На той далёкой, на гражданской.
— Вы не шумите, господин прапорщик, — подошёл к нему один из стражей. — Почему у нас должна быть уверенность, что это не ваши открыли огонь?
— Как есть — дурак! Некогда разбираться. Садись любой со мной и живо. Время дорого. Обстрел продолжается. Надо успеть задержать стрелков.
В коляску запрыгнул Арсеньев, остальные ринулись отворять ворота, и Василий, хлестанул вожжами по лошадям. До здания Думы они домчались за три минуты. На ходу Шилов, призывая за собой, махнул рукой Потапову, и полковник, сообразив, отправил за уполномоченным десяток солдат из своего полка. Очереди с чердака прекратились. Василий с Арсеньевым соскочили из коляски и забежали в здание. У дверей внутри, что-то испуганно обсуждая, стояли человек пять.
— Где вход на чердак? — крикнул Шилов.
Все дружно, как по указке, показали направление. Юнкер с уполномоченным рванули туда. Отправленные Потаповым солдаты, грохоча сапогами, забежали в фойе и поспешили вслед за Шиловым. Стрелков на чердаке уже не было. Стоял пулемёт, паря перегретым стволом, дымились ещё не остывшие гильзы и змеёй извивались отстрелянные ленты. Быстро осмотревшись и поняв, что на чердаке стрелявшим укрыться негде, Василий ломанулся вниз, оттолкнув с дороги поднимавшихся солдат.
— За мной, — коротко кинул он.
В фойе так и стояли прежние мужчины. Шилов подошёл к ним.
— Здание кто-нибудь покидал?
Мужчины замотали головами.
— Нет, никого не было после того, как вы прибежали, — ответил один из группы.
— А до меня, кто-нибудь выходил?
— Тоже нет.
— Значит так, братцы, — повернулся Василий к солдатам, — занимаете выход и чтобы ни один человек не прошёл мимо вас. Я господину полковнику сейчас передам, и он пришлёт вам подкрепление. Держать всех в здании до моего возвращения.
Переговорив накоротке с Потаповым и убедившись, что человек двадцать побежали в сторону Городской Думы, Шилов направил коляску к воротам Никольской башни.
— Ну что, юнкер Арсеньев, теперь ты убедился, что кто-то преднамеренно пытается столкнуть нас лбами? Ни по нутру им ни белые, ни красные. Ведь они стреляли и по юнкерам, и по солдатам пятьдесят шестого. Без сортировки — свой-чужой.
Юнкер сидел в задумчивости.
— Какие «белые» — «красные»? О чём Вы? — встрепенулся он, словно вырвался из забытья.
— Ну как же, что на повязках у кадетов и гимназистов написано? Белая гвардия. А у нас — Красная гвардия, Красная Армия. Вот и получается, что юнцы, не отдавая себе отчёта, непроизвольно поделили всех на белых и красных. Белогвардейцы и красноармейцы.
Створки ворот явно даже не закрывали. Их с нетерпением ждали. Не успела коляска заехать под арку, как к ней тут же подбежали юнкера и подошёл Рябцев, который терпеливо дождался возвращения Шилова. Юнкера обступили с расспросами Арсеньева, а полковник забрался в повозку.
— Надеюсь, Вы поделитесь той информацией, которой обладаете? — спросил он у Василия. — Что произошло? Ошибка? Недоразумение? Ненадлежащий контроль командования?
— Константин Иванович, о какой ошибке может идти речь, если расстрел проводился всех, кто находился в секторе обстрела. И по нашим, и по вашим. Кто нажимал гашетку? Пока не знаю. Закончим с Вами разговор и пойду разбираться.
Рябцев понимающе кивнул головой. Видимо, расстрел произвёл на него неизгладимое впечатление и стал основным фактором, повлиявшим на его решимость. Собственно, полковник и до этого события не проявлял особой воли в сопротивлении большевикам. Константин Иванович положил ладонь на руку Шилова, державшего вожжи, словно просил притормозить.
— Не имею чести знать Вашего имени-отчества, товарищ Чепаев, но позвольте озвучить свои мысли?
Василий остановил коляску и вполоборота повернулся на сиденье к полковнику.
— Я полагаю, Вы прибыли с предложением сдаться и сложить оружие, не так ли?
Шилов обозначил кивок.
— Я подпишу соглашение и немедленно издам категорический приказ юнкерам покинуть Кремль, предварительно передав вашим частям оружие.
Шилов спустился на землю и, обойдя повозку, подошёл со стороны Рябцева.
— Константин Иванович, это очень благоразумное решение. Спасибо Вам за него. Мы сохраним сотни жизней молодых ребят, от которых зависит будущее страны. Давайте теперь поступим следующим образом: я вернусь к музею и отправлю для подписания соглашения уполномоченного человека. Надеюсь, что разберётесь и с бумагами, и с оружием, и с погибшими. По завершении всех процедур — гоните этих юнкеров к шутам, чтоб духу их здесь не было. А я пойду выяснять, кто же открыл огонь на поражение с Думы.
Негодующие своим задержанием депутаты думы решительно теснили охранявших выходы из зала заседания солдат. До применения оружия пока что не дошло, но накал страстей грозил вот-вот сорвать предел терпения у военных. Шилов уверенным, широким шагом прошёл к столу заседаний, во главе которого сидел городской голова, уставший мужчина немногим за пятьдесят, с седеющей посредине аккуратной бородкой, довольно зримыми залысинами и в тонких очках. С одной стороны от него расположились сословные старшины, по другую руку - их заместители. Гласные депутаты занимали стоявшие вокруг ряды стульев.
— Михаил Васильевич, разрешите представиться, уполномоченный Совета Народных Комиссаров Чепаев-Шилов.
Городской голова вежливо привстал из-за стола и обозначил поклон.
— Я обращаюсь ко всем в этом зале, — повысил голос Василий, чтобы его было хорошо слышно. — Произошёл мерзопакостный случай. Предлагаю у строившим стрельбу в добровольном порядке заявить о себе и сдаться, дабы не задерживать остальных почтенных людей.
Шилов сознательно подбирал слова, избегая величать сидевших депутатов господами. Взрыв возмущения выплеснулся из двух сотен глоток.
— Да как Вы смеете? — выпрямился, отодвинул своё кресло, Челноков.
— Смею, Михаил Васильевич, ещё как смею. И я намерен Вам доказать, что, как минимум двое из находящихся в этом зале, лишили жизни порядка трёх десятков человек. Пацанов, ещё не окончивших гимназию, мужиков, у которых дома дожидаются их малые дети, — гневно отрубил Шилов.
— Господа, — в недоумении окинул взглядом крутящихся на сиденьях стульев депутатов Челноков, — неужели подобное возможно и действительно в наши ряды затесались безжалостные убийцы?
— Наберитесь терпения, Михаил Васильевич, — сказал Василий и отошёл к старшему унтер-офицеру, который, по всей вероятности, командовал находящимися в здании солдатами.
— Извините, как могу обращаться? — поинтересовался Шилов.
— Старший унтер-офицер Страхов, Ваше благородие!
— Понятно. Благородие отставим. Навсегда. Вот что, товарищ Страхов, послушай задание. У выхода из здания оставь человек пять, а остальных отправь по этажам с проверкой всех помещений. Даже самой захудалой каморки. На лестничной площадке человека по три ожидают своих товарищей, пока они прочёсывают кабинеты. И так по каждому этажу. Кого найдут — пусть ведут в зал заседаний.
— Сделаем Ваш... простите, а как тогда?
— Обращайся ко мне — товарищ уполномоченный.
Озадачив унтера, Василий вернулся к депутатам.
— Я размещусь вот здесь, — Шилов поставил у дверей стул и сел на него. — Подходим ко мне по одному. Прошу.
Депутаты запереглядывались, не осмеливаясь выходить к этому офицеру первыми. Тогда встал Челноков и направился к Василию.
— Вы, Михаил Васильевич, свободны. Можете выйти из зала, — улыбнулся Шилов.
Увидев, что процедура прохождения проверки не представляет ничего опасного, депутаты дружной вереницей потянулись к двери. Василий некоторых пропускал сразу, а кое-кого просил повернуться спиной и показать руки. Ничего не понимая, депутаты вертелись, сворачивая назад голову, словно пытались увидеть у себя на спине то, что высматривает этот молодой человек. К середине проходящего мимо человеческого потока Шилов напрягся. Нет, он ещё ничего не видел, но нервозное поведение подходившего очередного депутата привлекло к себе внимание.
«Есть. Попался голубчик», — злорадно ухмыльнулся Василий и взмахом руки подозвал одного из солдат.
— Этого под штык.
Молодой человек, едва за тридцать, с сформировавшимися уже глубокими носовыми складками, морщинами в углах глаз и подстриженными усами, возмущённо закричал:
— Что происходит? Почему Вы меня задерживаете?
— Всему своё время... Всему своё время. Узнаете, а пока что — отойдите в сторону.
Второго, вызвавшего подозрение, Шилов отсеял уже практически в числе последних депутатов. Когда все покинули помещение зала заседаний, Василий встал, потянулся и подошёл к мечущим молнии двоим потенциальным стрелкам.
— Скажите, что вам сделали те юнцы и простые солдаты, в которых вы без угрызения совести стреляли? — обратился он, не адресуя вопрос кому-то конкретно из этих двоих.
— С чего Вы взяли, что это я стрелял? — вскочил с места тот, которого Шилов выдернул из потока первым.
— Всё элементарно, Ватсон, — усмехнулся Василий. — Покажите свои руки.
Мужчина вытянул вперёд ладони.
— Вот, обратите внимание, руки у Вас чистые. Их помыть Вы успели. Только манжету на рубашке здесь, в здании Думы, застирать не просто. Не высохнет. А может быть, Вы и не заметили, а на них следы масла. От того масла, которое на ленте патронной. Теперь посмотрите на свои колени. Видите, они испачканы. Почему? Да потому что Вы стояли на них, когда стреляли. На чердаке, знаете ли, пыльно. На локтях пиджака так же следы от пыли. Это Вы упирались, для твёрдости рук, в ящик, на который установили пулемёт. Все эти же признаки и у Вашего подельника.
— Это не я! — завизжал первый. — Это Коварский стрелял. Я ленту держал.
— Коварский? Коварский... Коварский... — протянул Шилов, смутно припоминая, откуда у него была скудная информация о человеке с этой фамилией. — Всё — срослось. Илья Николаевич, верно? Ну что же, Коварский, вынужден Вас огорчить, не получится у Вас найти свой последний приют во Франции. Думаю, что Вас ожидает расстрельная стенка.
Мужчина с достоинством воспринял монолог Василия и криво усмехнулся. Конечно, его немного взбудоражили слова о Франции. Почему именно Франция? И при чём она вообще? И как может этот молодой выскочка что-то знать о его судьбе. Её решать уж точно не ему определено.
— А Вы у нас кто? — повернулся Шилов к первому мужчине.
— Гендельман, Михаил Яковлевич Гендельман, — заглядывая в глаза снизу вверх, услужливо произнёс мужчина.
— Да что же это такое? — с нескрываемой радостью воскликнул Василий. — Одним махом и сразу двух врагов народа поймал. Так за что же вы, открыли огонь по людям у Арсенала?
Коварский пожал плечами.
— Мы ненавидим большевиков и тех, кто их поддерживает, в какой-то степени даже больше, чем офицеров и юнкеров. А тут так удачно всё сложилось. И те и другие скопом. Вот и порезвились.
Шилов покатал желваками на скулах. В дверях появился Страхов. Василий подозвал его.
— Чего тебе?
— Так это, нашли троих. В кабинетах.
— Гони их в зашей, — отмахнулся Шилов не желая разбираться ещё и с этими любителями пряток.
— У одного ревОльвер забрали. Говорит, что он правый эсэр какой-то и оружие ему нужнО для защиты.
— Вспомнил. Спасибо тебе, брат Страхов, — воскликнул Василий, — Гони этого эсэра. Без оружия, — и, потирая руки, повернулся к задержанным, — Вы же у нас правые эсеры. Что же вы, эсэры, по своим-то лупили? -
Гендельман и Коварский недоумевающе посмотрели на Василия.
— Ну как же, ведь полковник Рябцев такой же правый эсэр, как и вы.
Коварский скривился.
— А-а, Вы про этого... Да какой он эсэр. Так, ходячее недоразумение, бесхребетное существо. Большой ошибкой руководства было принятие его в ряды партии. Жаль, не сдох, собака...
… Кровавая бойня в Москве сходила на нет. Ещё дня три проходили в разных местах мелкие стычки, но таких потерь, как были в первые дни недели, уже не было. Полк Потапова, а с ним и Шилов с Дзержинским, прихватившие арестованных Гендельмана и Коварского, отбыл в Петроград. Нагурский, загрузив листовки с информацией о падении монархии и образовании нового государства, вылетел один. По маршруту, снижаясь над отдалёнными поселениями, в которые новости доходят раз в год под расход, Ян высыпал десяток-другой листов. Жители возбуждённо махали ему руками, хватали агитки. Прочтут ли они их или же пустят на самокрутки, это Нагурского не касалось.
----------------------------------
[1] Автору известно, что в описываемые дни командующим войсками Московского военного округа был генерал от артиллерии Иосиф Иванович Мрозовский, а Константин Иванович Рябцев был в чине подполковника и на должность командующего войсками Московского военного округа с производством в полковники назначен в сентябре 1917 года. Но, истории необходимо было повернуться именно так.
---------------------------------
Глава 13. Год 1916.
Известие об установлении новой власти обрушилось на страну в целом и Петроград в частности, как налетевшая внезапно гроза: стремительно, неумолимо. Однако в этом хаосе теплилась надежда на то, что за преодолением всех потрясений последует приход новой, прекрасной жизни, подобно тому, как после дождя проясняется небо и наступает ясный день с чистым, напоённым озоном воздухом.
Пока на улицах столицы усилиями большевиков ломались прежние порядки и рождались новые, не многие утруждали себя думами о тех, чья жизнь была соткана из тонких нитей традиционных ценностей и принципов.
За арестантами на вокзал из тюрьмы Трубецкого бастиона Петропавловской крепости прислали грузовик с пятью охранниками, вооружёнными револьверами. Ну правильно, в кузове с винтовками со штыками особо не развернёшься. Несмотря на то, что тюрьма предназначалась для политических заключённых, Гендельмана и Коварского решили перенаправить именно туда из-за надлежащей системы охраны. Передав эсеров с рук на руки начальнику караула из Петропавловской крепости, Шилов с Дзержинским радушно поприветствовали Маяковского, который дожидался их на автомобиле. Владимир сграбастал Василия в охапку и стиснул так, что у того захрустели косточки и он закряхтел.
Проезжая по улицам, Василий поражался умению людей адаптироваться к любой обстановке. Казалось, что город продолжал жить своей обычной жизнью, как будто ничего не произошло. Или большевикам удалось так оперативно привести все службы в порядок?
С самого утра, строго по расписанию, открылись магазины и рестораны. Так же, как и прежде, вдоль улиц, по тротуарам, от магазинов тянулись длинные очереди за хлебом. Повсюду мельтешили дворники и лавочники, точильщики ножей и водоносы. Спешили на работу чиновники, зажав подмышкой свежие газеты. Воодушевлённо переговариваясь, на фабрики и заводы брели вереницы рабочих. Стараясь выбрать наиболее многолюдное место, шныряли мальчишки-газетчики. У кого-то из них через плечо висели большие холщёвые сумки, набитые прессой, а те из них, кто сумкой не обзавёлся, сновали у трамвайных остановок, прижав пачки газет к груди.
«Последние новости! Воззвание генерала Брусилова к офицерам Российской армии», «Ужасное убийство рядом с собором!», «Убит генерал-майор Стронский», «Расстрелян контр-адмирал Небольсин», «Убит адмирал Непенин, презревший рабочий класс», — неслось с разных сторон.
— А ну, притормози, — попросил Маяковского Шилов.
— Почтеннейший, — окликнул он мальчонку-газетчика, который тут же пулей метнулся к господину в автомобиле. — Мне каждой по одной.
Оказалось, что все новости размещались в двух газетах.
— Сколько с меня? — спросил Василий.
— Надо десять, а там уж сам гляди, господин хороший. Накинешь сверху — в обиде не буду, — важно начал торговаться парнишка.
Шилов ухмыльнулся и достал пять марок-денег [1]номиналом по три копейки.
— Держи, бизьнисьмен!
Мальчишка довольный нырнул в гущу торопившихся по своим неотложным и очень важным делам людей.
Василий сразу уткнулся в чтиво. Невзирая на то, что подвеска у царского лимузина была отменная, машину нещадно трясло, но Шилову удалось выцепить из статей необходимую информацию. Он зажал в кулак газеты и задумался. Заметив, что Василий закончил читать, Маяковский, решил поговорить.
— Вась, Лиля опять звонила. Все хотят послушать твои песни.
— Вот ей Богу, Володь, ну не до песен сейчас. Видишь, как оно всё разворачивается хреновастенько, — отмахнулся Шилов, не выходя из раздумий и каменным взглядом, словно устремлённым в неизвестность, рассматривал улицы.
Внешние перемены в жизни города, конечно же, были, причём разительные. Что бросалось в глаза, так это покрытые десятками разных листовок фасады домов, фонарные столбы. Обклеенными ехали трамваи. Бумажная пестрота буквально рябила на каждом метре. Эсеры истерично взывали к солдатам не подчиняться большевикам и не признавать их правительство:
«В ужасное, тяжёлое время, которое переживает революционная Россия, поддержка действий большевиков легко может стать началом гражданской войны! Скажите твёрдое «Нет» этому псевдо-правительству!».
Рядом листовка большевиков с обращением Ленина«К гражданам России».
Толпы зевак внимательно изучали тексты противоречивых прокламаций и на их лицах явственно отражался немой вопрос: «Так кто же власть?». Народ уже настолько привык к условиям хаотичного существования и политической неопределённости, что был уверен в неизбежном приходе кого-то другого на смену большевикам.
У Смольного, по обе стороны главных ворот, каждого сюда входящего или въезжающего встречали два пулемёта с лентами, свисающими до земли. Всё пространство двора было заполонено изнывающими от скуки красногвардейцами, матросами и солдатами. Они, сбившись в кучки, беспрерывно курили, пели песни, над чем-то заливисто хохотали. Перед входом в само здание какой-то умник догадался поставить трёхдюймовые пушки.
А внутри гудел рой.
Большевики заняли Николаевский флигель, а для воспитанниц института отвели Александровский. Сквозь табачный дым, как через завесу, приходилось пробиваться. Коридоры заполнены шатающимися из одного конца в другой солдатами, матросами, рабочими. Кто-то с деловым видом куда-то спешит, создавая видимость своей значимости, надменно, свысока, поглядывая на тех, у кого в руках нет даже захудалой папки либо кипы бумаг. Толпы народа, набившиеся в коридоры, орут, ругаются. Воздух пронизан запахом пота и махорки. У восемнадцатого кабинета, в котором проходит заседание правительства, столпотворение.
С трудом протиснувшись к дверям, Шилов с Дзержинским наконец ввалились сквозь едва приоткрытую дверь. На большее народные массы своими телами не позволили отворить. Сменяя друг друга за кафедрой, Ленин и другие желающие соревнуются в ораторском мастерстве. Разными словами они мусолят одни и те же лозунги: земля — крестьянам, фабрики — рабочим, нет войне! Ораторы изнуряют себя по семь-восемь часов напролёт однотипными речами. Поглощённые великим трудом, они не имеют ни сна, ни отдыха. Спят прямо здесь же на полу или за столами.
— О, товарищи, Шилов прибыл! — обрадованно воскликнул Бубнов, заметив прорвавшихся сквозь людские заслоны у дверей Василия. — Василий Иванович, может быть, выступишь, расскажешь нам, как в Москве повоевал?
Половые доски тяжко застонали под ногами Шилова. Соратники уже изучили подобные проходы Василия, которые он совершал при наивысшем раздражении, и потому приготовились к нерадостному общению.
— Глотки тренируете, правители херовы?! — прохаживаясь вдоль длинного стола, за которым сидели Ленин, Сталин, Фрунзе, Молотов и остальные соратники, представлявшие верхушку правительства, прошипел Шилов. — Выступить просите? Я выступлю. Я вам щас так выступлю!... Вы что же, суки, творите? — и он швырнул газеты к Ленину. — В одной газете печатаете воззвание Брусилова к офицерам поддержать молодое государство и поступить на службу в Красную Армию, а в другой радостно сообщаете о том, как какие-то мудаки из этой самой Красной Армии крошат по чём зря этих самых офицеров. Какая блядь санкционировала расстрелы без суда и следствия, я вас спрашиваю?
Шилов не сводил глаз с Владимира Ильича, и было понятно, что обращаясь вроде как бы и ко всем, основной посыл предназначается именно вождю. Василий опёрся кулаками в столешницу и подался корпусом ближе к Ленину. Он говорил отрывисто, не подбирая слова, что свидетельствовало как раз о его гневе. Он делал многозначительные паузы для усиления эффекта, при этом не давая вставить между этими паузами ни слова ошарашенным соратникам.
— Я в чьи бошки вбивал, что профессионалы — это золотой актив страны? Я на кой хрен говорил вам, что нельзя ни в коем случае допустить убийств офицеров? Для красного словца? Или что, мели, Емеля - твоя неделя? Послушали, покивали и нахер послали? По своему сделали? Немедленно, слышите, немедленно исправляйте ситуацию. Включайте дурака - я не я, и хата не моя. Выпускайте гневную речь Ленина, Сталина, кого угодно, о том, что вы и ведать не ведали о подобных случаях самоуправства. Враги государства воспользовались неразберихой, отсутствием полноценного контроля, самовольно устроили отстрел. Правительство и народ страны осуждает такие проявления агрессии к своим гражданам. Причастные виновные понесут наказание по всей строгости советского закона. И это не должно остаться на уровне слов. Бумага, мол, всё стерпит. Нет, дорогуши, должны быть реальные расстрелы любителей быстрой расправы. Вы обосрали в глазах офицеров Брусилова и остальных уважаемых генералов, которые подписали обращение. Вы не скупясь нахаркали им в душу. Как они теперь будут относиться к нам и как на них будут смотреть офицеры? Ну и мудаки же вы, кухарки тупые.
М-да! Подобного обращения со столь уважаемыми людьми не позволял себе никто. Собственно, в кругу партийцев не принято было вообще использовать нецензурные слова. А здесь вываливают на них столько нелицеприятного... Обидно, понимаешь...
— Ты, Василий, тон то свой поубавь, — прервал невыносимую, неприятную паузу, Фрунзе.
Соратники молчали потрясённые эмоциональным выплеском Шилова.
— Смотри-ка, он уже всех нас перекрестил в самок собаки и нелестными эпитетами обложил. Никто даже помыслить не мог, чтобы одобрить подобные... казни. Не было никаких разрешений. Ни устных, ни письменных, ни тайных, ни гласных. Ты пойми, ну не в силах же мы, действительно, уследить за каждым. Народ почуял свободу, вот и вымещает злобу, накопившуюся за годы, на отдельных личностях, подвернувшихся под горячую руку, без разбора. Так сказать — инициатива снизу.
Василий, осознавший, что наломал дров сгоряча, не удосужившись разобраться в ситуации и хотевший уже было подставить под топор повинную голову, вспыхнул с новой силой.
— Инициатива? А вы хоть что-то предпринимали для предотвращения этих убийств? Эта свобода превратилась в разгул беспредела. Значит, надо увеличить количество патрулей, которые бы пресекали подобные выходки. Вы бы, вместо того, чтобы потолки сотрясать избитыми лозунгами, которые повторяет каждый выступающий десятки раз, лучше бы делом занялись. Хотя бы восстановили работу милиции. С Кошко мы договорились, и он уже должен был обратиться к Петроградскому руководству полицейского сыска об ответственном, добросовестном продолжении службы. Преступности наплевать на существующий строй. Преступник, он везде преступник. Что при социализме, что при капитализме. Нельзя бездумно отказываться от услуг городовых. Это те люди, которые непосредственно контактируют с народом на закреплённой территории и как ни им знать криминальную обстановку, кому как ни им следить за порядком. Те держиморды, которые измывались над рабочим человеком, а такие естественно есть и не мало, должны предстать перед судом. Но, опять же говорю, никакого самоуправства на улицах. Вообще, считаю целесообразным во всех газетах разместить призыв:
«Советское правительство предлагает бывшим сотрудникам полиции, бывшим городовым, желающим поступить на службу в органы советской милиции, обратиться по телефону такому-то. В целях безопасности каждому будет предоставлено вооружённое сопровождение».
Какая-то часть откликнется, какая-то нет. Всех прибывших подвергнем проверке. Тем, кто не запятнал себя жестоким обращением с людьми — предоставим возможность трудиться. Но надо чётко определить границы, где заканчивается справедливое наказание и начинается эта самая жестокость.
Василий замолчал, изучающим взглядом пронзая каждого из сидевших соратников. Они ещё не полностью отошли от первого шокирующего выступления Шилова, беспардонного обращения к ним, а он уже вдогонку приписал их к разряду бестолково заседающих и ораторствующих. Обидно вдвойне. Они стараются, изощряются, чтобы речи были красивыми, с нужными тезисами, а их обвиняют в бесполезности горячих выступлений. Ленин встал из-за стола и, обойдя его, подошёл к Василию, засунул руки в карманы брюк и, недобро прищурившись, глядя снизу вверх, поинтересовался: