До Реми: Спящая Искра

Глава 24

Сколько времени позади? Прошли часы или секунды, прежде чем неведомая сила вытолкнула сознание Полин из темного небытия? Девушка не понимала. Она попробовала открыть глаза, но веки не поддались, будто некий шутник их запечатал сургучом, словно почтовый конверт. Затем Полин попыталась подняться, поскольку неизрасходованная за день энергия, запертая внутри ее тела, искала выход. Но так и не смогла пошевелить хотя бы мизинцем. В этот момент девушка испытала панический страх, от которого захотелось кричать. Но и это ей сделать не удалось. Из горла вырвался лишь слабый стон.

— Тише, тише… — послышался совсем рядом низкий голос. — Тебе понравится.

Мужчина еще что-то говорил, но его слова терялись в шелесте ткани, от которой он себя освобождал… Тонули, словно в водах океана. А может, это и был шум волн? А на дно уходила она сама, Полин? Или Элиза из знаменитого балета? Или Полин, которая была Элизой?

Холодные колючие своды сомкнулись над головой, и девушка медленно, но неотвратимо начала опускаться в мрачную бездну. Полин пыталась звать на помощь, но вода не давала звуку вырваться на поверхность. Более того — заполняла рот и стремилась в легкие. Больно. До кого она пыталась докричаться, так мучаясь? До пирата-душегуба? Того самого, с длинными смолистыми волосами, спутанной бородой и обветренным лицом? Или до кого-то другого?

Лик злодея в ее воображении снова начал меняться, становясь моложе. Волосы укоротились и обрели жемчужный оттенок. Карие глаза превратились в серые. Взгляд из злорадного перешел в просто злой, волчий… Ох, катился бы ты к демонам, Реми де Бомон! Не видишь — уже иду ко дну? Дай хоть утонуть без твоего ненавидящего взора!

И Полин снова очутилась среди бескрайней синевы, которая сдерживала любое ее движение. А над водой — голос… Или голоса? Что они твердят? Слов не разобрать… Кажется, спорят… А она тем временем безуспешно пытается глотнуть воздуха, но хватает лишь воду.

Через несколько мгновений девушка вдруг обнаружила, что на глубине она больше не одна. Полин по-прежнему не видела никого. Но под закрытыми веками стало еще темнее — кто-то накрывал ее своей тенью. И сквозь толщу воды к ней потянулись руки. Чтобы утопить окончательно? Или вытащить? Она не понимала.

Прикосновение к шее было таким обжигающим и таким плотным, что балерина дернулась бы, если бы могла двигаться. Контакт кожа к коже вернул ее в реальность. Девушка больше не уходила на морскую глубину, а, к своему собственному ужасу, лежала на чужой кровати. И чьи-то руки теперь мягко освобождали ее от одежды.

В этих движениях не было грубой силы штурмующего крепость завоевателя. Мужчина действовал с обескураживающей, почти благоговейной осторожностью, словно держал в руках бьющуюся крыльями бабочку и старался не навредить. На лоб Полин опустилась прохладная шелковистая ткань — кто-то бережно стер капли холодного пота с ее лба и висков. А потом рука убрала прилипшие к щекам пряди. Мужчина тяжело дышал, и в его дыхании Полин, которая была зажата в тисках неведомого яда, уловила приятный, пьянящий аромат. Так пахнет грозовой воздух у моря. Дикая, штормовая свежесть, от которой кружилась голова.

Чужие пальцы скользнули ниже, к воротнику. Судя по едва уловимым касаниям в зоне ключиц, сейчас развязывали платок. Тот самый — розовый, от родителей. Одна рука приподняла Полин, приобняв за плечи, а другая осторожно потянула за один из концов платка, чтобы высвободить нежный шелк. Полин почувствовала, как мужская грудь на мгновение прижалась к ее плечу — сквозь тонкую ткань блузы она ощутила рваный стук его сердца. Он бережно опустил ее обратно на подушки, стараясь не потревожить. Потом настал черед пуговицы на воротничке…

Осознание, что вот-вот случится нечто неправильное и непоправимое, ударило по голове набатом, и Полин опять попыталась закричать. И опять лишь жалобно простонала. На щеку легла теплая ладонь и мягко огладила ее, баюкая, словно успокаивая испуганного ребенка. Затем обладатель коснулся большим пальцем нижней губы девушки, слегка оттягивая ее вниз, и замер на долю секунды.

— Проклятье, — выругался он вдруг и отдернул руку, словно ошпаренный. После чего спешно, уже не проявляя никакой галантности, расстегнул еще две пуговицы, провел ладонями над грудью, отодвигая края блузы, и… отпрянул.

Полин сделала глубокий шумный вдох и только теперь поняла, насколько сильно, оказывается, было сдавлено горло воротником из-за ее лежачего положения. Отдышавшись, девушка провалилась в сон без сновидений.

— Надо же, наконец-то очнулась! — раздался женский голос где-то поблизости, когда тело и разум Полин окончательно освободились от пут неведомого компонента графского чая. Девушка с трудом оторвала тяжелую голову от подушки и огляделась: она пребывала отнюдь не в тех роскошных покоях, в которых лишилась сознания. Кто-то перенес ее в эту небольшую каморку, служившую, по всей видимости, спальней прислуги. Одна из скошенных стен свидетельствовала о том, что находилось помещение под самой крышей. А на противоположной стороне в ряд стояли две узкие кровати, на одной из которых и лежала Полин. На другой же сидела недовольная худая женщина в платье горничной и держала в руках шитье.

— Ну, чего глазами хлопаешь? — не очень-то приветливо ответила на ее взгляд женщина. — Сперва кутят напропалую, развлекаются с мужчинами, а потом выхаживай их днями и ночами!

Слова женщины бросили балерину в дрожь. В памяти всплыли фрагменты прошлого, в котором кто-то развязывал на ней платок и приступал к пуговицам. «Развлекаются с мужчинами? Граф сделал со мной… это? О Мирр, это же конец! Всему конец!» Девушка снова окинула взглядом комнату и заметила свою одежду на стуле у шкафа — вещи были сложены аккуратной стопочкой, а на полу стояли ее туфли. Стараясь скрыть свой ужас, Полин прохрипела:

— Сколько времени я спала?

— Да почти двое суток! — воскликнула горничная с досадой в голосе.

— Вот же демон! — выругалась балерина и подорвалась с постели, откидывая в сторону одеяло и подмечая на себе незнакомую сорочку. Но как только девушка поднялась, ее голова закружилась, превращая комнату в карусель. Полин повело в сторону, и она чудом успела опереться ладонями о стоящую рядом с кроватью тумбочку.

— Ох, как вы мне все дороги! — проворчала женщина и подошла к гостье. Не очень-то бережно схватив ту за талию, помогла ей вернуться обратно в кровать. — Вот. Ты просто ослабла от голода. Обожди немного, я скоро вернусь.

И прислуга вышла из каморки. Как только дверь за ней закрылась, раздался звук поворачиваемого в замке ключа. Ее заперли? Зачем? Балерина снова попыталась подняться, но уже без резких движений. Ноги были ватными, но, к счастью, удержать ее смогли. Полин медленно прошаркала к умывальному гарнитуру, чтобы обдать лицо холодной водой, а потом направилась к своим вещам и принялась одеваться, с трудом сохраняя равновесие.

Когда девушка застегивала уже юбку, снова послышался звук замка. Но горничная не показывалась еще пару мгновений. Когда женщина все же возникла на пороге, стала очевидна причина задержки: сперва она отставила куда-то поднос, чтобы освободить руки и повозиться с ключами, а потом, после отпирания двери, подхватила его снова.

— Ишь, прыткая какая! Оделась уже! А я вот тебе бульон принесла, горяченький, — сообщила неизвестная.

— Скажите, пожалуйста… — обратилась к ней Полин, игнорируя подношение. — У меня еще был платок на шею. Розовый, но расшитый серебряной нитью. Где он?

— Не видала я никакого платка! — отрезала женщина.

— Но он мне очень дорог… — подняла девушка глаза, полные мольбы.

— Говорю: не видала я! — разозлилась горничная. — Ишь, принцесса какая! Платочек ей подавай! Да тебя сюда принесли в таком виде, что даже уличная девка пристыдила бы!

Полин побледнела. «В каком таком виде?.. Ах, лучше и не знать. Все равно мне конец! Честь растоптана. Вот выберусь только отсюда — и удавлюсь!»

— А кто… принес меня? — тихо спросила девушка.

— Садись и ешь! — рявкнула незнакомка, оставив поднос на тумбочке у кровати. А потом снова принялась за шитье, всем видом давая понять, что объясняться ни перед кем не будет.

— Я не голодна, спасибо, — отказалась Полин. — Не могли бы вы проводить меня к выходу?

— Проводить ее, вот еще! — покачала головой женщина. А потом развернулась к балерине и, глядя ей в глаза, отчеканила: — Послушай меня, принцесса. Я не обязана перед тобой отчитываться, но ладно уж, расскажу. Велено, чтобы ты не высовывала носа из комнаты, пока не уедет герцог. В котором часу он изволит это сделать, я не знаю, но отбудет он точно сегодня. А потом велено тебя доставить.

— Куда? — спросила Полин, уже догадываясь, каким будет ответ.

— Не куда, а к кому! — поправила ее прислуга. — К молодому хозяину, маркизу де Бомону!

Глава 25

Прошло три мучительных часа, прежде чем безымянная женщина заявила: «Пора». За это время тюремщица Полин несколько раз отлучалась ненадолго, не забыв при этом запереть дверь каморки на ключ. Когда же она возвращалась, то неизменно бросала на несчастную балерину укоряющий взгляд исподлобья и молча принималась за рукоделие. Общаться она явно не желала.

Впрочем, Полин тоже было не до разговоров. Оставаясь невозмутимой внешне, она сходила с ума от удушающей смеси страха и стыда. Стоило танцовщице мысленно нарисовать встречу с де Бомоном-младшим, который явно собирался предъявить ей за предосудительное рандеву с графом Дебюсси и, судя по всему, не без оснований, как у девушки стыло в жилах.

Мысли метались в голове испуганными птицами, бьющимися крыльями о глухие стены: попробовать оправдаться? Свалить все на Марго? Соврать? Гордо промолчать? Но разве перед этим чудовищем у нее есть хоть один шанс сохранить лицо? Каждое воспоминание о его тяжелом волчьем взгляде заставляло сердце сжиматься, а пальцы — судорожно впиваться в ткань юбки. Она чувствовала себя загнанным кроликом — у нее отобрали даже право на честное имя. Ох, если бы можно было избежать встречи с маркизом! Она бы рванула из этого дома без оглядки куда-нибудь в лес. А потом отыскала бы подходящий сук, оторвала бы продолговатый лоскут от подъюбника и… поминай как звали.

Полин представила эту зловещую картину, и поверх тут же на нее наложились образы улыбающихся родителей. Они смотрели, а глаза их лучились любовью. И она поняла, что не смогла бы… Не смогла бы навсегда стереть улыбки с любимых лиц. Не смогла бы поселить в сердцах отца и матери бесконечную боль… А как они были рады узнать, что дочь попала в Королевский Театр! Как гордились они ею! О нет, не будет никакого лоскута от подъюбника, никакого моста над столичной рекой, никакого ножичка из театральной мастерской! Но, Мирр, как пережить этот унизительный фрагмент судьбы? Как принять свое бесчестие? Как не искать в глазах окружающих отражение своего стыда?

«Пойдем», — позвала горничная, и Полин наконец смогла покинуть уже ставшую ненавистной комнату под крышей. Но когда девушка спускалась по лестницам, а потом шагала по едва освещенному коридору, у нее подкашивались ноги. А сердце грохотало так, что казалось, этот набат слышно по всему дому.

Наконец путешественницы оказались в малой гостиной, где еще недавно Полин и ее товарок встречал герцог. Только теперь помещение было погружено в полумрак и холод. Больше здесь не наблюдалось ничего, что свидетельствовало бы о недавнем приеме. Девушка машинально повернула голову в сторону окна, у которого накануне стоял Реми. Сейчас там было пусто. Никого не было и на диване, где прежде сидела Марго.

— Спасибо, Мари. Можешь быть свободна, — раздалось вдруг позади них, и Полин испуганно вздрогнула. А потом последовала примеру горничной — тоже обернулась. В дверях стоял маркиз де Бомон собственной персоной. Одет молодой мужчина был в черный плащ, а через его левую руку было перекинуто нечто из плотной шерстяной ткани. Ее пальто!

Что-то определенно было не так… Куда-то делись и горделивый вид маркиза, и надменность взора. Под глазами — темные круги. И даже с аристократической выправкой произошло нечто неладное: Реми слегка горбился. Внезапно он качнулся, и если бы вовремя не оперся правой рукой о дверной косяк, то явно оказался бы на полу. О Мирр, да он же еле стоит на ногах! Что с ним?

Балерина озадаченно посмотрела на спутницу. Та в ее красноречивом взгляде не нуждалась, поскольку уже сама отметила незавидное состояние молодого мужчины. Она запричитала:

— Молодой хозяин, да что же вы себя не бережете-то…

Реми не повел и бровью.

— Можешь быть свободна, — бесцветным голосом повторил он и освободил проход, повернувшись боком.

Прислуга обреченно покачала головой. Спорить она не стала — с нарочито мученическим выражением лица вышла в коридор.

— И да, рассчитываю, что ты будешь держать язык за зубами. Хотя бы в этот раз, — молвил Реми

— Клянусь, молодой господин! Рот — замок, — бросила горничная у двери и в знак доказательства провела вдоль рта тремя пальцами — сложенными так, будто она захватила щепотку сыпучего продукта. Но ее пантомима была напрасной, поскольку маркиз даже не обернулся.

Как только шаги горничной поглотила тишина коридора, Реми оторвался от дверного косяка и прошел вглубь малой гостиной. Молодой человек явно пытался скрыть, что каждое движение дается ему с трудом, но у него это получалось плохо. Полин взглядом он не удостоил.

— Одевайся! — потребовал маркиз, бросая женское пальто на диван. Он хотел сделать это небрежно, но получилось даже жалко — мужчина сморщился от какой-то боли. Но избавившись от своей ноши, Реми брезгливо встряхнул руками и скрестил их на груди, давая понять, что возражений он не потерпит.

Девушка не желала подчиняться этому надменному аристократу, неоднократно оскорбившему ее, но его болезненный вид настолько сбивал с толку, что она противиться не стала. Наклонилась за пальто и торопливо в него облачилась.

— Ступай за мной! — потребовал молодой мужчина, не дожидаясь, пока балерина дрожащими руками застегнет пуговицы.

И снова Полин подавила в себе желание заартачиться. Конечно, гордость вопила во всю глотку, требуя послать обидчика к демонам. Но здравый смысл взял верх. «Ну откажусь я подчиниться, а дальше что? Встану тут столбом и буду стоять? Я ведь даже без помощи не найду выход из этого поместья, будь оно неладно! К тому же, о чести поздно заботиться…» — с горечью подумала девушка.

И она кротко засеменила за аристократом, который двинулся в ту часть дома, где она не бывала. Стало страшно. А вдруг он собирается как-то ей навредить?

Но разве может приключиться с ней что-то еще хуже того, что уже произошло? Но что именно произошло? Кто скажет? Что с ней сделали в вечер приема? Она в который раз прислушалась к ощущениям и снова не отметила ничего, что могло говорить бы о неком телесном взаимодействии с графом. А может, так и должно быть?

Реми остановился у невзрачной двери, которая, судя по всему, служила черным входом. Дернул за ручку, и лицо девушки обдало прохладой, нет, холодом осеннего вечера. Но это было даже приятно. Полин с жадностью вдохнула свежий воздух, зажмурившись. В голове чуть прояснилось. Де Бомон-младший тем временем уже шагнул за порог, и балерина, опомнившись, поспешила следом на небольшое крыльцо. У подножия узкой лестницы она увидела запряженный экипаж. Но кучер пока не занял свое законное место. Он возился с лошадьми, проверяя их амуницию.

Маркиз спускался впереди, как вдруг он замедлился, пошатываясь. Начал оседать. Полин сломя голову бросилась по ступеням вниз к аристократу и, оказавшись рядом, обхватила его торс руками, не давая упасть. В нос ударил запах горького миндаля, смешанный с ароматом табака. О Мирр, какой же он холодный! Будто под гладкой тканью плаща была не живая плоть, а мраморная скульптура. Но в ладонь, которая оказалась аккурат в районе груди Реми, тяжело ударяло сердце. Эта редкая пульсация говорила о том, что перед ней все еще человек.

Балерина замерла, боясь шевельнуться. С одной стороны, она опасалась, что стоит ей ослабить хватку, и молодой мужчина рухнет на каменные ступени, с другой — ей было до невозможного, до дрожи в коленях страшно запрокинуть голову и взглянуть в его лицо, чтобы понять, насколько все плохо.

Вдруг Реми рвано, с трудом выдохнул. Его плечи опустились, будто он наконец позволил себе сдаться. Полин не успела опомниться, как прохладная, широкая ладонь маркиза поднялась и легла поперек ее собственной.

Это движение было почти неосознанным, инстинктивным — так утопающий хватается за последнюю соломинку. Реми не только накрыл ее ладонь своей, но и бескомпроссно прижал к мужской груди. Это было так интимно, так доверительно, словно он посвящал девушку в свою уязвимость. На мгновение Полин показалось, что через этот жест, через контакт кожа к коже, в него из нее перетекает избыток тепла, одаряя измученное тело бурлящей энергией…

Волна колючего, обжигающего жара обдала лицо балерины. Ей бы отпрянуть, выдернуть руку, закричать, что он не имеет права к ней прикасаться… Но ее пальцы под его напором лишь послушно вжались в ткань плаща — прямо туда, где под ребрами стала чуть громче и чаще биться его жизнь. И провинциальная девушка, которая не была искушена романтическими порывами мужчин, зажмурилась. Чтобы не видеть этого крыльца, этой кареты, этого кучера, который сперва рванул на помощь хозяину, а теперь застыл у подножия лестницы, наблюдая за парочкой с озадаченным видом.

Полин почувствовала, как под ее ладонью грудная клетка маркиза судорожно поднялась, после чего он медленно, словно принимая поражение, склонил голову и прижался губами к ее макушке. Девушка судорожно вздохнула. Ей захотелось обнять его крепче в ответ. Защитить…

Вдруг Реми резко вздрогнул, словно его поразила молния. Мышцы молодого мужчины снова окаменели, и в следующее мгновение он грубо сжал руку Полин и с пренебрежением сбросил с себя, отталкивая девушку.

— Не смей! — выплюнул он. Голос маркиза был хриплым. — Не смей приближаться ко мне!

Он тяжело дышал и смотрел на нее с такой яростью, будто Полин совершила самый гнусный поступок в своей жизни. А она стояла перед ним и прижимала к груди собственную ладонь, которую все еще покалывало от его прикосновения. Щеки полыхнули румянцем от стыда. В глазах отразилось непонимание. Только что он сам, почти умоляюще, прижимал ее к себе, а теперь смотрел так, словно она была пылью под его сапогами. «Должно быть, он вспомнил, какая я грязная… Теперь. Я оправдала его слова о чужой постели…» — с горечью подумала девушка.

— В карету! — процедил де Бомон сквозь зубы, отворачиваясь и подавая знак кучеру. Выправка вернулась к нему, да и выглядеть маркиз стал здоровее и бодрее.

Полин, потупив взор от неловкости, последовала за ним к экипажу. Никто не стал подавать руку, чтобы помочь ей сладить с узкой железной подножкой. Одной рукой она попыталась приподнять тяжелый подол пальто, а другой схватилась за косяк, становясь на металл. Карета слегка накренилась, и балерина пошатнулась. Она могла бы свалиться на землю, но в последний момент удержала равновесие, юркнула внутрь и уселась на скамью у самой дверцы, кусая от досады губу. «А может, мне все показалось? Он просто принял помощь в минуту отчаяния, а я нафантазировала близость?» — спрашивала себя Полин.

В следующий миг девушке пришлось в спешке отодвинуться на другой край сиденья, потому что Реми ловко преодолел подножку и очутился в салоне.

— Трогай! — скомандовал он кучеру, присаживаясь, и тот с силой опустил вожжи.

Тяжелый экипаж рванул с места так неистово, что Полин отбросило на жесткую спинку. Колеса бешено загрохотали, и карета на полной скорости полетела прочь от злосчастного поместья, унося их в сырую осеннюю мглу.

Глава 26

Находиться в замкнутом пространстве кареты вместе с маркизом Полин было невыносимо. Особенно с оглядкой на то, как прижималась она к нему накануне на лестнице у черного входа в поместье. О Мирр, как же мучительно вспоминать об этом объятии! Он же отпрянул от нее как от прокаженной! Нет, как от запачканной! Ведь она теперь грязная…

Стук лошадиных копыт о булыжную мостовую столицы звучал приятной монотонной музыкой, которая, к большому облегчению Полин, скрывала от слуха аристократа панические удары ее сердца. Казалось, их путешествие длилось вечность, хотя за окном царила все та же вечерняя густая мгла. Внутри кареты пахло табаком, кожей и удушающим ароматом горького миндаля, который исходил от маркиза.

Реми сидел неподвижно, откинув голову на бархатное сиденье и упрямо вглядываясь в проплывающие за стеклом пейзажи: сперва пасторальные, потом городские. За все время поездки он ни разу не посмотрел в сторону спутницы. Впрочем, Полин тоже опасалась поворачиваться к аристократу. Лишь изредка она боковым зрением улавливала силуэт де Бомона. Его профиль в полумраке казался высеченным из белого мрамора.

Маркиз дышал ровно. Силы явно возвращались к нему — плечи расправились, а взгляд тяжелел и становился острее. В его глазах не было ничего, кроме привычной злобы. Но несмотря на это, он сопровождал девушку к Королевскому Балету — именно так она растолковала его намерения, когда увидела, что они въехали в Валанж.

— Скажи…те, почему вы мне помогаете? — задала Полин вопрос, который не давал ей покоя. Поднять на Реми голову она так и не решилась: пристально изучала свои руки, теребящие пуговицу пальто.

Глаза аристократа блеснули в свете уличного фонаря — одного из тех, что изредка тревожили темноту кареты.

— Я тебе не помогаю, — холодно ответил он и снова отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Полин сжалась. В голове пронеслось: «Конечно, он помогает не мне. А отцу — тот же обещал доставить нас туда и обратно. Кто же знал, что я просплю два дня… О Мирр, я же противна Реми! Он знает, что я была наедине с Дебюсси…»

Воспоминания о душной спальне, о чае с привкусом полыни и о руках, которые снимали с нее одежду, вызывали тошноту. Девушка была уверена, что осквернена, уничтожена, и ничего хорошего ее больше не ждет.

Внезапно карету дернуло. Колеса со скрежетом затормозили, из-за чего Полин подалась вперед. Где-то вдалеке послышался звон разбиваемого стекла, после чего последовали нетрезвая мужская брань и вульгарный женский смех.