Сладкая Пустота

Глава 2 Первый Глоток

Я просыпаюсь от того, что кто-то дышит мне в затылок.

Это не дыхание — это инвентаризация. Холодная воздушная струя скользит по шее, пересчитывая каждый волосок, каждый позвонок, каждую пору. Она не греет, а вымораживает — как если бы кто-то водил кубиком льда вдоль позвоночника, от самой копчика до основания черепа. Мурашки бегут не волной, а пунктиром — отрывисто, нервно, будто кожа пытается сбежать отдельно от тела. Я не открываю глаза сразу. Лежу, притворяясь спящей, и воздух в лёгких застревает, превращается в студень — его приходится проталкивать в горло маленькими глотками.

Сначала мне кажется, что это Андрей. Иногда он во сне переворачивается на мой бок и сопит в волосы — тёплый воздух, пахнущий вчерашним пивом и мятной жвачкой, он согревает кожу за ухом, оседает влагой на мочке. Я привыкла к этому звуку за два года. Знаю его, как знаешь скрип половиц в коридоре или дребезжание холодильника — фон, который замечаешь, только когда он исчезает. Но сейчас дыхание другое. Чужое. Оно бесшумное — не в смысле тихое, а в смысле отсутствующее. Как будто воздух проходит сквозь зубы, но сами зубы не размыкаются. Ровное, размеренное, как метроном, и такое же механическое.

И холодное. Очень холодное.

Я чувствую, как кожа на шее покрывается гусиной кожей, как волоски встают дыбом, пытаясь создать хоть какую-то изоляцию. Бесполезно — холод пробирается глубже, под кожу, в мышцы, в самые кости. Он не замораживает — он просачивается, как грунтовые воды в подвал заброшенного дома, медленно и неотвратимо.

Вспышка в зеркале. Серые глаза без зрачков. Слово «контракт». И это дыхание на затылке — напоминание, что вчерашнее не было сном.

Я открываю глаза.

Спальня залита серым утренним светом, который пробивается сквозь дешёвые жалюзи. Я их повесила два года назад, когда переехала сюда, и до сих пор не заменила — они дырявые, кое-где погнутые, с ржавыми пятнами от прошлогоднего дождя. Они пропускают полосы света, которые ложатся на пол, как тюремная решётка — чёрные линии на выцветшем ламинате, расчерчивающие комнату на зоны. Моя половина кровати попадает как раз в тень. Его половина — на свету. Символично, блядь. Даже архитектура спальни намекает на расстановку сил.

На тумбочке — телефон. Я тянусь к нему, пальцы дрожат — то ли от утренней слабости, то ли от того, что холод всё ещё сидит в позвоночнике. Экран загорается, и я вижу время: 10:47. Ноль уведомлений. Даже от спам-ботов, которые обычно присылают «ваша карта заблокирована» или «получите миллион». Ноль. Полный, абсолютный ноль. Я смотрю на пустой экран, и внутри ничего не происходит — и это самое страшное. Раньше я бы почувствовала укол разочарования, маленькую занозу в груди. Сейчас — ничего. Просто констатация факта: мне никто не написал. Это не хорошо и не плохо. Это как погода за окном — есть и есть.

Рядом с телефоном — бутылка воды, открытая, без крышки. Вода за ночь набрала пыль — на поверхности плавает серая плёнка, тонкая, как папиросная бумага. Я смотрю на неё и думаю: когда я перестала закрывать воду? Когда я перестала замечать пыль? Вчерашняя кружка с остатками чая — на дне коричневое кольцо, чаинки присохли к фарфору. И запах — слабый, кисловатый, как от мокрой заварки, забытой на сутки. Я чувствую его, и он не вызывает отвращения. Он вызывает только одну мысль: «надо бы помыть».

Андрей уже ушёл на работу. Его половина кровати пуста — простыня скомкана, подушка смята, одеяло отброшено к стене. На подушке остался один тёмный волос — короткий, жёсткий, он лежит на белой наволочке, как трещина на фарфоре. Я зачем-то смотрю на этот волос несколько секунд. Три секунды. Пять. Десять. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз я смотрела на его волосы с нежностью. Не помню. Видимо, тогда, когда мои эмоции ещё были моими.

На тумбочке с его стороны — записка. Клочок бумаги, вырванный из блокнота для покупок (я вижу край фразы «…молоко, хлеб, стиральный поро…»), сложенный пополам. Я протягиваю руку — движение медленное, как под водой. Разворачиваю. Почерк корявый, как у первоклассника: буквы пляшут, наклон меняется, «а» похожа на «о», а «д» — на недоделанную петлю.

«Ушёл рано, будить не стал. Купи себе еды. А».

Не «люблю». Не «целую». Не «пока». Даже не полное имя. Просто «А». Как будто буквы «ндрей» были слишком дорогим расходным материалом. Как будто дописать слово до конца — это обязательство, которое он не готов брать на себя даже на бумаге.

Внутри что-то ёкает. Но не сердце. Сердце молчит, как телефон без уведомлений. Это другое ощущение — оно похоже на память о боли. Как после удалённого зуба: десна зажила, рана затянулась, но язык всё равно ищет пустоту, тычет в неё, проверяет — точно ли там ничего нет? Да, точно. Там ничего нет.

Я комкаю записку. Бумага шуршит — звук резкий, как выстрел в тишине спальни. Кладу комок обратно на тумбочку. Потом думаю и накрываю его телефоном, чтобы не видеть.

— Ты спишь слишком долго, — говорит Лир.

Его голос звучит прямо в черепе, обходя барабанные перепонки. Такой низкий, вкрадчивый, он просачивается в мозг, минуя уши, как вода просачивается в трещину в бетоне — медленно, но неотвратимо. Он не вибрирует, не резонирует — он просто оказывается внутри, как будто был там всегда. Вибрация идёт не по воздуху, а по костям — от челюсти к вискам, от висков к темени.

— Восемь часов, — продолжает он. — Я мог бы питаться твоими снами, но они пустые. Как и ты. Твоё подсознание — это белая комната без мебели. Даже страха нет. Даже тревоги. Ты спишь, как спит камень.

Я поворачиваю голову.

Лир стоит в углу комнаты — там, где сходятся две стены и комод с отваливающейся ручкой. Сегодня он более плотный, чем вчера. Не прозрачный призрак, не дымка на периферии зрения — а почти материальный. Он похож на дым, который решил задержаться, свернуться в человеческую форму и остаться. Контуры его тела чёткие, но не резкие — как если бы кто-то нарисовал человека углём на серой бумаге, а потом провёл ладонью, смазав линии. Он колышется — не от сквозняка, а сам по себе, в такт какому-то внутреннему ритму. Как медуза под водой.

На нём серый костюм — пиджак и брюки, — которого вчера не было. Ткань выглядит дорогой, матовой, без блеска, но она не совсем ткань — она струится, как жидкий металл, переливается оттенками от асфальтового до серебристого. Белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, обнажая ключицы — идеальные, геометрически безупречные, такие бывают у моделей на обложках или у людей, которые никогда не ели фастфуд. Или у тех, кто не является людьми. Лицо всё такое же слишком симметричное, слишком красивое, чтобы быть настоящим — оно раздражает своей правильностью, вызывает желание найти изъян. Изъяна нет. Глаза — без зрачков, сплошная серая дымка, клубящаяся, как туман над болотом. Но я чувствую, что он смотрит именно на меня, а не сквозь. Точнее, сквозь — но на меня. И то, и другое одновременно.

— Контракт не предполагает совместного сна, — говорю я. Голос хриплый, непроснувшийся, слова царапают горло, как наждачка. Я сажусь, натягивая одеяло до подбородка, хотя под ним я в старой футболке и трусах. Стесняться вроде некого, но присутствие Лира делает наготу неловкой — не сексуально неловкой, а анатомически. Как будто ты голая не перед любовником, а перед врачом, который смотрит не на тело, а сквозь него, на рентгеновский снимок твоих внутренностей. — Могла бы поспать одна.

Волосы спутались — я чувствую их пальцами, жёсткие колтуны на затылке, которые потом будет больно расчёсывать. На щеке след от подушки — глубокая красная полоса, как шрам, ещё тёплая на ощупь. Во рту сухость — язык прилипает к нёбу, а слюна горькая, с привкусом вчерашнего энергетика и чего-то металлического. Железо. Как кровь. Но крови нет — это просто обезвоживание.

— Ты подписалась на моё постоянное присутствие, — отвечает он. Не двигается с места, но дистанция между нами сокращается. Не физически — он всё так же в углу, у комода, в трёх метрах от кровати. Но тактильно. Я чувствую его ближе, чем допустимо для незнакомца: его холод, его внимание, его голод. Это как стоять у открытой морозильной камеры — ты не касаешься льда, но воздух вокруг тебя становится другим. — Я не буду трогать тебя без спроса. Но я буду здесь. Всегда. Это главное условие. Не «часто», не «когда ты позовёшь». Всегда — двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, каждую секунду твоей жизни.

— И ты будешь смотреть, как я сплю?

— И как ты ешь. — Он делает паузу, и воздух в комнате становится плотнее, как перед грозой. — И как ты моешься. И как ты испражняешься. И как ты — ещё одна пауза, в его голосе появляется лёгкая усмешка, невесомая, как паутина, — скучаешь. Это моя работа. Наблюдать. Ждать. Впитывать.

Я отбрасываю одеяло и встаю. Босые ноги касаются ламината — он холодный, как кожа Лира, и на секунду мне кажется, что пол тоже стал частью его присутствия. Я натягиваю халат — старый, махровый, с выцветшими розами, купленный в «Пятёрочке» три года назад на распродаже за четыреста рублей. Он когда-то был розовым, а теперь — цвета грязного неба, серовато-бежевый, с застиранными пятнами под мышками. Левая пола короче правой — села после стирки при слишком высокой температуре. Лир смотрит на халат с лёгким отвращением, которое он даже не пытается скрыть. Его серые глаза сужаются, дымка в них темнеет.

Я чувствую, что он мог бы сказать что-то уничижительное. «Ты достойна лучшего» или «в этом ты похожа на старуху». Или «твой вкус в одежде так же мёртв, как твои эмоции». Но он молчит. Видимо, решил, что такие комментарии — лишнее. Или экономит силы. Или просто не считает меня достаточно интересной, чтобы тратить на меня слова.

— Что ты хочешь? — спрашиваю я, идя на кухню. Дверь в коридор скрипит — звук высокий, противный, режущий ухо. Я давно собиралась смазать петли, но всё руки не доходили. Теперь этот скрип будет сопровождать каждое моё движение по квартире, как напоминание о том, что я ничего не довожу до конца. — Ты получил контракт. Ты можешь питаться моими эмоциями. Зачем ещё что-то? Зачем эти советы, тренировки, забота о том, что я ем?

— Чтобы ты не умерла в ближайшую неделю, — отвечает он спокойно, следуя за мной. Он не идёт — скользит. Его ноги не касаются пола, но я слышу лёгкий шорох, как будто по линолеуму волокут шёлк. Или как будто змея ползёт по сухой траве — шелест чешуи о землю. — Ты понятия не имеешь, как работает твоя сила. Ты даже не понимаешь, что это такое. Ты можешь случайно взорвать квартиру — просто потому что чихнула не в ту сторону. Или выжечь себе мозги — сила пойдёт по нейронам, как огонь по бикфордову шнуру, и через три секунды ты станешь овощем. Или призвать ещё одно Эхо, которое не будет таким дружелюбным, как я.

Я оборачиваюсь на пороге кухни. Ручка двери холодит ладонь — металлическая, облезлая, с пятнами ржавчины у основания.

— Ты дружелюбный?

Он наклоняет голову. Движение неестественно плавное, будто у него нет шейных позвонков — или они смазаны машинным маслом. Угол наклона слишком острый для человека.

— Я не вру, Алина. Это уже много. Человек, который не врёт, в вашем мире стоит дороже золота. Вы врёте всем — себе, друг другу, своим отражениям в зеркале. Вы строите жизнь на лжи, как дом на песке, и удивляетесь, когда он рушится. А я не человек. Мне незачем врать. Это не делает меня хорошим — это делает меня опасным. Но, по крайней мере, предсказуемым.

Он замолкает, и я чувствую, как тишина в коридоре сгущается. Она становится вязкой, как кисель. В ней тонут звуки — шум холодильника из кухни, капли воды из ванной, мой собственный пульс в ушах.

— Я не человек, — повторяет он тише, и его голос теперь не в голове, а в воздухе — колеблет барабанные перепонки, как нормальный звук. — Я не друг, не тренер, не наставник, не любовник и не враг. Я — функция. Я делаю свою работу. Моя работа — питаться твоими эмоциями. Но чтобы эмоции были, ты должна быть жива, здорова и в здравом уме. Поэтому я буду заботиться о тебе, как фермер заботится о скотине. Не из любви, а из практичности.

Я открываю холодильник.

Жёлтый свет изнутри выхватывает полупустые полки — тусклый, мерцающий (лампочка старая, скоро перегорит). Внутри пахнет смесью всего сразу: лёгкая гниль от забытого овоща в ящике, кисломолочный дух от открытого пакета кефира, химический ароматизатор энергетика, пролитого на полку и засохшего липкой лужей. Этот запах — как обонятельная биография моей жизни за последнюю неделю. Беспорядочная. Запущенная. С проблесками чего-то съедобного.

Я провожу инвентаризацию глазами: банка томатной пасты (открыта неделю назад, сверху плёнка плесени — белая, пушистая, с зелёными точками), три банки энергетика «Взлёт» (синие, с алюминиевыми боками, запотевшими от холода), плавленый сырок в индивидуальной упаковке (я беру его в руки, переворачиваю — срок годности истёк месяц назад, но фольга не вздута, значит, съедобно), вчерашний рамён Андрея в пластиковом контейнере (бульон застыл в желе, лапша разбухла, превратилась в клейкую массу), половинка лимона на блюдце (кожура высохла, превратилась в пергамент, мякоть сморщилась). И всё. Ни яиц. Ни хлеба. Ни масла. Ни сыра нормального. Ни колбасы. Пустота, расфасованная по полкам.

Я достаю банку «Взлёта». Открываю. Шипение вырывается наружу — резкое, как змеиное шипение. Пузыри поднимаются к горлышку, лопаются, оставляя на алюминиевом ободке микроскопические брызги. Жидкость пахнет сахаром, таурином и чем-то химическим, что должно напоминать грейпфрут, но напоминает средство для мытья унитазов — такой же резкий, синтетический, бьющий в нос. Я делаю глоток. Горло обжигает углекислотой — колючие пузыри проходят по пищеводу, как наждачка. Вкуса нет — только сладкая горечь на корне языка.

Лир смотрит на банку с таким видом, будто я пью собственную мочу. Его серые глаза сужаются — дымка в них уплотняется, становится почти чёрной. Уголки губ опускаются на миллиметр — для человека это было бы незаметно, но для его симметричного лица это как крик.

— Тебе нужно есть, — говорит он. Голос ровный, но в нём появляется новый слой — что-то похожее на сталь под шёлком. — Нормальную еду. Белок. Жиры. Углеводы — сложные, не эта химическая отрава. Твоё тело — это аккумулятор. Ты не видишь связи, потому что ты человек, но сила требует ресурсов. Она не берётся из ниоткуда. Если ты будешь голодать и пить это, — он кивает на банку, и его голос сочится презрением, — она будет брать энергию из твоих мышц и костей. Из твоего сердца. Из твоего мозга. Через месяц ты станешь инвалидом. Ещё через месяц — трупом.

— А ты заботливый, — говорю я. Слова выходят с сарказмом, но сарказм пустой — я не чувствую веселья от своей шутки, просто знаю, что в этом месте надо сказать что-то едкое.

— Я эгоистичный. — Он подходит ближе. Не скользит, а именно подходит — его ноги делают движение, напоминающее шаг, хотя и не касаются пола. Расстояние между нами сокращается до полуметра. Я чувствую холод, исходящий от его тела — он не обжигает, а обволакивает, как туман. — Если ты сломаешься, я останусь без источника. А искать нового носителя — муторно. Это занимает десятилетия. Нужно найти Пробуждённого с подходящим резонансом, подписать контракт, ждать, пока эмоциональное поле созреет. Ты — моя инвестиция. Долгосрочная. И я не позволяю инвестициям дохнуть от голода, потому что носитель слишком ленив, чтобы приготовить яичницу.

Я допиваю энергетик залпом. Желудок сжимается — сначала от холода напитка, потом от кислоты, которая поднимается к горлу. Я зажмуриваюсь на секунду, делаю вдох. Воздух на кухне спёртый, пахнет пылью и старым жиром — вытяжка не работает уже полгода. Внутри — то самое покалывание. Сиреневое электричество на кончиках пальцев. Слабое, едва заметное, как статический разряд после того, как снимешь шерстяной свитер.

Я подношу руки к глазам. В тусклом свете кухонной лампочки (шестьдесят ватт, свисает с потолка на кривом шнуре, без плафона) свечение почти незаметно. Но если прищуриться — оно есть. Слабое, как светодиод на зарядке телефона в тёмной комнате. Фиолетовые искры пробегают от ногтей к костяшкам и обратно, оставляя после себя тёплый след.

— Сегодня ты попробуешь силу на ком-то постороннем, — говорит Лир. Он садится на кухонный стул, но его тело не касается поверхности — зависает в двух сантиметрах от пластика. Стул старый, с потрескавшимся сиденьем (из трещин выглядывает жёлтый поролон), купленный вместе с кухонным гарнитуром ещё до меня. Лир парит над ним, как будто даже пластик ему противен. Как будто материальный мир — это грязь, в которую он не хочет марать свой безупречный костюм. — Не на своём парне, не на подруге, если у тебя они есть. На случайном человеке. На том, кого ты видишь в первый и последний раз. Чтобы понять границы. Свои и мои.

— А если я его убью?

— Не убьёшь, если будешь слушать меня. — Он складывает руки на груди. Движение отточенное, как у актёра на сцене. — Я буду твоим инструктором. Думай обо мне как о GPS. Только GPS не врёт, не пытается тебя съесть и не получает удовольствия от того, что ты сворачиваешь не туда. А я, возможно, пытаюсь тебя съесть. Но медленно. Очень медленно.

Я смотрю на него. Пытаюсь прочитать — есть ли в его словах угроза, или это просто игра. Но его лицо — непроницаемая маска. Слишком симметричное. Слишком правильное. В этом мире, где у меня нет эмоций, я хотя бы могла надеяться, что буду чувствовать чужие. Но Лир — как зеркало: отражает только то, что хочет показать. И сейчас он показывает спокойствие. Холодное, как айсберг.

— Ладно, — говорю я. — Тренировка. Только дай мне умыться.

Он кивает — едва заметно, одним движением подбородка.

2

Я стою перед зеркалом в ванной.

Тем самым зеркалом, из которого вчера на меня смотрели сотни глаз. Сейчас оно обычное — дешёвое, в пластиковой раме, с пятном от зубной пасты в левом углу (засохшая белая капля, которую я не смыла неделю назад) и трещиной в верхнем правом углу (появилась, когда я бросила в Андрея расчёской — он ушёл от удара, расчёска попала в зеркало). Я включаю свет — лампочка над раковиной загорается не сразу, моргает, гудит. Я смотрю на своё отражение.

Оно изменилось.

Не сильно — не так, чтобы случайный прохожий на улице заметил. Но я замечаю. Я знаю это лицо двадцать два года — каждую пору, каждый шрам, каждый изъян. И сейчас оно другое. Кожа стала ровнее — исчезли мелкие прыщики на подбородке, которые появлялись перед каждыми месячными. Текстура лица изменилась — как будто кто-то наложил фильтр, сглаживающий неровности. Глаза — ярче, синева стала глубже, насыщеннее, как будто кто-то увеличил saturation в фотошопе. Они больше не блёклые. Они светятся — слабо, едва заметно, но светятся. Губы — припухлые, более чётко очерченные, как после укуса. Я провожу по ним пальцем — они теплее, чем обычно, и мягче. Кожа на губах гладкая, без трещин — хотя ещё вчера я кусала их до крови.

И под глазами — тени. Не синяки от недосыпа (хотя я спала нормально, восемь часов). Другие тени. Серые, мерцающие, как дымка из зеркала. Они не портят лицо — они делают его опасным. Делают меня похожей на человека, который видел что-то, чего не должен был видеть. На человека, который перешёл черту и не заметил.