехал отец Ануфрий. Да и после праздника всегда так: ждёшь, готовишься, а потом оглянешься, а праздник-то и прошёл. Всё проходит. Остаются будни. Вот такие серые, как сегодняшнее утро», — невесело усмехнулся я.
Обозвав себя неисправимым нытиком и самоедом, я быстро оделся и пошёл на кухню. Ну почему на сердце так тоскливо! Не из-за отца же Ануфрия. Ему надо лечиться. Что тогда? Такое чувство, что сейчас открою дверь, а там и нет никого
У кухни я невольно остановился, прислушиваясь, и обрадовался, услышав голоса. Открыл дверь.
— Ну, наконец, наш настоятель соизволил пробудиться! Доброе утро, дорогой! — сказал раскрасневшийся Георгий, поднося ко рту ложку с кашей, видимо, ещё горячей.
Из стоящего посередине стола чугунка поднимался едва заметный парок. Вместе с ним такой грибной аромат разносился по всей комнате, что аж слюнки потекли.
— Доброе утро, брат Олаф! — поклонилась Люсенька, как обычно что-то готовившая на плите.
— Доброе утро. Какой аромат у вас тут.
— Садитесь, садитесь! Как раз кашка поспела: гречневая с грибочками, — она кинулась в шкаф за тарелкой.
— Откуда грибы? Запас у нас вроде закончился ещё весной.
— Здравствуйте, брат Олаф. Так Герасим утром принёс. Прям из леса, — ответил Егорий, пододвигаясь у стола, давая мне место.
— Молодец Герасим, зря время не теряет. Август — самое время для заготовок.
Егорий покосился на Люсеньку, та отвернувшись, что-то помешивала в кастрюльке.
— Ежели дозволите, — сказал вдруг он, — то завтра с утречка пораньше, пока вы спать будете, я тоже по грибы схожу.
Я глянул на него. Он отчего-то покраснел и прятал глаза.
— Чего ж не сходить? Сходи, конечно. Дело хорошее. Нам бы запас пригодился.
— Тока одному сложно натаскать запас на такую-то ораву, — как-то уж очень безмятежно сказал он. — Вот ежели кто б ещё пошёл
Георгий отрицательно покачал головой:
— Меня, брат, уволь. Я вообще ничего не понимаю в грибах. Насобираю вам поганок. Да и не любитель я по лесу гулять, дорогой. Может, вон, Люсенька?
— Ну, можно и с Люсенькой — Егорий наклонил голову к столу, но я заметил, как он радостно улыбнулся.
Вот в чём дело!
Удивлённая Люсенька повернулась к нему и тоже покраснела.
— Да я бы с радостью, — тихо ответила, потуже затягивая платок на голове, — только я уже сговорилась. С девчатами завтра идём, — и отвернулась к своей кастрюльке.
— Да? — разочарованно протянул Егорий. — Ну, может, и я с вами?
— Та зачем ты нам нужен? У нас свои дела-разговоры — девичьи, не надо нам парней, — засмеялась Люсенька, а Егорий набычился.
Так и просидел весь завтрак молча.
— А ты чем планируешь заняться? — тихо спросил я Георгия.
— Я? — переспросил тот, и мне послышалась растерянность в его голосе.
Я глянул на него. Он задумчиво возил ложкой по остаткам каши.
— Что-то случилось? — и заметил мимолётное колебание в его взгляде.
— Поговорить нам надо, — так же тихо ответил он.
Я почувствовал, как тревожно бухнуло сердце. Аппетит сразу пропал.
— Пошли, поговорим.
— Доешь.
— Потом, — ответил я и встал.
Люсенька, видя, что мы уходим, забеспокоилась:
— А кисель-то? Кисель? Сливовый! Очень вкусный!
— Спасибо, Люсенька, мы обязательно выпьем, пусть пока дойдёт и остынет, — успокоил девушку Георгий.
— Обязательно. Проследи за Егорием, чтоб нам оставил, — улыбнулся я, хотя на душе скребли кошки.
В лаборатории Георгий не сел за стол, а принялся расхаживать по комнате, что всегда выдавало его крайнюю обеспокоенность.
— Георгий, успокойся, пожалуйста. Сядь и расскажи, что случилось.
Он сел рядом со мной и твёрдо глянул в глаза.
«Решился, — ёкнуло у меня. — На что?»
— Знаешь, дорогой. Я тут думал и решил, что моя миссия в монастыре окончена. Всё, что мы задумали, мы сделали. И сделали очень хорошо. Теперь ты сможешь прекрасно справиться без меня. Второй стенд у тебя есть, и ты из обсерватории сможешь смотреть, как продвигается твоя работа по улучшению духовной энергии общины. Задел у тебя хороший. Осталось только двигаться в этом направлении. А я всё, что мог, сделал. Пора мне, дорогой, домой, к моим. Ужас как соскучился. Словами не передать. Мальчишки без меня растут, да и Альбинка похудела даже.
Я покачал головой. Всё правильно. А что я хотел? Георгий прав.
— Ты прав, конечно. Я понимаю. Когда думаешь уезжать?
Георгий чуть не подпрыгнул от радости. Наверное, ожидал, что я буду его уговаривать остаться. Но как я могу?
— Да, через пару дней, дорогой! Ты не расстраивайся, — мы будем на связи. Если что, всегда можешь на меня рассчитывать.
Я ничего не говорил, сидел и, как китайский болванчик, кивал головой. А Георгий взволнованно бегал по комнате, машинально хватал то один предмет, то другой и ставил их на место.
— Мне осталось день-два закончить библиотеку энергоспектра. И, в принципе, наша работа завершена. Уверен, что стенд будет работать отлично. У тебя с ним проблем не будет.
Он остановился и тихо добавил:
— Ну так что, дорогой, я сообщу Альбинке?
— Конечно, пусть обрадуется.
Он вдруг быстро подошёл ко мне и обнял.
— Извини. Ты не понимаешь, как важно.
— Угу. Не понимаю, — прошептал я и услышал вдалеке родной смех моей Фёки. Зажмурился, прогоняя непрошеные слёзы, и встал.
— Всё нормально. Так и должно быть. Ты прав: работа закончена, и тебе пора. Иди. Обрадуй своих.
— Хорошо, дорогой. Я сейчас. Я быстро! — радостный Георгий выбежал из лаборатории.
За ним закрылась дверь, и я почувствовал, как утренняя грусть переросла в тревогу и прочно обосновалась во мне. Но несмотря ни на что, надо работать. Один или с Георгием, но я должен всё довести до конца.
Следующие дни работа наша продвигалась очень успешно. Хотя усилия и разделились: он занимался пополнением библиотеки ИИ энергостенда, а я был озабочен делами общины.
Теперь, когда уехал отец Ануфрий, я остро почувствовал свою необходимость здесь. И опять же вставал всё тот же вопрос: заниматься мне бытовыми делами общины или позволить себе сконцентрироваться на научной работе — дать прочный фундамент существованию духовности общины: обозначить чёткие научные векторы её развития и точные ориентиры, на которые указывал бы компас наших браслетов.
Но сегодня я должен был заняться бытовыми делами. Хорошо ещё, что Фивий твёрдой рукой вёл общину по пути богослужений. Конечно, тут не обошлось без отца Ануфрия, я уверен. Потому-то он так безропотно не только взял на себя проведение литургий, но и составление расписания богослужений и назначение тех, кто их проводит. Тем, возможно, сам того и не осознавая, он значительно влиял на духовность общины: как обычно в ходе богослужений в храмах, она неуклонно возрастала. И хотя после того, как люди покидали храм, постоянно снижалась, и существенно, но эти всплески духовности очень воодушевляли.
Но не одними богослужениями жила община сегодня по новому уставу. Вот это новое и должен был не только организовать, но и поддержать я. Хотя бы на первых порах, пока всё не станет привычным и не потечёт спокойно в проторенном русле.
И в этом мне большую помощь оказал Борис. Я был очень рад, что нашёл в нём толкового помощника. Как и ожидал, он не только справился с бухгалтерской программой, но и автоматизировал экономику общины — хотя и не без помощи Ивана, нашего промт-инженера.
Они, похоже, проводили вместе целые дни. И я даже получил от них запрос на аккумулирование данных по аттестации братии в библиотеке нашего ИИ. И Борис, который сначала категорически отказывался от составления графика дежурств братии, ссылаясь на то, что как он может посылать кого-то на работы, ведь дело это добровольное, а он не знает людей, теперь спокойно делает этот график. И не только делает, но и умудряется отслеживать очерёдность, и учитывать наклонности братьев.
Так что теперь споров хоть по этому поводу у нас нет. Я пару раз проверил графики и убедился, что в этом можно положиться на Бориса и Ивана, и уже не контролировал их в этом.
А ещё взвалил на них и координацию наших курсов, число которых у нас постепенно увеличивалось. Конечно, можно сказать, что сейчас лето и ребятишки свободны, но не только они.
Герасим, назначенный мехником, строго следил за приобретением необходимой техники и её исправностью, а потому исчезла запарка, когда в поля выходили все: и стар, и млад.
И сегодня не только у детей появилось больше возможности отдохнуть во время летних каникул, но и взрослые смогли облегчённо вздохнуть, наслаждаясь щедростью лета.
Нет, работы оставалось невпроворот. Однако появилось и время для отдыха. И с появлением свободного времени вдруг выросли и потребности в чём-то новом. Вспоминались давние желания, которые до сих пор так и остались неисполненными. И вот теперь Может быть, поэтому так вырос спрос на различные кружки?
Герасим тут явился ко мне с целым списком всего, чем хотели бы заняться поселенцы.
Было раннее утро. Я ему очень обрадовался и хотел, воспользовавшись случаем, пока его не затянула круговерть повседневных дел, поподробнее расспросить о делах, но он, без лишних разговоров, сунул мне какой-то свиток.
— Вот.
— Это что? — удивился я.
— Дак, как же? Сами же хотели, чтоб люди учились. Вот. Типа пожелания от поселенцев. Мы с Емельяном, старостой нижнего, собрали.
— Да? Очень хорошо, Герасим.
Я развернул длинный лист бумаги, на котором напротив названий кружков списком выстроились имена людей, похоже, желающих в них участвовать.
— Ого! Герасим, сколько тут всего, — не удержался я от удивления, — кулинария, вышивание, рисование, хор, гончарное дело, резьба по дереву, мозаика, роспись по ткани, столярное, кузнечное Ну, брат! Это, конечно, очень здорово, что появились такие потребности у людей. Но не всё сразу. Я соберу монахов-мастеров. Обсудим. Кстати, живописи и по дереву уже работают. Я сегодня же свяжусь с мастерами и передам им имена тех, кто хотел бы обучаться. А с остальным решим. Спасибо, Герасим.
— Тогда я пошёл.
— Может, чаю выпьешь?
Он махнул рукой:
— Какой чай! Мне ещё Потом, как-нибудь. Благодарствую.
— Хорошо. Ступай. Я тебе сообщу, когда будут новые кружки.
Он кивнул и вышел.
А я пошёл к Георгию. И хотя он разделил мою радость, что дело постепенно сдвигается с мёртвой точки, я чувствовал его отстранение. Он был уже не здесь, а дома с семьёй. Старался быть со мной прежним, но я ощущал, что неуловимая неловкость передо мной перерастает в отстранённость и замкнутость с его стороны. Что расстраивало меня до глубины души.
Так протекали наши с Георгием последние дни перед разлукой. Неотвратимость её так угнетала, что общаться становилось всё труднее и труднее. В конце концов, я уже хотел, чтобы Георгий поскорее уехал.
Наконец, наступил этот день. Он долго не хотел приходить, и ночь была бесконечной: я полночи прокрутился с боку на бок, никак не мог заснуть. И только задремал
Очнулся я от того, что кто-то бешено колотил в дверь моей спальни. Я резко сел, открыл глаза и увидел красную физиономию Егория с выпученными глазами, просунутую в приоткрытую щель двери. Рот его беззвучно открывался и закрывался.
Я потряс головой: «Оглох я, что ли?»
— Ты что, Егорий, ополоумел совсем?
— Кхм! — парень кашлянул, шея его дёрнулась, словно он протолкнул в глотку нервный спазм, сжимавший горло, и так заорал, что у меня чуть уши не заложило.
— Я же говорил! Говорил!! А вы не верили!!!
— Успокойся! Не ори! Поди, сядь.
— Чего? — ошалело посмотрел он на меня.
— Сядь, говорю! — рявкнул я. — Сядь и замолкни. Ни звука! Пока не велю говорить.
— Вы не понимаете! — завёл было он опять, но я так сердито зыркнул на него и глазами указал на стул, что он махнул рукой и, понурясь, сел.
Я быстро встал и оделся. Заметил, что пока надевал рясу, руки у меня подрагивали. Вот чёртов парень, выбил меня из колеи. Господи, что там ещё случилось?
Стараясь быть спокойным, я повернулся к нему.
— Ну, говори! Что случилось? Только коротко и без воплей.
Он вскочил.
— Конец света! Я говорил! А вы не верили!
Я облегчённо перевёл дух.
— С чего ты взял?
— Так вон! Объявили! Летит прям на нас! А как долетит, так и будет апокалипсис! — снова заорал он, я поморщился от его ора.
— Так и сказали, что апокалипсис будет?
Егорий оторопел.
— Да не, сказали, что — ща погодьте, он задумчиво почесал голову, — во! Траекторию кометы рассчитали. Вероятность того, что она упадёт прям на нас, пятьдесят процентов. Вот что сказали!
— Ну и что орать-то? Ещё неизвестно, упадёт или нет. Да и потом, не в каменном веке живём. Учёные обязательно решат проблему.
Ответить Егорий не успел: в дверь постучали, и вошёл взволнованный Георгий. Я глянул на его необычно бледное, какое-то осунувшееся лицо и похолодел: «Неужели?».