Путь, которого не было

А я-то, дурак, верил. Думал, вот он, мой спаситель! А он просто ждал, пока я сам себе яму вырою. И я ведь помог — своими прямыми ответами. Прямо как кролик, который сам прыгает в кастрюлю к лисе и ещё благодарит за гостеприимство.

Я начал прикидывать, что говорить на допросе. Если он , конечно, состоится. А то ведь непонятно, что значило "отложим на завтра".

План созрел мгновенно, как заканчивается бутылка пива: надо косить под психа.

Утром буду говорить загадками. «Ответ есть в вопросе, а вопрос — в ответе». Если Гаврило разозлится, скажу: «Вы так красивы в гневе!» — может, смутится и забудет, зачем меня бил. Громилам намекну, что у них талант к балету. Вдруг проникнутся? А если совсем прижмут — заявлю, что я тайный агент галактической разведки. И что завтра прилетит мой корабль.

В этот момент дверь скрипнула. Я вздрогнул.— Уже утро? — спросил я у пустоты. — Ну вот, только разогнался фантазировать

Дверь открылась. В проёме возник силуэт.— Выходи, — прозвучало строго. — Гавриил Петрович ждёт.

Я встал, отряхнулся и сделал шаг вперёд.— Иду! — бодро ответил я. — Кстати, а у вас тут завтрак положен? Или только допросы?Силуэт замер. Видимо, такой вопрос не входил в протокол.— Э-э завтрак потом, — пробурчали в ответ.— Жаль, — вздохнул я. — А я уже настроился на омлет.

И пошёл за стражем, мысленно репетируя первую фразу для Гаврилы: «Знаете, я тут подумал Может, мы просто не поняли друг друга?»

Я шёл за стражем по длинному коридору, стараясь не спотыкаться о собственные мысли. В голове крутились варианты первой фразы для Гаврилы — от глубоко философской («Всё есть иллюзия, включая этот допрос») до предельно практической («Можно сначала в туалет?»).

Впереди, у массивной двери с табличкой «Кабинет 17 », стоял Яков Петрович. Он был занят разговором с усатым типом, который заходил на нашу дружескую вечеринку вчера вечером. Увидев меня, он то ли усмехнулся, то ли улыбнулся. Я не знаю, почему мы, люди, всегда сначала ищем что-то плохое в себе подобных. И находим даже там, где этого нет. Во всяком случае, я заподозрил ухмылку и решил - да, майор просто играл свою роль.

Внутри всё вскипело. Терпение, которое я так старательно копил в камере, лопнуло, как передутый шарик.

— Сволочь! — выкрикнул я, забыв про все планы и стратегии. — А я думал, мы подружились!

Яков Петрович удивлённо поднял брови — так высоко, что они чуть не скрылись под чёлкой. Он посмотрел на меня с видом человека, которому только что сообщили, что Земля плоская, а он всю жизнь верил в шар.

Мой конвоир остановился у двери, которая вызвала во мне неприятные ассоциации. Постучал. Оттуда что-то пискнуло, типа: «Войдите». Я глубоко вздохнул, а мои барабанные перепонки начали перенастраиваться на диапазон, способный безболезненно улавливать порядком надоевший мне звук почти родного голоса Гаврилы. Дверь распахнулась, конвоир жестом пригласил меня проследовать через порог. Я снова оказался в совсем не-полюбившемся мне месте.

Крысеныш сидел за столом, что-то читая. В свете лампы я увидел, что его руки подрагивают — будто он не документ держит, а пытается удержать на ладони взлетающий вертолёт. «С похмелья?» — чуть вслух не спросил я, но сдержался. Осторожно глянул по сторонам. Моих друзей горилл в комнате не было, что несказанно меня обрадовало. Шнобель в пол-лица ещё не забыл о их товарищеских кулаках и явно не горел желанием обновлять воспоминания.

Дверь за мной тихонечко скрипнула, и я, как дундук, стоял посреди комнаты, не желая нарушить священнодейства Гаврилы. Начинать разговор лучше не с психованным человеком — это я усвоил ещё в детстве, когда пытался спорить с мамой насчёт уборки комнаты в разгар её плохого настроения.

Тот наконец дочитал писанину и поднял на меня глаза. Его взгляд был настолько безумный, что я едва не бросился колотить дверь с криком «Вызывайте психушку!», поскольку мне совсем не хотелось находиться тет-а-тет в одном пространстве с буйно помешанным.

Гаврило отложил рукопись и стал медленно подниматься со стула. Надо сказать, это было какое-то кошмарное зрелище — будто в замедленной съёмке вставал не человек, а древний вулкан перед извержением. Я чувствовал себя кроликом перед удавом, наблюдая сие действие. Каждая секунда его подъёма тянулась, как жвачка, со скамейки, на которую ты нечаянно уселся.

Гаврило выпрямился, глядя прямо на меня. От этого взгляда я прям почувствовал, как ледяная рука смерти хватает меня сзади, а заодно и за ухо — на всякий случай. Гаврило вытянулся в струнку, будто его проглотили и тут же выплюнули по линейке. Мы молча таращились друг на друга.

В давящей на меня тишине я отчётливо услышал, как мимо протопал таракан. Мысли начинали понемногу возвращаться в мой застывший мозг. Честное слово, при этом непонятном виде и поведении Гаврилы вчерашний допрос в его проведении казался мне сейчас небольшой весёлой пирушкой — почти как чаепитие с плюшками, только без плюшек и чая.

Было ощущение, что он сейчас меня проглотит, не пережёвывая. Тот стоял, и выражение его безумных глаз начало чуть-чуть сменяться диким ужасом как будто он увидел не меня, а привидение в полосатой пижаме, которое пришло требовать долг за прошлогодний Хэллоуин.

Я даже заволновался. Может, перемещение во времени действует на гены, и я начал мутировать? Превращаться в страшилище или в кучу бесформенной слизи? Я машинально пробежал руками по телу и лицу. На всякий случай ощупал уши (не выросли ли?), проверил, не липнут ли пальцы друг к другу. Нет, всё нормально. Даже носяра начал принимать свою обычную форму. Не то чтобы идеальную, но хотя бы узнаваемую.

«Успокойся, слизняк», — приказал я сам себе. — «Просто крысеныш встал не с той ноги. Или это новая тактика допроса — психологическое давление. Запугивание. Отрабатывает на мне новую методику допросов ».

Тишина явно затягивалась — она уже не просто давила, а навалилась всей своей многотонной массой, как диван, который решили передвинуть и случайно уронили на ногу. Я решил, что была не была, а надо первым хоть что-то сказать. Но что? Про погоду вряд ли проканает — не похоже, что Гаврило интересуется циклонами над Сахарой. Сказать, что он хорошо выглядит? Я посмотрел на его рожу. Смешно.Я уже открыл было рот, собираясь выдать что-то вроде «Доброе утро, солнце светит, птички поют», как он запищал.

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

Я осёкся, будто на полном ходу врезался в кирпичную стену. Его слова начисто перебили все мои мысли, оставив в голове звенящую пустоту.

— Здравствуйте, товарищ — невпопад ответил я, чувствуя, как уши предательски краснеют. — Простите, не знаю вашей фамилии.

Натужено пуча глаза, тот взвизгнул, словно его прищемили дверью:

— Грызунков.

Я отпал. Верите или нет, но я просто закатился в диком хохоте — так, что слёзы брызнули из глаз, а живот свело судорогой. Я хватал ртом воздух, икал, вытирал слёзы рукавом — знал, что могут быть самые неблагоприятные для моего и без того настрадавшегося лица последствия, но сдержаться не смог. Гаврила с крысиной физиономией оказался Грызунковым. Да. Природа явно пошутила над этим типом. Причём с таким размахом, будто целый отдел юмористов неделю сочинял эту фамилию.

Гаврила продолжал стоять по стойке смирно, и его обуял ужас — такой всеобъемлющий, что, казалось, он вот-вот проступит испариной на его сером лице. Этого я уже никак понять не мог, и мой смех застрял у меня в горле. Что тут происходит? Мозг крутился, как белка в колесе, но ответа не находил. Вчера этот тип портил мне мою морду с явным удовольствием, а сейчас стоит и боится даже шумно дышать, будто не он тут начальник, а я.

Может, принял меня за товарища Сталина? Не за меня самого, естественно, а за того самого? Ну бред же. У меня отродясь усов не было. Или он реально сошёл с ума, постоянно торча в этом затхлом помещении? Может, воздух на него так воздействовал? Я решил аккуратно у него это уточнить.

Он ещё больше выпучил глаза — я не понимал, откуда они у него так лезут и сколько ещё их можно выпучить, будто внутри у него был какой-то невидимый насос. И мышиным голоском, дрожащим, как лист на ветру, промямлил:

— Товарищ Сталин, произошла чудовищная ошибка. Прошу простить меня.

— Погодите, Грызунков, — уже серьёзно спросил я. — Вы меня что, принимаете за вождя? С вами всё в порядке?

Его лицо из серого разом стало пурпурным. Лоб покрылся бисеринками пота, а глаза забегали, как мыши в клетке, где только что открыли дверцу.

— Никак нет, товарищ Сталин, — пролепетал он. — Но тут документ — Он замялся, глазами указывая на лежащую на столе бумагу. Ту самую, которую он читал.

Меня пробрала дрожь неизвестности, холодная и липкая, словно кто-то провёл по спине мокрым пальцем. Что в этом документе? Я сделал шаг к столу, чувствуя, как подошвы прилипают к полу, и замер. Неужели это всё подстроено? Сейчас я признаюсь, что я Сталин, скажу это вслух и меня тут же обвинят в покушении на вождя народов Я замялся.

Гаврило следил за мной, как будто я был по меньшей мере древним богом, сошедшим в разгар жреческого ритуала. Его поза не изменилась, но теперь в ней читалась не выправка, а отчаянный страх.

«Рискнуть или нет? — думал я, глядя на злосчастный лист бумаги, который теперь казался мне порталом в ад. — Что в нём написано?» А что, если повернуться и попытаться выйти через дверь? Нарушить их планы? А это идея.

Я быстро развернулся, сделал два стремительных шага к двери, потянул за ручку. Никто меня не останавливал, никто не орал «Лови шпиона!». Я приоткрыл дверь, выглянул в коридор.

Оттуда, где начиналась лестница, в мою сторону шёл Яков Петрович в сопровождении усатого типа и двух вчерашних бугаев. Яков Петрович что-то говорил усатому, тот кивал, а бугаи шли следом, как две горы мускулов.

Я моментально захлопнул дверь и повернулся к Грызункову. Гаврило стоял не шелохнувшись. Это был какой-то сюр, смысл которого я никак не мог понять.