Путь, которого не было
А я-то, дурак, верил. Думал, вот он, мой спаситель! А он просто ждал, пока я сам себе яму вырою. И я ведь помог — своими прямыми ответами. Прямо как кролик, который сам прыгает в кастрюлю к лисе и ещё благодарит за гостеприимство.
Я начал прикидывать, что говорить на допросе. Если он , конечно, состоится. А то ведь непонятно, что значило "отложим на завтра".
План созрел мгновенно, как заканчивается бутылка пива: надо косить под психа.
Утром буду говорить загадками. «Ответ есть в вопросе, а вопрос — в ответе». Если Гаврило разозлится, скажу: «Вы так красивы в гневе!» — может, смутится и забудет, зачем меня бил. Громилам намекну, что у них талант к балету. Вдруг проникнутся? А если совсем прижмут — заявлю, что я тайный агент галактической разведки. И что завтра прилетит мой корабль.
В этот момент дверь скрипнула. Я вздрогнул.— Уже утро? — спросил я у пустоты. — Ну вот, только разогнался фантазировать
Дверь открылась. В проёме возник силуэт.— Выходи, — прозвучало строго. — Гавриил Петрович ждёт.
Я встал, отряхнулся и сделал шаг вперёд.— Иду! — бодро ответил я. — Кстати, а у вас тут завтрак положен? Или только допросы?Силуэт замер. Видимо, такой вопрос не входил в протокол.— Э-э завтрак потом, — пробурчали в ответ.— Жаль, — вздохнул я. — А я уже настроился на омлет.
И пошёл за стражем, мысленно репетируя первую фразу для Гаврилы: «Знаете, я тут подумал Может, мы просто не поняли друг друга?»
Я шёл за стражем по длинному коридору, стараясь не спотыкаться о собственные мысли. В голове крутились варианты первой фразы для Гаврилы — от глубоко философской («Всё есть иллюзия, включая этот допрос») до предельно практической («Можно сначала в туалет?»).
Впереди, у массивной двери с табличкой «Кабинет 17 », стоял Яков Петрович. Он был занят разговором с усатым типом, который заходил на нашу дружескую вечеринку вчера вечером. Увидев меня, он то ли усмехнулся, то ли улыбнулся. Я не знаю, почему мы, люди, всегда сначала ищем что-то плохое в себе подобных. И находим даже там, где этого нет. Во всяком случае, я заподозрил ухмылку и решил - да, майор просто играл свою роль.
Внутри всё вскипело. Терпение, которое я так старательно копил в камере, лопнуло, как передутый шарик.
— Сволочь! — выкрикнул я, забыв про все планы и стратегии. — А я думал, мы подружились!
Яков Петрович удивлённо поднял брови — так высоко, что они чуть не скрылись под чёлкой. Он посмотрел на меня с видом человека, которому только что сообщили, что Земля плоская, а он всю жизнь верил в шар.
Мой конвоир остановился у двери, которая вызвала во мне неприятные ассоциации. Постучал. Оттуда что-то пискнуло, типа: «Войдите». Я глубоко вздохнул, а мои барабанные перепонки начали перенастраиваться на диапазон, способный безболезненно улавливать порядком надоевший мне звук почти родного голоса Гаврилы. Дверь распахнулась, конвоир жестом пригласил меня проследовать через порог. Я снова оказался в совсем не-полюбившемся мне месте.
Крысеныш сидел за столом, что-то читая. В свете лампы я увидел, что его руки подрагивают — будто он не документ держит, а пытается удержать на ладони взлетающий вертолёт. «С похмелья?» — чуть вслух не спросил я, но сдержался. Осторожно глянул по сторонам. Моих друзей горилл в комнате не было, что несказанно меня обрадовало. Шнобель в пол-лица ещё не забыл о их товарищеских кулаках и явно не горел желанием обновлять воспоминания.
Дверь за мной тихонечко скрипнула, и я, как дундук, стоял посреди комнаты, не желая нарушить священнодейства Гаврилы. Начинать разговор лучше не с психованным человеком — это я усвоил ещё в детстве, когда пытался спорить с мамой насчёт уборки комнаты в разгар её плохого настроения.
Тот наконец дочитал писанину и поднял на меня глаза. Его взгляд был настолько безумный, что я едва не бросился колотить дверь с криком «Вызывайте психушку!», поскольку мне совсем не хотелось находиться тет-а-тет в одном пространстве с буйно помешанным.
Гаврило отложил рукопись и стал медленно подниматься со стула. Надо сказать, это было какое-то кошмарное зрелище — будто в замедленной съёмке вставал не человек, а древний вулкан перед извержением. Я чувствовал себя кроликом перед удавом, наблюдая сие действие. Каждая секунда его подъёма тянулась, как жвачка, со скамейки, на которую ты нечаянно уселся.
Гаврило выпрямился, глядя прямо на меня. От этого взгляда я прям почувствовал, как ледяная рука смерти хватает меня сзади, а заодно и за ухо — на всякий случай. Гаврило вытянулся в струнку, будто его проглотили и тут же выплюнули по линейке. Мы молча таращились друг на друга.
В давящей на меня тишине я отчётливо услышал, как мимо протопал таракан. Мысли начинали понемногу возвращаться в мой застывший мозг. Честное слово, при этом непонятном виде и поведении Гаврилы вчерашний допрос в его проведении казался мне сейчас небольшой весёлой пирушкой — почти как чаепитие с плюшками, только без плюшек и чая.
Было ощущение, что он сейчас меня проглотит, не пережёвывая. Тот стоял, и выражение его безумных глаз начало чуть-чуть сменяться диким ужасом как будто он увидел не меня, а привидение в полосатой пижаме, которое пришло требовать долг за прошлогодний Хэллоуин.
Я даже заволновался. Может, перемещение во времени действует на гены, и я начал мутировать? Превращаться в страшилище или в кучу бесформенной слизи? Я машинально пробежал руками по телу и лицу. На всякий случай ощупал уши (не выросли ли?), проверил, не липнут ли пальцы друг к другу. Нет, всё нормально. Даже носяра начал принимать свою обычную форму. Не то чтобы идеальную, но хотя бы узнаваемую.
«Успокойся, слизняк», — приказал я сам себе. — «Просто крысеныш встал не с той ноги. Или это новая тактика допроса — психологическое давление. Запугивание. Отрабатывает на мне новую методику допросов ».
Тишина явно затягивалась — она уже не просто давила, а навалилась всей своей многотонной массой, как диван, который решили передвинуть и случайно уронили на ногу. Я решил, что была не была, а надо первым хоть что-то сказать. Но что? Про погоду вряд ли проканает — не похоже, что Гаврило интересуется циклонами над Сахарой. Сказать, что он хорошо выглядит? Я посмотрел на его рожу. Смешно.Я уже открыл было рот, собираясь выдать что-то вроде «Доброе утро, солнце светит, птички поют», как он запищал.
— Здравствуйте, товарищ Сталин!
Я осёкся, будто на полном ходу врезался в кирпичную стену. Его слова начисто перебили все мои мысли, оставив в голове звенящую пустоту.
— Здравствуйте, товарищ — невпопад ответил я, чувствуя, как уши предательски краснеют. — Простите, не знаю вашей фамилии.
Натужено пуча глаза, тот взвизгнул, словно его прищемили дверью:
— Грызунков.
Я отпал. Верите или нет, но я просто закатился в диком хохоте — так, что слёзы брызнули из глаз, а живот свело судорогой. Я хватал ртом воздух, икал, вытирал слёзы рукавом — знал, что могут быть самые неблагоприятные для моего и без того настрадавшегося лица последствия, но сдержаться не смог. Гаврила с крысиной физиономией оказался Грызунковым. Да. Природа явно пошутила над этим типом. Причём с таким размахом, будто целый отдел юмористов неделю сочинял эту фамилию.
Гаврила продолжал стоять по стойке смирно, и его обуял ужас — такой всеобъемлющий, что, казалось, он вот-вот проступит испариной на его сером лице. Этого я уже никак понять не мог, и мой смех застрял у меня в горле. Что тут происходит? Мозг крутился, как белка в колесе, но ответа не находил. Вчера этот тип портил мне мою морду с явным удовольствием, а сейчас стоит и боится даже шумно дышать, будто не он тут начальник, а я.
Может, принял меня за товарища Сталина? Не за меня самого, естественно, а за того самого? Ну бред же. У меня отродясь усов не было. Или он реально сошёл с ума, постоянно торча в этом затхлом помещении? Может, воздух на него так воздействовал? Я решил аккуратно у него это уточнить.
Он ещё больше выпучил глаза — я не понимал, откуда они у него так лезут и сколько ещё их можно выпучить, будто внутри у него был какой-то невидимый насос. И мышиным голоском, дрожащим, как лист на ветру, промямлил:
— Товарищ Сталин, произошла чудовищная ошибка. Прошу простить меня.
— Погодите, Грызунков, — уже серьёзно спросил я. — Вы меня что, принимаете за вождя? С вами всё в порядке?
Его лицо из серого разом стало пурпурным. Лоб покрылся бисеринками пота, а глаза забегали, как мыши в клетке, где только что открыли дверцу.
— Никак нет, товарищ Сталин, — пролепетал он. — Но тут документ — Он замялся, глазами указывая на лежащую на столе бумагу. Ту самую, которую он читал.
Меня пробрала дрожь неизвестности, холодная и липкая, словно кто-то провёл по спине мокрым пальцем. Что в этом документе? Я сделал шаг к столу, чувствуя, как подошвы прилипают к полу, и замер. Неужели это всё подстроено? Сейчас я признаюсь, что я Сталин, скажу это вслух и меня тут же обвинят в покушении на вождя народов Я замялся.
Гаврило следил за мной, как будто я был по меньшей мере древним богом, сошедшим в разгар жреческого ритуала. Его поза не изменилась, но теперь в ней читалась не выправка, а отчаянный страх.
«Рискнуть или нет? — думал я, глядя на злосчастный лист бумаги, который теперь казался мне порталом в ад. — Что в нём написано?» А что, если повернуться и попытаться выйти через дверь? Нарушить их планы? А это идея.
Я быстро развернулся, сделал два стремительных шага к двери, потянул за ручку. Никто меня не останавливал, никто не орал «Лови шпиона!». Я приоткрыл дверь, выглянул в коридор.
Оттуда, где начиналась лестница, в мою сторону шёл Яков Петрович в сопровождении усатого типа и двух вчерашних бугаев. Яков Петрович что-то говорил усатому, тот кивал, а бугаи шли следом, как две горы мускулов.
Я моментально захлопнул дверь и повернулся к Грызункову. Гаврило стоял не шелохнувшись. Это был какой-то сюр, смысл которого я никак не мог понять.
Семейная сага с печатью Совершенно секретно
Дверь раскрылась бесшумно, несмотря на несмазанные петли. Петрович и усатый зашли разом, не толкнув друг друга, будто это были механизмы одной машины. Я был удивлён: эти ребята из комитета даже сквозь скрипучую дверь умудрялись пройти тихо. Я стоял как истукан посреди комнаты, чувствуя, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от какого-то странного восхищения их отточенной синхронностью.
Усатый прошёл мимо меня прямо к столу и положил перед Грызунковым две бумаги.
— Подпишите, майор, — сказал он таким скрипучим голосом, будто весь шум от несмазанных петель двери действительно перенесся в его голосовые связки и теперь царапал воздух.
Гаврило опустил взгляд на документы.
— Что это? — с какой-то обречённостью спросил он.
— Подписка о неразглашении, — прогудел Яков Петрович. — И ваш перевод на новое место службы.
Грызунков побледнел буквально на глазах, будто краска сбежала с его лица. Непослушными пальцами он взялся за ручку, и я заметил, как вздулись вены на его запястье.
— Куда? — я еле услышал, что он пропищал, и этот звук резанул по нервам сильнее любого крика.
— В Забайкальский край, — отрезал Петрович жёстко, без тени сочувствия. — Будете там ловить чёрных лесорубов. И смотрите, чтобы это были действительно чёрные лесорубы, а не деревенские мужики, валящие лес для обогрева изб.
Нетвёрдой рукой Гаврило начал выводить подписи. Его плечи опустились, а сам он стал похож на клиента банка, подписывающегося под договором на кредит под кабальные проценты, когда уже понимаешь, что попал, но обратного пути нет. Мне даже стало его немного жаль.
— И скажите спасибо, — встрял усатый, и в его тоне прозвучала холодная насмешка. — Что вас не разжаловали и не завели на вас дело, товарищ майор. Подписали? Всё, идите. На сбор у вас три часа. И смотрите мне, Грызунков. Теперь за вами наблюдают.
Усатый взял бумаги со стола и в сопровождении Гаврилы покинул помещение, успев мне козырнуть — коротко, почти незаметно, но с каким-то странным подтекстом.
— Здравствуйте, товарищ Сталин! — бросил он с этими словами, и дух его пропал за дверью так же бесшумно, как и появился.
Мы остались одни с Яковом Петровичем. Я нихрена не мог понять, что происходит, и просто уставился на него. Тот прошёл к столу, взял лист бумаги, которую читал Гаврило, потом повернулся ко мне. В лучах тусклой лампы его лицо казалось высеченным из камня — жёсткие линии, тени под глазами. Он впервые рассмотрел мой опухший нос, и его губы скривила ухмылка удовольствия от зрелища.
— Продолжаете развлекаться, Виталий Алексеевич? — уточнил он, кивая на моё лицо, и в его голосе прозвучала едкая насмешка, будто он наслаждался моим положением.
Я что-то промямлил в ответ, с трудом подбирая слова. Нет, поистине этот тип, Петрович, — сложный персонаж. Ещё полчаса назад я считал его нехорошим человеком и мысленно ругал последними словами, а теперь он убирает «крысеныша» и внутренне смеётся с моего фейса.
— Что здесь происходит, чёрт возьми? — наконец смог я чётко сформулировать свою мысль. Не сказал бы, что она была глубокой, но на большее в данном случае моей фантазии не хватило.
Петрович провёл пальцем по подбородку, разглядывая меня, как сантехник разглядывает трубы, пытаясь выяснить, откуда едва сочится вода. Его взгляд скользил по моему лицу — от опухшего носа к глазам, потом к рукам, будто искал какую-то деталь, ключ к разгадке.
— Пройдёмте ко мне, Виталий Алексеевич, — произнёс он, и в этой фразе прозвучала какаято нарочитая, слишком подчеркнутая вежливость. — Нам есть о чём с вами поговорить.
«Может, у них тут коллективное помешательство?» — подумал я.
— Разговор будет приятный или как-то вот так? — спросил я, показывая на свой шнобель.
Он улыбнулся, неожиданно взял меня под локоть и крепко, почти до боли, поволок за собой в коридор. Хватка у него была железная, словно тиски сомкнулись на руке.
— Я думаю, будет нормальный разговор, — он мне подмигнул, и от этого жеста я вообще впал в ступор.
В коридоре никого не было. Как будто вместе с Гаврилой отсюда ушла вся жизнь.
Пришлось тащиться за Петровичем на второй этаж. Уже знакомый мне кабинет. Майор расположился на своём законном месте, предварительно подтащив для меня мягкий стул вместо того деревянного, что стоял тут ранее.
Буркнув «премного благодарен», я ухнулся на стул, чувствуя, как ткань чуть пружинит под весом. Положил руки на край стола и посмотрел на Петровича. Тот пристально таращился на меня, изучая каждую черту моего лица: его взгляд скользил от опухшего носа к глазам, задерживался на ссадинах, возвращался обратно. Я не красна девица, и мне стало немного неловко от его взгляда — словно меня разложили под микроскопом и рассматривают каждую клеточку.
— Да что-то есть, — задумчиво пробурчал он сам для себя, постукивая пальцами по столешнице в каком-то своём ритме.
Меня уже напрягала эта ситуация.
— Послушайте, Яков Петрович, — взмолился я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё кипело от раздражения. — Что здесь у вас происходит? Я не мисс Вселенная, чтобы меня разглядывать через увеличительное стекло.
Он, видимо, понял про этих мисс, поскольку на мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде усмешки, тут же погасшей.
— Всё шутите, Виталий Алексеевич? — улыбнулся он, но тут же стал серьёзным, и его голос прозвучал жёстче. — А вы готовы принять небольшой удар?
Я наигранно поморщился.
— Даже большой готов принять, — ответил я, намекая на побитое лицо и невольно дотрагиваясь до распухшего носа.
Майор рассмеялся — коротко, отрывисто, без веселья.
— Про эти удары мы как-нибудь в другой раз поговорим. Я про то — он сделал паузу, словно взвешивая слова, — готовы ли вы о себе кое-что узнать, так скажем, выходящее за рамки понимания?
Я уставился на него как голодный на кусок рыбы.
— Я каким-то чудом попал в прошлое, где сначала бегал от милиции, потом мне расквасили рожу на Лубянке, а теперь я сижу за одним столом с одним из офицеров этой самой Лубянки. Что ещё должно произойти, что выходит за рамки моего понимания?
На сей раз Петрович не улыбнулся. Он продолжал сверлить меня колючим взглядом.
— Вы всегда такой — он замялся, подбирая слово, — легкомысленный? — наконец нашёл он. — Я говорю вам сейчас о серьёзных вещах.
— Куда уж серьёзнее путешествия во времени, — недовольно буркнул я, и мой голос прозвучал чуть громче, чем я планировал.
Он ещё пару минут молча смотрел на меня. Потом резко подтолкнул лист бумаги через стол ко мне. Тот самый, что читал небезызвестный тип Гаврила.
— Ну и что это? — хмыкнул я. — Нашли способ вернуть меня домой?
— Читайте, — уже строго, с нажимом сказал майор, и в его голосе прозвучала сталь, не допускающая возражений.
Я чего-то там пробухтел и подвинул лист ближе. Документ. Справа сверху гриф. «Совершенно секретно». Буквы отпечатались чётко, чёрными чернилами на желтоватой бумаге. Я сначала с любопытством, а потом с нарастающим ужасом осваивал информацию из этого документа — каждая строчка будто ударяла по нервам, а мир вокруг начинал медленно раскачиваться, теряя чёткие очертания.
Я осторожно положил документ на стол.— Это невозможно, — прохрипел я, ибо мой голос вдруг решил сбежать куда глаза глядят. — Это ваши лубянские шутки?
Петрович, продолжая барабанить пальцами (что однозначно действовало мне на нервы), с минуту молчал. Потом придвинулся ближе, почти развалившись на столе.— Почему вы решили, что это невозможно? — с нажимом спросил он.
Я глазел на него и реально не понимал — играет он, шутит или проверка такая?
— Просто невозможно, — ответил я, ибо ничего вразумительного мне в голову не приходило. Но внутренний голос шептал: «Там же всё написано. Это правда».
Рожа майора скривилась. Видимо, он не мог догнать, почему я так туп в этот момент.— Виталий Алексеевич, — он указал на меня пальцем с таким выражением лица, будто хотел спросить, не я ли последний в очереди. — когда родился ваш дедушка?
Ребята, хоть убейте, но, к моему стыду, я не помнил год рождения своего дедули. Мозг, обычно быстрый и сообразительный, сейчас напоминал старый компьютер, который завис на загрузке. Я зажмурил глаза, пытаясь хоть за что-то мысленно ухватиться, за любую деталь, которая могла бы подсказать год, но всё насмарку. Пустота.— Не помню, — пробормотал я, чувствуя, как краснеют уши.
Петрович сильно удивился. Сейчас он напоминал мне учителя, спросившего ученика, сколько будет дважды два, а тот, отучившись год, не знает ответа.
— Дату. Дату помните? День, месяц?
Что-то колыхнуло в моей памяти. Я ещё совсем мелкий. Ещё живы родители. Мы в гостях у деда. Праздник. 23 февраля. Вот батя мой смеётся: «Повезло отцу — два праздника в один день!»
— В феврале, — выдал я. — Двадцать третьего.
Петрович кивнул головой, и на его лице промелькнуло чтото похожее на удовлетворение — будто он только что собрал последний кусочек пазла.
— Именно. 23 февраля 1948 года. Родился ваш дедушка. Как его звали?Я провёл рукой по своему носу.
— Анатолий.
Майор улыбнулся.
— Анатолий Васильевич. Всё так?
Я ответил, что так.
— Ну вот. Всё же сходится, — довольно сказал майор.
— Что сходится? — я уставился на Петровича, чувствуя, как в груди что-то неприятно ёкнуло. — В документе написано, что 23 февраля родился Анатолий Васильевич Маминов. У моего деда была другая фамилия
Петрович смотрел на меня и улыбался. Сейчас он был похож на стоматолога-хирурга, который говорит пациенту в кресле: «Обезболивающего нет, поэтому будем рвать вживую». Мне стало нехорошо.
— У вашего дедушки была сестра, так? — мне как будто вырвали первый зуб. Я поморщился.
— Да, была. И что?
Петрович собрался выдирать второй.
— Как её фамилия?
И тут, походу, я запаниковал. Потому что минут пять я не помнил ничего. Вокруг почему-то потемнело, в голове зазвенело, а в ушах застучало так, будто там запустили метроном на полную мощность. Я знал фамилию сестры дедушки. Маминова. Я помнил её всегда, но сейчас она будто растворилась в тумане, а потом, внезапно, всплыла — резко, как всплывает утопленник в реке.
Когда в глазах рассвело, я увидел, что мой друг с Лубянки кивает головой. Его улыбка стала шире.
— Вспомнили, Виталий Алексеевич? Маминова, так же?
Я лишь кивнул, но тут же ответил, прочищая горло и пытаясь вернуть голосу твёрдость:
— Это ещё ничего не доказывает. Это может быть однофамильцы просто.
— Родилась 7 июля 1950 года, — продолжал Петрович, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, от которой у меня по спине пробежал холодок.
Я застонал и невольно сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— И вы считаете
— Мы не считаем. Мы уверены. Вы праправнук, — отрезал он, и это прозвучало как приговор.
Я кое-как взял себя в руки и пустился в последнюю обречённую атаку.
— Но всё же в документе, повторюсь, стоит фамилия Маминов. Каким образом у дедушки потом появилась другая фамилия?
Майор лишь махнул рукой, будто отмахивался от назойливой мухи.
— Ну, здесь мы можем только предположить, — он подергал себя за ухо, взгляд его стал отстранённым, словно он вспоминал давнюю историю. — Ваша прабабушка — Маминова, мать вашего дедушки. Она дала ему (по вполне понятным причинам) свою фамилию. А однажды рассказала ему правду о его настоящем отце. Ваш дедушка решил восстановить, скажем так, историческую и родовую справедливость и поменял фамилию на фамилию отца. Вот и всё.
— Санта-Барбара какая-то, — пробурчал я.
Майор не понял и переспросил, что я имею в виду. Я лишь пожал плечами.
— Но а кто отец моего деда? — у меня опять всё смешалось в голове, мысли путались, будто кто-то встряхнул коробку с пазлом.
— А какое у него отчество? — уже спокойным, тихим голосом вопросил Петрович, и в его голосе прозвучала та самая интонация, с которой учитель подсказывает ученику ответ.
— Васильевич, — ответил я. — Но ведь не — я вдруг догадался, и моё сердце пропустило удар.
Майор это понял по моему лицу — оно, наверное, вытянулось так, что могло бы соперничать с физиономией клоуна из цирка.
— Именно, — сказал он. — Отец вашего дедушки — Василий Иосифович. Ваш прадед. Ну и, соответственно, вы его правнук.
— А-а-а... Прапрадед, — я таращился то на документ, то на моего собеседника, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— А ваш прапрадед — товарищ Сталин, — произнёс Петрович ровным, бесстрастным голосом, будто сообщал прогноз погоды.
Шутки майора Петровича
Мы молча сидели, каждый погружённый в свои мысли. Не знаю, как себя чувствовал мой друг с Лубянки, а я, наверное, был похож на таксу, которой сообщили, что она дог. В голове крутилось: «Правнук Сталина Правнук Сталина» — будто ктото завёл пластинку и забыл выключить.
— И что теперь? — промямлил я.
Петрович оторвался от своих парящих мыслей и посмотрел на меня так, как будто я просунул голову в его кабинет со словами «я только спросить».
— Да в каком-то смысле ничего не поменялось, — медленно, взвешивая каждое слово, ответил он. — Нет, конечно, поменялось, но не столь критично, как могло быть. То, что вы родственник товарища Сталина, знает восемь человек. Но все они — как стало быть и я — под строжайшей подпиской. Ну, кроме двух. Для всех остальных вы — или ценный специалист, или шут гороховый. Никто даже не знает, что вы из будущего. Это засекречено.
— В каком это смысле — шут гороховый? — насупился я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.
Петрович ухмыльнулся, откинулся на спинку стула и сцепил пальцы в замок. Его глаза блеснули — то ли от удовольствия, то ли от предвкушения.
— Когда мы собирали о вас сведения — с того времени, как вы засветились в нашем времени, — то пришли к выводу, что вы легкомысленный человек с избыточным чувством юмора. Вам даже псевдоним дали.
Я недоверчиво посмотрел на него, ожидая подвоха. В груди зашевелилось неприятное ощущение: будто меня разложили на части и изучают под микроскопом.
— Интересно. И какой же?
Он осмотрел мою физиономию, задержал взгляд на распухшем носу, потом на ссадинах на скуле. И показал свои зубы в улыбке.
— Скоморох, — ответил он.
Мне не совсем понравился мой псевдоним. В ушах зазвучали детские дразнилки: «Скоморох, скоморох, на тебе висит горох»
— Очень смешно, — пробубнил я, обидевшись. — Обхохочешься прямо.
Майор в знак примирения поднял руки, но не выдержал и расхохотался.
— Смейтесь, смейтесь, товарищ майор, — подразнил я его. — Но помните — хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.
— Вы надеетесь на смех в последнем ряду? — парировал тот и показал ряд своих зубов в широкой улыбке.
— Ладно, — пробурчал я. — Допустим, я праправнук Сталина