Парадокс

Я же ещё в ресторане предложил Оксане прогуляться. И, к сожалению, так вышло, что наше неторопливое движение по влажному асфальту каким-то образом совпало с траекторией этих ребят. Надеюсь, сожалеть придётся не нам.

— Оксана, подержи мои часы, пожалуйста, чтобы они мне не мешали —передаю ей свои часы и считываю удивление в глазах моей девушки.

И быстро добавляю — Так надо! Ничего не бойся, всё будет хорошо, самое главное слушай меня, если что скажу делай в точности. Ребята, которые позади, очевидно хотят поделиться своими впечатлениями от нашей случайной встречи, но мне что-то подсказывает, что им придётся поделиться исключительно своим здоровьем. Конечно, не хотелось бы, а придётся их «выслушать» — Оксана не успела, мне ответить, как позади прохрюкал мой чернявый знакомец

— Сержант Третьяков, уруру, притормози по-бырому! —и через пару секунд продолжил — Стоять я сказал! — его пехота заржала на всю улицу.

— Оксана, я подожду этих чертей, а ты двигайся дальше пошустрее, я тебя скоро догоню, не волнуйся. — и чмокаю её в уголок рта, что вызвало новый взрыв смеха моих клиентов. Ничего, хлопчики, — мысленно перефразирую поговорку для бодрости духа: «Хорошо смеётся тот, кто ни разу не упал». Разворачиваюсь к ним и внимательно рассматриваю любителей ночных разговоров.С удовлетворением слышу цокающие каблучки уходящей Оксаны — умница, послушная девочка.

— Ну что, сержант? — Задира подходит ближе, поигрывая плечами. — Не узнаёшь старых знакомых? А я тебя сразу приметил. Думаю, дай-ка поздороваюсь с бывшим командиром. А ты, сука, помнишь, как на зарядке меня ремнём бил? Я же тебе говорил, что у меня мозоли? Ты сука, смеялся только, козлина! Беги, блядь, беги! Так что теперь ты у меня побегаешь! — и дальше понеслась всякая хуйня о тяжёлой доле новобранца.

И так, что у нас в наличии? Два довольно крепких парня возможно чуть старше меня нынешнего и мой дембельнутый терпила. Действовать буду на опережение — молниеносно и нестандартно. Чернявого оставлю на закуску, поглумиться. То, что я не испытаю с ними проблем не только не сомневался, я даже рад был слегка выпустить пары, самым негуманным способом. А вечер то, какой, был хороший! «Бить буду аккуратно, но сильно». Да, что это меня Папанов преследует весь вечер, улыбаюсь сам себе и не дожидаясь окончания «прелюдии» в прыжке пробиваю «пыром» ноги в пах парня слева, когда троица оказалась в паре шагов и тут же добавляю снизу апперкот в область удивлённо растерянной рожи оппонента. Он тут же складывается кулём. Делаю шаг в сторону с разворотом влево пропуская падающее тело и без паузы резко толкаю армейского «терпилу» в сторону второго здоровяка. И тот, откинувшись назад, врезается затылком своему напарнику прямо в лицо. Хрясь! Судя по тому, как второй сел на асфальт, схватившись за лицо, и забулькал кровью, нос ему мы с его товарищем по несчастью, так сказать, «откорректировали». Добивать смысла нет — там уже всё понятно. Дальше — провожу подсечку терпиле, не давая ему собраться с мыслями. И он следом за своими соратниками прилунился на асфальт. Итак, пятнадцать секунд и предо мной картина маслом — охотники на привале. Только привалило их не шуточно, с кровавыми потёками. Терпила с перекошенным от ужаса лицом, что-то бормотал и пытался отползти от меня.

— Теперь подробнее чертила, кого ты назвал козлом — рычу я сквозь зубы и резко бью ему ногой по рёбрам, что тут же приводит его, как мне показалось в «неописуемый восторг», но я ошибся в степени его восторга. Восторг всё-таки получился «описуемый» — клиент обмочил штаны, кривлялся выпучив глаза. Его подельники на четвереньках двигались к бордюру, хрюкая разбитыми носами, пытаясь хоть как‑то ускользнуть от продолжения тёплого «доверительного» разговора...

— Падаль. Я даже твою фамилию не помню — и надеюсь, что мне больше никогда не придётся о тебе вспоминать, — говорю я, сплёвываю ему на голову, разглядывая жертву собственной глупости.

— Рано ты в себя поверил, шакал! — и добавляю цитатой из фильма моего будущего — «Чтобы стать царем зверей, мало вести себя по-царски. Надо быть царём». Надеюсь, ты получил удовольствие от встречи, придурок? — наклоняюсь к нему ниже

— Не слышу! — он дёргается, закрывая лицо руками и что-то скулит, поджав коленки, что типа всё понял и прочее нечленораздельное. Бить его я больше не стал: ну во-первых Оксана, наверное, смотрит сейчас, во-вторых, он обоссался, а мараться об него западло, в-третьих, не ровен час, милиция нагрянет, и испортит такую прекрасную концовку.

Обернувшись в поисках подруги, увидел в отдалении одиноко стоящую фигурку и трусцой подбежал к ней. Оксана прижала руки к груди, смотрит на меня круглыми глазами. В них — смесь ужаса, восхищения и недоверия.

—Оксаночка, давай чуть ускоримся, пока с мигалками не приехали, хулиганов ловить — жизнерадостно заявил я, не дав ей задать очевидно приготовленные вопросы.

— На каблуках очень быстро не получится, Ромочка. — покосившись на обувь вымолвила она. Я на мгновение задумался. А я что могу сделать? Да всё что угодно! Не дав ей опомнится, подхватываю её на руки и быстрой и размашистой походкой иду по тротуару прочь, наслаждаясь её потрясающим запахом, уткнувшись носом в её волосы.

— Они живые? — тихо шепчет она.

— Живее всех живых, — и с некоторой долей ехидства добавляю — А ещё, надеюсь, поумневшие разом.

— Да забудь о них! Думай о хорошем! Кстати, такси в это время нам точно не видать, — тихо говорю ей на ушко.

— Но нам повезло: я живу всего в десяти минутах отсюда — продолжаю плести паутину, широко улыбаясь.

— Может, зайдёшь ко мне на чай? — Она тянется к моему уху и полушёпотом, скорее утверждая, чем спрашивая:

— Ты же приставать будешь, да? — И ещё, ты мне обещал показать свою «грелку»! Обещал, я помню! — мурлычет она в продолжении и хихикает. Я слегка завис, что же так всё складывается хорошо то? Всё вкуснее и вкуснее!

Сердце — то ли от ходьбы с ношей на руках, то ли от адреналина, который я хапнул несколько минут назад — решило устроить спринт и попыталось обогнать меня. Через двести метров пришлось опустить Оксану на землю. Приобняв её за талию, я повёл её домой на прямик через дворы.

— Я всегда выполняю свои обещания, кровь из носу, — говорю я с напускным пафосом и улыбаюсь. И, что самое забавное, кажется, она верит каждому моему слову. Идёт рядышком, часто цокая каблучками, сопит носиком, и я вижу, в свете уличных фонарей, как на её лице блуждает лёгкая, улыбка предвкушения и удовольствия от происходящего.

— Ромка, ты же у нас качок, а не боксёр и не каратист, верно? — Оксана сама себе отвечает: — Верно. Тогда что это только что было? Ты «поговорил» с этими придурками всего минуту, ну максимум! И всё — они потухли. Объясни, как ты это сделал? — эмоционально выпаливает она, окончательно оторвавшись от своих мыслей.

— Что я могу сказать? Повезло. — улыбаюсь застенчиво отворачиваясь,

— Мне повезло, а им не очень. Так бывает, когда ожидаешь большего, не заботясь о малом — а сам подумал, лишь бы я не напугал её своими фокусами, которым я научился в прошлой временной реальности, в предстоящие ещё, здесь, «благословенные» девяностые.

— Home sweet home? Мы пришли, вот и мой подъезд, только не пугайся, с уборкой я сегодня не справился — а тем временем наручные часы пикнули отбой, засветившись четырьмя нулями.

Заветный второй этаж. Замок щёлкнул двумя оборотами, в распахнутом дверном проёме моё жилище в полумраке имеет весьма романтические очертания. Оксана переступает порог, оглядывается. Я включаю светильник в прихожей — мягкий свет заливает помещение.

— Раздевайся, проходи, — говорю я, и принимая у неё ветровку. — Чай, кофе? — а мысленно продолжил «потанцуем». Она застенчиво улыбается, скидывает босоножки и проходит в зал, если конечно семнадцать квадратных метров можно так назвать. Останавливается у книжного шкафа, рассматривает корешки.

— Ты много читаешь? — удивлённо.

— Конечно, — пожимаю плечами. — Когда не тренируюсь и не путешествую во времени. — Она смеётся, но в смехе уже нет напряжения. Есть только лёгкость и предвкушение. Я иду на кухню, ставить чайник. А сам думаю: ну что, мы же только на чай, наверное… Но я и так всё понял. Воздух в комнате стал тягучим, как патока. Она появляется в дверях кухни. Красное платье в полумраке кажется почти чёрным, но глаза блестят. И губы приоткрыты, влажные. Она переводит дыхание — медленно, глубоко, так, что вздымается грудь под тонкой тканью. И смотрит на меня. Ждёт. Читаю по её вздоху «Танцы у нас уже были. Теперь полежим»

— А где твоя обещанная грелка? — спрашивает с хитринкой, расплываясь в улыбке.

— Ты всё-таки замёрзла? — поворачиваюсь к ней, пропуская тонкий намёк на толстые обстоятельства мимо ушей.

— Немного, — она обнимает себя за плечи. — Но я надеялась, что ты меня согреешь. — Я подхожу. Медленно, чтобы не спугнуть. Беру её за руки — они действительно прохладные.

— Есть один способ, — говорю тихо. — Проверенный.

— Какой? — шепчет она. Я притягиваю её к себе, обнимаю, уткнувшись носом в макушку.

— Вот такой. Долгие объятия, говорят, очень хорошо согревают. Но мне тоже что-то подсказывает, нам не обойтись без грелки. — Она прижимается ко мне так близко, будто боится отпустить хоть на секунду. Обхватывает мою шею, скрестив пальцы на затылке, кладёт голову мне на грудь — и замирает. Я чувствую её дыхание: тёплое, немного сбивчивое, и каждый выдох отзывается лёгкой дрожью где-то внутри. Она задерживает дыхание, прислушивается. На пару секунд всё вокруг будто останавливается.

— Слышу, — тихо говорит она, не поднимая головы.

— Что? — переспрашиваю я, хотя уже догадываюсь. Она едва заметно улыбается, прижимаясь ещё сильнее.

— Твоё сердце. Оно так колотится, — шепчет она. — Ты волнуешься? — Я чувствую, как внутри всё сжимается. Не от страха — от какой-то оглушающей честности момента. Можно было бы пошутить, перевести всё в лёгкую ироничную плоскость, как я привык. Но сейчас почему-то не хочется надевать привычную маску.

— Волнуюсь, — признаюсь без попытки спрятаться за шутку. — Ты невероятная! — а мысленно «Роман Владимирович, ты ли это? Ты ещё способен на романтизм? Романтичный Роман, блин, каламбур».

Она медленно поднимает голову. Наши взгляды встречаются — и в этом коротком мгновении, кажется, есть всё: и любопытство, и нежность, и лёгкая неуверенность, и отчаянная смелость. В её глазах отражается мягкий свет и какая-то тёплая, живая глубина, в которую хочется прыгнуть, не думая, выплывешь ли потом.

—Ромка! Ты—загадка,— произносит она, словно пробуя слова на вкус. —Загадка, которую безумно хочется разгадывать. — Её голос звучит ровно и спокойно, но внутри слышится тонкая, волнующая дрожь желания — такая же, как в моменты, когда делаешь что-то по‑настоящему важное и правильное. Она не ждёт, что я что-то скажу в ответ, не пытается разыграть сцену и не прячется за маской. Она сама тянется ко мне — искренне, по собственной воле, и целует в губы так горячо и долго, что у меня перехватывает дыхание. В этот раз поцелуй получается другим. В нём нет спешки, нет неуверенного «а вдруг», нет осторожного зондирования почвы. Она целует долго и глубоко, будто боится, что-то пропустить. Руки скользят по моей груди, и дальше за спину опускаются на ягодицы, её ладони стали горячими, почти обжигающими. Она не отпускает, а я и не хочу, чтобы отпускала.

— Я тебя поймала, Рома, и ты мне нужен — в ответ также обхватываю принцессу за упругую попу. Мир вокруг тихо отступает. Все незаданные вопросы, все сомнения, все «а что будет потом» растворяются, как дым. Есть только её губы, её дыхание, её запах — смесь духов, тёплой кожи и чего-то родного, от чего в груди становится так тесно, будто сердце готово выскочит наружу.

На плите неожиданно пронзительно свистит и закипает чайник. Звук режет тишину, как нож. Мы оба на секунду замираем, но даже не смотрим в его сторону. Чай сейчас кажется чем-то из параллельной вселенной, не требующий внимания. Нам уже не до чая. Совсем. Подсознательно я чувствую или даже слышу мысли Оксаны, её тихое, но уверенное «да». Без суеты, без лишнего пафоса. Простое ясное понимание: я снова слышу её мысли — она неистово меня хочет. Быстро выключаю газ и подхватываю её на руки. Это уже второй раз за вечер, и мне впору подавать резюме в штат профессиональных носильщиков. Она обвивает меня ногами, скрестив их на бёдрах, прижимаясь промежностью к уже давно рвавшейся из штанов «грелке», платье с лёгкостью съезжает на талию. Я чувствую всем телом её пульсации, а под моими руками ложатся линии её тела — такие реальные, такие тёплые и такие безупречные. Мы продвигаемся по коридору и попадаем в полумрак спальни. Здесь почти темно — и только свет уличного фонаря в окно ложится полосой поперёк не застеленной с утра кровати, при этом он не выхватывает резких деталей, а как будто мягко обнимает всё вокруг: стены, шкаф, кровать, наши силуэты. Я аккуратно опускаю её на край кровати. Платье слетает через голову в секунду, и моя девочка предстаёт в том же наряде, что и утром — в трусиках. В мокрых трусиках.

—Моя Прелесть! —шепчу я. Она смотрит на меня как-то особенно — по-новому, глубже, что ли. Совсем не так, как ещё минуту назад, когда мы оба ещё играли осторожные роли: чуть ироничных, чуть отстранённых, беззаботно лёгких. Сейчас в её взгляде нет игры, есть принятие и немой вопрос: «Ты чего ждёшь? Я здесь, я с тобой, я твоя». Влечение сменилась вожделением, сладострастием и всепоглощающей жаждой. Её тонкие пальчики нащупывают молнию на моих джинсах — «вжих» и брюки падают вниз, спутав щиколотки. Я мягко укладываю её на подушку, опираюсь руками по обе стороны от неё и освобождаюсь от остатков своей одежды, чувствуя каждой частицей кожи, что между нами растаяли последние условности… А ночь только начинается…

После второго раза мы пошли пить чай. Сидели на кухне в полной тишине, только позвякивали чашками о стол, и переглядывались, любовались друг другом. Говорить не хотелось — всё уже сказали руки, губы, тела. Она куталась в мою футболку, которая висела на ней как платье, и улыбалась от истомы и удовольствия.

После третьего раза — когда мы уже перестали считать, кто кого, и просто выжали друг из друга всё, до последней капли, — мы полезли в ванну. Вода обжигала, пар клубился, но нам было безразлично. Мы сидели в этой тесной советской ванне, переплетя ноги, и хохотали над какой-то хуйнёй. Потом замолкали. Потом целовались, не закрывая рты, солёные, мокрые, скользкие — под шум воды, под стук капель о кафель. Она намылила мне голову медовым шампунем, тёрла мне спину жёстко, как любила, а потом я массировал её ступни — длинные пальцы, розовые подошвы, — и она стонала не от боли, а от удовольствия. И было в этом что-то древнее, правильное. Будто мы уже сто раз так сидели. Будто всегда.

Потом — полотенца, мокрый паркет до спальни, и как только головы коснулись подушки — провал. В одно мгновение. Сон сморил нас обоих, крепкий , глубокий.

А вот в остаток ночи мне приснились моя жена, мои дети, мой дом, моя жизнь. Моя прошлая жизнь. Как-то абстрактно, немыслимо в полном объёме, будто прокрученная на супербыстром проигрывателе, вспыхивая всеми красками моих побед и поражений, радостей и горя — как один сжатый файл. Без звука, почти без деталей, только эмоции — плотные, как желе, и острые, как осколки. Жена. Её беззвучный смех. Рождение детей. Их первые шаги. Мои уходы. Мои возвращения. Объятия, которые длились слишком мало. Молчание, которое тянулось слишком долго. Дом. Стены, которые я строил своими руками. Окна, в которых годами горел свет. А потом погас. Всё это пронеслось за секунды — сжатый файл жизни, который распаковался прямо в подсознании, заполнив каждую клетку тоской. Дикой, всепоглощающей, от которой не спрятаться, не убежать, даже если ты в другой реальности, в другом времени, в объятиях другой женщины. А потом картинка начала таять. Видения отдалялись, становились прозрачными, растворялись в тумане. Я пытался крикнуть, побежать за ними, но ноги будто вросли в пол. Сердце колотилось, дыхание перехватило. И когда нежные губы Оксаны начали своё утреннее путешествие по моему телу, я вынырнул из этого сна почти окончательно. Ещё несколько секунд не мог разлепить веки — боясь, застрять между мирами. Но видение или же сон, оставив после себя только смутное чувство потери и благодарности за то, что это вообще было, исчезли без следа. Я открыл глаза. В комнате пахло утром, сексом и ею.

— Доброе утро, — шепнула Оксана, и я улыбнулся, отогнав прошлое туда, где оно и было — в прошлое, или будущее, не разбираюсь я пока ещё в деталях. Она забралась под одеяло тёплым комочком, пахнущая сном и мёдом, и начала целовать меня — сначала грудь, потом живот, потом ниже, добравшись до заветной «грелки». Сладко, медленно, с той утренней ленцой, когда никуда не надо спешить. Моё пробуждение стало всеобъемлющим, я бы даже сказал встало таковым, а Оксана, расположившись между моих ног не желала останавливаться. Но всё-таки через несколько минут подняла голову и улыбнувшись прошептала

— Доброе утро, мой хороший — выпустив изо рта то, что пол ночи не давало нам спать. Да, действительно, утренний секс ещё никому не был противопоказан. Даже тем, у кого ночью разрывалось сердце от потери. Я запустил руки в её волосы, плотнее притянул к себе, и наваждение отступило совсем. Осталась только она. Здесь. Сейчас. Моя.

— Доброе утро, моя Прелесть, — прохрипел я, чувствуя, как голос предательски срывается. — Продолжай, пожалуйста. — Она ответила мне короткой, но многообещающей улыбкой и, не торопясь, устроилась сверху, уверенно прижавшись лобком, плотнее насаживаясь на моё утреннее настроение, чтобы не потерять ни одного миллиметра удовольствия. Я помог ей, придерживая за талию, чувствуя под ладонями горячий бархат кожи, и в какой‑то момент просто откинулся назад, позволяя себе лишь наблюдать. Она двигалась размеренно, в своём ритме, будто под неуловимую музыку, слышимую только ей одной. Её бёдра плавно перекатывались, и всё тело откликалось на каждое движение. Я с нескрываемым, почти детским наслаждением следил за тем, как её груди мягко и ритмично подпрыгивают в такт, как свет утреннего солнца, пробиваясь через шторы, ложится на её кожу золотистыми бликами, подчеркивая каждую линию, каждое напряжение мышц. Моя Прелесть, вся в этом чувстве, запрокинула голову назад. Её затуманенные глаза иногда закрывались от накатывающих волн удовольствия; дыхание становилось шумным и глубоким, будто ей не хватало воздуха, хотя комната была наполнена свежим, прохладным утренним воздухом открытого балкона. Ноздри чуть дрожали, ловя рваные вдохи; в уголках приоткрытого влажного рта блестела тонкая нить слюны — незначительная, но до невозможности откровенная деталь, от которой возникал новый прилив сексуального влечения. Её пальцы с силой сжали мою грудь, ногти почти впились в кожу, оставляя горящие полосы. В этом энергичном ритме не было ни капли усталости, ни намёка на то, что совсем недавно, ещё ночью, мы устраивали настоящий марафон, испытывая друг друга на прочность. Казалось, прошла не яркая, бессонная ночь, а всего лишь короткая пауза перед новым, ещё более ослепительным продолжением. С каждой секундой её движения становились увереннее и свободнее, и я видел, как она полностью отдаётся ощущениям: в том, как напрягаются её бёдра, как подрагивают мышцы живота, как влажная прядь волос прилипла к виску. Её тело говорило громче, чем любые слова — в нём было и доверие, и страсть, и какая‑то обезоруживающая нежность. Я ловил каждую деталь: тепло её ладоней, тяжёлый ритм её дыхания, скрип кровати, приглушённый шорох простыней. В эти мгновения мир сжался до пространства спальни, до её взгляда, до её голоса, который иногда срывался на тихий стон. И, глядя на неё снизу вверх, на мою упрямую, живую, до кончиков пальцев настоящую Прелесть, я понимал, что ни ночь, ни утро, ни время вообще не имеют значения — есть только это чувство, в котором мы оба растворяемся, снова и снова выбирая друг друга. Тихо вскрикнув, задрожав каждой мышцей тела и закатив в безудержном экстазе глаза, она без чувств, рухнула на меня с судорожно пульсирующим, влажным лоном. Я сдал несколькими секундами позже, едва успев выскользнуть, — и разрядился жемчужным выстрелом ей на попку.

В голове осталась только звенящая пустота. Наше тяжёлое, сбившееся дыхание медленно выравнивалось, наполняя комнату глухими, ровными вздохами. За окном просыпался воскресный город: где‑то вдалеке тихо раздался первый сигнал, загудели машины, послышался негромкий разговор прохожих, жалобно скрипнула чья‑то дверь, пока мир лениво потягивался после сна. Время, казалось, замедлилось, растворилось, где‑то за стенами, перестало торопить и требовать, чего‑то от нас. Мы молчали, но в этом молчании не было неловкости — только удивительное, тёплое единство. Не нужно было подбирать слова, объяснять, оправдываться. Всё уже было ясно без лишних фраз. Осталась лишь мягкая, всепоглощающая нега, накрывшая нас невесомым одеялом, наполняющая собой каждый уголок комнаты, каждое движение, каждую мысль. И в этом тихом, почти невесомом моменте было ощущение, что именно так и должно быть — просто быть, дышать и слушать, как просыпается мир за окном.

Пусть девочка релаксирует, а пока пойду приготовлю завтрак. И, наверное, не плохо бы позвонить отцу. Знать бы, где записан его номер. И где он живёт — убей, не помню. Где-то на юго-западе… вроде. Память, знаете ли, за тридцать пять лет теряет такие детали.

— Нам не мешало бы поесть. «Я пошёл готовить!» —провозгласил я, распахивая шторы. Солнечный свет тут же принялся щекотать мурлычущую девочку в моей постели. Оксана приоткрыла один глаз, сонно улыбнулась:

— Давай я приготовлю… Ты вчера столько всего…

— Даже не думай, — отрезал я. — Принцессам не положено. Они отдыхают и набираются сил для новых занимательных дел. И вообще, есть древнее правило: кто первый проснулся — тот и повар.

— Ты проснулся только потому, что я тебя разбудила, — хохочет она, облизнувшись с откровенным подтекстом, и тянется как довольная кошка. Я включил магнитофон. Плёнка зашуршала, и из старых наушников потёк тягучий, чуть хрипловатый голос Фрэнка Дюваля, снял их с полки — тяжёлые, с толстыми поролоновыми подушками, размером почти как маленькие колонки, — и аккуратно, с нежностью, на какую был способен, надел на Оксану.

— Расслабься, — объявил я, подкручивая громкость. Чтобы слышала только музыку. А не мои кухонные подвиги.

— А я покажу класс высокой холостяцкой кулинарии. — сказал, видимо, уже самому себе.

Но она кивнула, будто прочитала по губам и только глаза смеялись, а её пальцы в такт отбивали ритм. На кухне первое, с чего я начал, оторвал листик календаря. Восемнадцатое августа. Сутки до дня Х. Что ж, скоро завертится, уже завтра. Но еда сама себя не приготовит. Никаких тебе сковородок с шипящим маслом — только пар, только варка, только высокая кулинарная философия. Четыре яйца, а их в холодильнике осталось ровно столько, сколько нужно для счастья одному мужчине и одной женщине в воскресное утро, отправились по очереди в кипящую воду. И вышли из этого испытания настоящими яйцами-пашот — нежными, податливыми, с жидким сердцем, от вида которых желудок замирает от восторга. На гарнир я соорудил салат. Взял помидорчики — отлежавшиеся, красные, такие мясистые. Обдал кипятком, снял с них шкурку, чтобы ничего не мешало почувствовать прекрасные томаты. Чуточку соли, капельку масла — и тут, о чудо из чудес, на глаза попался лимон. Правда, подсохший, сморщенный, но дух в нём ещё теплился. Я выдавил из него сок — и я ни за что не поверю, что вкус салата не вызовет гастрономический оргазм. Пару кусочков хлеба на электрогриле превратились в тосты. Кофе в доме, к сожалению, не оказалось. Ни в зёрнах, ни молотого, ни даже растворимой бурды. Ну что ж, чай так чай. Тем более чай, можно справедливо отметить, стал предлогом этой замечательной ночи. Заварка крепкая, ничем не хуже кофе.

Пока готовил, я прикинул план на день. Воскресенье. Самое время, пожалуй, набрать отца. Вчерашний мешок с овощами, был как намеки на заботу с его стороны. Да и вообще — как никак, родитель. Вот и телефон, на подоконнике устроился, тяжёлый, бежевый, дисковый. Рядом — потрёпанная записная книжка. Пролистал: какие-то «Толик сантехник», «Гаражный кооператив», «Магазин „Океан“ — заказ». Ни чего-то похожего на «Отец» или «Владимир». Я почесал затылок, мысленно копаясь в голове. Помнить бы, где записан его номер телефона спустя столько-то лет. Это хорошо, что я с утра ещё мобильник не стал искать. Гы. Память, знаете ли, за тридцать пять лет теряет такие детали.