На той далёкой, на гражданской.

Появление незнакомого статного полковника лет тридцати пяти, с располагающим, приятным лицом при аккуратных усах, в расположении Школы оружейных мастеров вызвало у командира взвода Глотова чувство тревоги. Несмотря на то, что у Ивана давно было выработано чутьё на опасность, и он видел, что от офицера не исходит ощущение какой-либо угрозы, инстинкт самосохранения дёргал и без того расшатанные нервы.

— Взвод, смирно! Равнение на середину! — скомандовал Глотов и отбил положенные шаги в направлении полковника.

— Ваше Высокоблагородие, взвод оружейников проводит дефектовку поставленного для ремонта вооружения. Командир взвода — прапорщик Глотов.

— Вольно, — с доброжелательной улыбкой ответил Свечников и обвёл изучающим взглядом строй.

— Могу я увидеть Ивана Ивановича Газа? Или, может быть, сегодня присутствует Иван Войцехович Огородников?

Солдаты взволнованно задвигались, переглядываясь друг с другом.

— Вам нечего беспокоиться. Мне сказали, что я могу положиться на данных товарищей в одном щепетильном вопросе.

Из шеренги, без напускной бравады, спокойно вышел довольно приметный своими габаритами солдат. В общем-то Михаил Степанович знал, что в пулемётные роты набирают исключительно крепких ребят, поскольку потаскать, поворочать шестидесяти трёх килограммовые «Максимы» и сорока килограммовые «Кольты» под силу не каждому, но этот рядовой был на порядок представительнее своих сослуживцев.

— Рядовой Иван Газа, Ваше Высокоблагородие, — кинул он руку к фуражке.

— Вот и замечательно, Иван Иванович, — обрадованно произнёс полковник и, оглядевшись вокруг, спросил: — Мы можем куда-нибудь отойти, чтобы спокойно поговорить?

— Даже и не знаю, — протянул Газа, потирая рукой подбородок, — У меня так-то секретов ни от кого нет. Здесь все свои.

— Вы уверены?

Иван кивнул. Полковник ещё раз окинул взглядом притихших солдат, прожигающих его любопытными глазами.

— Ну что же... — Свечников расстегнул шинель, положил на табурет фуражку.

— Я — полковник бывшей царской армии Свечников. Товарищи, в Петрограде новая власть. Царь Николай отрёкся. Создано правительство рабочих и крестьян. Я прибыл к вам с воззванием, чтобы ваш пулемётный полк присоединился к защите молодого государства. Почему я обратился именно к Ивану Ивановичу? Мне посоветовали обратиться к нему в Петроградском комитете партии большевиков. Про Огородникова сказано, что он приятель Ивана Газа и является связным большевиков Путиловского завода с воинскими частями Ораниенбаума и Стрельны.

Известие, которое буквально пятнадцать минут назад сообщил и прибывший в оружейную мастерскую Огородников, получало дополнительное подтверждение. Солдаты возбуждённо принялись обсуждать новость, а к полковнику с Газой подошёл мужчина, который до этого момента был скрыт плотными рядами оружейников.

— Я — Огородников, — представился он. — Считаю, что в первую очередь надо двигаться в броневую пулемётную команду. Там подобающий революционный настрой. Костяк её составляют рабочие-металлисты. Многие из Путиловских. А дальше поглядим. Главное, чтобы как можно позже полковнику Жерве настучали о появлении в расположении полка товарища Свечникова. Тогда уж точно полетят громы-молнии.

* * *

Виктор Всеволодович держал полк в «ежовых» рукавицах. Конечно, он не знал истоки данного выражения из будущего, но сути это не меняло. Дисциплина была жесточайшая. Полковник угрюмо рассматривал своё отражение в стекле посудного шкафа. Он пребывал в двойственном положении. С одной стороны ему хотелось верить, что приданный ему полк не посмеет ослушаться приказов, с другой же стороны он трезво понимал, что поступающие из Петрограда вести могут воспламеняюще подействовать на настроения его солдат. Ощущение опасности бунта всё же витало над городом, в бараках, над плацем.

— Поручик, — позвал он адъютанта. — Оповестите весь офицерский состав, что с этого часа ни один офицер не имеет права отлучиться из бараков. Каждый офицер в любую секунду обязан быть при оружии. Даже в уборной. В случае возможных беспорядков, каждый должен усвоить моё напутствие: «Я не прошу, а требую от вас, чтобы вы стреляли в бунтовщиков». Капитану Барщевскому передайте дополнительное поручение. Пусть определит офицеров своего батальона, которые должны занять позиции с пулемётами в казарме третьего батальона и на углу Михайловской и, при необходимости, отсекут попытки солдат покинуть расположение.

— Ваше Высокоблагородие, — поручик нерешительно переминался с ноги на ногу.

— Что ещё, — недовольно крикнул Жерве.

— Мы не удержим солдат, если они вдруг решатся на бунт. Они просто переколют нас штыками.

— Значит такова наша планида — положить свою жизнь, поручик.

— Да за кого положить-то? — вдруг осмелев, понимая бесперспективность противостояния офицеров с тысячами солдат, высказался адъютант. — Царя нет.

— За Родину, поручик! За Родину, — закипая, выталкивал из себя слова полковник.

— Так ведь эта Родина и для них. И они просто видят иную жизнь на этой Родине, Ваше Высокоблагородие.

— Я не пойму, поручик, Вы что же, хотите пойти против присяги? Вы поддерживаете возможный бунт?

— Я, Ваше Высокоблагородие, боюсь, что боестолкновения могут вылиться в гражданскую войну.

— Вы бойтесь потом, а сейчас немедленно в точности исполните мои поручения, поручик. Более я Вас не задерживаю!

С плаца донеслись звуки ликующей толпы. Солдаты вывалили из бараков и уже самые активные ринулись ломать цейхгауз. Виктор Всеволодович моментально влетел в шинель, не застёгиваясь побежал по коридору. Ухватив стоявшего у окна разглядывавшего происходящее во дворе штабс-капитана, он выдохнул ему в лицо:

— За мной! Срочно, пока они там на плацу у бараков митингуют, необходимо снять с пулемётов замки.

— Слушаюсь, — козырнул офицер и последовал за командиром полка.

— Ваше Высокоблагородие, — на бегу попытался высказать своё мнение штабс-капитан, — да сколько мы с Вами снимем замков этих? Там полторы тысячи пулемётов.

— Сколько успеем, капитан. Поспешим!

Не успели. Запыхавшийся полковник в ярости смотрел, как его Первый пулемётный полк без суеты и толкотни, организованно, приученный к порядку, вооружался. Появился прапорщик Семашко с незнакомым полковником в компании. Солдаты уважали Адама Яковлевича и где-то даже любили этого двадцатисемилетнего офицера. Умел он найти подход к каждому. Отменным был оратором, выступлениями солдаты заслушивались. Убедившись, что выдача оружия идёт без нареканий, Свечников и Семашко прошли к стоявшим у выхода с плаца Огородникову и Газе.

— Какие мысли, товарищи? — поинтересовался Михаил Степанович.

Газа и Огородников переглянулись и пожали плечами. Полк поднять-то подняли, а вот что дальше?

— Надо к станции пробиваться, — высказал своё мнение Семашко. — Захватим составы и двинем прямиком в Питер.

Подошли Глотов и прапорщик пятой роты Дегтярёв.

— Размышляете, куда теперь вести полк? — приспросился прапорщик.

— Я считаю, что вокзал — это самое лучшее решение, — твёрдо заявил Семашко.

— Согласен с Адамом Яковлевичем, — поддержал прапорщика Свечников и обратился к Газе: — Иван Иванович, мы не станем терять время и будем выдвигаться, а Вы, пожалуйста, проследите, чтобы организованно повозки загрузили, весь запас патронов взяли.

Лавина выплеснулась с плаца на Михайловскую и потекла к железнодорожному вокзалу.

Жерве рвал и метал.

— Почему молчат пулемёты Барщевского? Предали? Поручик не довёл мои поручения?

Дробь пулемётной очереди разнеслась над плацем неожиданно. Сразу же застучал «Максим» на углу Михайловской.

— Ага, ну сейчас эти большевички умоются юшкой, — радостно воскликнул полковник, потеряв всякую осторожность, выйдя из-за здания.

В колонне упали два или три солдата. Сразу несколько человек, в разнобой, начали стрелять в сторону открывших огонь пулемётчиков. Кто-то скатился в канаву и теперь пытался выбраться вновь на дорогу. Вероятно, ответным огнём, офицерские расчёты были уничтожены, потому как больше не прозвучало ни единой очереди.

Жерве выхватил из кобуры револьвер и, целясь на ходу в солдат, грузивших у цейхгауза на подводы оставшиеся пулемёты с лентами, пошёл скрепя зубами. Стрелял он неважно и свой недостаток знал хорошо, но то ли неимоверная злость, то ли чёрт рукой управлял, но две пули попали точно в Газу и ещё одного солдата. Оба замертво рухнули на повозку. Из цейхгауза выскочил ефрейтор и, на вскидку, выстрелил в полковника. Командир полка словно споткнулся о невидимое препятствие, выкинул вперёд перед собой руки, намереваясь смягчить падение, но на землю упало уже бездыханное тело.

Двигавшиеся к вокзалу колонны столкнулись лишь с одним пулемётным расчётом, осмелившимся открыть огонь, уже рядом со станцией. Он был быстро подавлен и больше ничто не помешало полку выйти к вокзалу.

Отправиться на воинских поездах осмелились не многие. С трудом набралось два состава. Дегтярёв, докуривая очередную сигарету, смотрел на бегавших у вагонов, кричавших что-то друг другу солдат, которых затаскивали в одни теплушки, но они из них выскакивали и бежали к другим, и тяжело вздыхал.

— Опасаюсь я, что может кто-нибудь устроить умышленное крушение. Если узнают, что мы едем на поддержку новой власти, подлость такую подкинуть им за счастье будет.

— Ничего, мы вреди дрезину пустим с глазастыми ребятами, — усмехнулся Семашко. — Бог не выдаст, свинья не ест. Прорвёмся! Ну, бывай! До встречи в столице.

Решение о пешем переходе можно считать дерзким не столько из-за того, что предстояло преодолеть сорок один километр по дороге, вдоль одетого в лёд залива, пусть при небольшом, но с неприятным ветром, становившемся не комфортным, морозе, а в силу того, что на пути находились многотысячные гарнизоны в Стрельне и Петергофе. Что ждало Первый пулемётный полк? Как встретят его хорошо вооружённые части?

Мартышкино встречало старыми, большими дачами с тёмными окнами и скромными домиками рыбаков, в которых свет не горел, а едва теплился, словно свечные огарочки запалили. Учебная команда «Кольт» приближение полка ждала. Примчавшийся из Ораниенбаума Ильинский сообщил о выступлении пулемётчиков и намерении их двигаться на Петроград. Тарасов-Родионов напряжённо всматривался в темноту дороги. Шум движущейся массы людей долетел задолго до того, как показались первые ряды солдат. Лихо прогарцевали казаки, в целях предосторожности взяв пики на изготовку.

— Идём с нами за свободу умирать, Ваш бродь! — сдерживая пританцовывающего коня, крикнул вахмистр. — Вишь, даже мы, казаки, за народ встаём.

— Пойти-то с вами мы пойдём, только не умирать, а побеждать, — улыбнулся подпоручик.

Впрочем, казак улыбку не увидел в бледном отсвете, падавшим из окна казармы, а понял по тону, каким произнёс фразу офицер.

Шоссе колыхалось живой массой. Впереди показалась деревня Бобыльская. Дорога, зажатая с одной стороны заливом, а с другой крутым склоном, плавно втягивалась в ограниченное самой природой пространство. Дегтярёв, посовещавшись накоротке с Тарасовым, остановил колонну. Идущие сзади, не зная об остановке, напирали на передние ряды. Вспыхнувшая ругань быстро утихла. Прапорщик подозвал старшего унтер-офицера Семака.

— Гриша, надо поглядеть аккуратно. Не нравится мне этот мешочек без завязочек.

— Сделаем.

Заслон из юнкеров школы прапорщиков стоял у царской Собственной дачи.

— Как в воду глядели, Ваш бродь. Ждут нас.

— Выдвигай ещё один броневик вперёд. Пусть идут парой рядышком. При открытии огня в нашу сторону приказываю подавить огневые точки противника.

Юнкера успели выпустить десятка два коротких очередей, которые не принесли ни малейшего урона броневикам и под ответным огнём покинули свои позиции, бросив четыре «Максима».

В Петергоф вошли без происшествий.

На шофёрские будки двух грузовиков установили по два ручных пулемёта Льюиса, так как при таком расположении удобно было стрелять во все стороны и поставили их в колонне после броневиков.

* * *

— Ваше Превосходительство, — выскочив из-за стола приёмной командира полка, вытянулся перед генералом поручик, — могу узнать цель Вашего прибытия?

Бонч-Бруевич вяло ответил на приветствие, приложив руку к козырьку фуражки.

— Мне необходимо повидаться с Вашим командиром и офицерами полка.

— Ваше Превосходительство, господин подполковник находится у себя на квартире и сегодня больше не планировал появляться в штабе. Прикажете сопроводить Вас или вызвать Его Высокоблагородие в кабинет?

— Я на моторе. Выделите провожатого.

Воздух в квартире подполковника Шереметьева был пронизан предчувствием неизбежной грозы. Сведения о выступлении Первого пулемётного полка в направлении Стрельны и гибели его командира уже просочились в штаб Второго пулемётного. В тревожном ожидании приближения лавины бунтовщиков офицеры мучительно искали выход из угрожающей ситуации. В прихожей раздался звонок, известивший присутствующих, что кто-то прибыл ещё. Через две минуты в зал вошёл генерал-майор, в идеально сидящем мундире, передавший свою шинель денщику хозяина квартиры.

— Господа офицеры! — подал команду командир полка.

Все выполнили стойку смирно.

— Вольно, господа. Генерал-майор Бонч-Бруевич, — представился Михаил Дмитриевич.

— Разрешите узнать причину Вашего прибытия, — проявил интерес подполковник. — Вы, вероятно, наслышаны о беспорядках в Первом пулемётном и направлены к нам, чтобы организовать оборону?

Генерал улыбнулся. Какая же непосредственная наивность.

— Нет, Константин Иванович, я у вас по другой причине. Предполагаю, что для вас не станет новостью известие об отречении Государя? И что власть перешла в руки нового правительства, народного, так сказать, вы, вероятно, тоже знаете?

Бонч-Бруевич выдержал небольшую паузу, успев за эти секунды рассмотреть каждого из присутствующих.

— Так вот, господа, я представляю как раз это новое правительство и уполномочен предложить вам принять сторону рабочих и крестьян.

Слова разрубили витавшее ощущение грозы, гроза изверглась и обрушилась непомерным грузом непонимания на головы офицеров.

— Вы видите, что солдаты с народными массами встали на защиту своей власти, и её, эту лавину, теперь остановить, практически, не возможно. Выступления подчеркивают, что население страны созрело до своих органов управления, ему не нужны хозяева фабриканты, помещики... А мы, офицеры, армия, стране нужны. Были, есть и будем. Вы, Константин Иванович, насколько я осведомлён, имеете репутацию человека гуманного и считаете, что монархия отжила свой век. Вы же не допустите боестолкновений солдат вашего полка с такими же солдатами из Первого? Подумайте, господа. Как вы сказали — колонны движутся к Стрельне и в скором времени они будут здесь. В их рядах наши товарищи, и я с ними, конечно же, не допущу вашего убийства, но предполагаю, что парламентёры от них к вам придут и станут убеждать. Если вы не внемлете моим словам, вам придётся так или иначе вести переговоры с представителями Ораниенбаумского полка.

В комнате воцарилась напряжённая тишина. Из кресла встал офицер с выделяющимся на всём лице носом, одёрнул мундир:

— Я, командир четвёртого батальона Павлов, принимаю Ваше предложение, Ваше Превосходительство.

— Благодарю, Николай Александрович, — радушно кивнул Павлову Михаил Дмитриевич.

Павлов удивлённо вскинул бровь. Было чертовски приятно, что генерал знает его по имени-отчеству.

— Ну а что же такую нерешительность нам демонстрирует господин прапорщик Червяков? Александр Григорьевич, судя по возрасту, вероятно, это Вы? — повернулся к нему вполоборота генерал.

Прапорщик вскочил.

— Так точно, Ваше Превосходительство! Прапорщик Червяков. Я тоже присоединяюсь.

Ещё четверо офицеров приняли решение влиться в ряды защитников новой власти. Шереметьев задумчиво мял пальцами подбородок. При каждом выступлении его офицеров он вздрагивал, а затем вновь терзал скулы.

— Михаил Дмитриевич, я согласен. Основным аргументом для меня послужило Ваше личное присутствие среди поддерживающих новую власть.

Поезда с солдатами Первого пулемётного полка прибыли в Петроград без происшествий. Растянувшаяся на двадцать вёрст объединённая колонна, в которую вливались по пути и рабочие в штатской одежде, готовая в любой момент вступить в бой с приверженцами старой власти, миновала Лигово и подошла к столице.

-------------------------------------