Коготь Бастет
- Нет, у старого Сабни все было бы по-другому – каждый раб был бы окружен заботой и вниманием, был бы сыт, одет и весел! И был бы готов к любой работе – с радостью и благодарностью к своему хозяину!
«Старую, облезлую обезьяну опять потянуло на сентиментальность! Да только за половину того, что ты сейчас получишь от меня, можно накормить всех содержащихся здесь людей! Чтобы они не совершили в прошлом, нельзя превращать людей в двуногий скот!» – неожиданно для самого себя подумал Хепи.
Сабни, тем временем, закончил возиться с засовом ворот и продолжил свой монолог:
- Да времена сейчас уже не те! Времена изменились! Вот раньше, при старом фараоне, – говорит он и его голос становится мечтательным – рабов было много и поступали они крупными партиями. И что это были за рабы! Сильные, выносливые, но при этом – они ценили свою жизнь. Потому что знали, что послушание означает для них еду, питье и надежду на свободу. А непослушание означает смерть! Все тогда было просто и ясно!
Он постучал клюкой о землю.
- А теперь что? Вместо настоящих рабов – один сброд. Беглые рабы, должники, разбойники и воры, да еще кочевники, пойманные в пустыне! Такие и веревку связать не сумеют - не то что камни таскать! Они же ни дня в своей жизни не работали! И что с ними прикажешь делать? Куда девать?
Хепи вежливо промолчал, но Сабни и не нуждался в собеседнике.
- А цены? Ты видел, что творят эти проклятые финикийские купцы? Они приходят, смотрят на парня – здоровенного, рост в четыре локтя, плечи - в два локтя, руки – как деревянные оглобли! Любой хозяин захотел бы себе такого работника на поля! И что же говорит этот сын орангутана? - «Раб заморенный, слабый, неухоженный, его наверно держат на плохом питании!» – ворчливо передразнил Сабни голос воображаемого купца – И дает ровно половину от настоящей цены! А кто его ухоженным сделает, если я его держу на ячменных лепешках да корневищах папируса? Ячмень, между прочим, нынче тоже - не из дешевых!
Хепи кивнул.
- И куда я теперь отправляю работников? В каменоломни! Потому что на поля такой сброд не годится – сбежит, поля сожжет. А в каменоломнях надсмотрщики злые, палками бьют, побегут – догонят. И через месяц глядишь – от любого силача – одни кости остаются! Но зато дешево, зато не жалко!
Он, наконец замолкает, смотрит в даль.
- А ты Хепи, выбрал самого дикого! Ливийца-«либу»! Дважды бежал, ударил надсмотрщика. Такого ни один купец не возьмет – ни за какие деньги. Зачем он тебе? Неужели я не смог бы подобрать тебе - своему другу, кого-нибудь получше?
«Пустынный волк тебе друг, а не я!» – подумал Хепи, но вслух произнес:
- Я благодарю тебя, достойнейший Сабни! Разумеется, я не сомневаюсь ни в твоей дружбе, ни в твоем редком опыте по отбору подходящих рабов, но в данном случае, мне нужен именно этот!
Сабни, вздохнул и махнул рукой.
- Не знаю, зачем тебе это нужно, но это твое дело! Только не говори потом, что я тебя не предупреждал. Этот зверь сбежит при первой же возможности. Или убьет кого-нибудь. Или сделает и то и другое! А потом его поймают и скормят крокодилам. И твоя затея пойдет прахом!
- Договорились! – заявил Хепи и прошел к одной из клеток, стоявшей чуть в стороне от других.
Сабни остался стоять на месте и проворчал, глядя вслед Хепи:
- Молодежь... ничего не понимают в рабах. Думают, что любую паршивую овцу, можно превратить в племенного барана. Но овца все равно останется овцой, а ливиец останется ливийцем. Покорности в нем не больше, чем в песке пустыни! – Сабни сокрушенно покачал головой и крикнул вслед Хепи – можешь пообщаться со своим ливийцем, я буду у себя в хижине. Как закончишь – зайди ко мне, все обсудим!
Развернувшись, Сабни заковылял к себе, оставив Хепи, наедине с ливийцем. Их разделяла только деревянная решетка клетки.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Хепи пытался оценить – правильный ли выбор он сделал, указав именно на этого раба, который сейчас сидел в углу, сжавшись в комок, но его глаза блестели – не затравленно, как у других рабов, а с вызовом. Как у зверя, готового драться до последнего. «Он не сломлен – подумал Хепи – такие ломаются тяжело! Если согласиться – пойдет до конца, не подведет, если откажется – скорее умрет, но не подчиниться! Такой нам и нужен, но сначала – он должен согласиться!»
- Поговорим, ливиец? – произнес наконец Хепи по-ливийски, усаживаясь на деревянный чурбак, стоявший неподалеку. – Не бойся - у меня нет палки!
Ливиец ответил не сразу, не отводя взгляда, он смотрел на Хепи в упор.
- Что тебе нужно? Я не знаю тебя!
- Это сейчас не важно, я тебя немного знаю – и этого пока достаточно! У меня к тебе есть разговор!
- У тебя - ко мне? – удивился ливиец, – И о чем же мы будем говорить?
- О разных вещах. О жизни. О смерти. И о свободе – про то как ты сможешь ее получить...если конечно, захочешь этого! Но разговор наш будет длинным!
Ливиец оскалился:
- Так я пока никуда и не спешу! И свободного времени у меня - полно! Правда, Сабни обещал отправить меня в каменоломни через неделю, но думаю – что в этот раз он сделает исключение – не каждый день благородный сын Та-Кемет заходит поболтать с простым рабом о таких важных вещах!
Хепи ухмыльнулся в ответ:
- Разговор предстоит большой, но времени у меня мало. Поэтому сядь поудобней и.слушай! И вот еще – ты, наверняка, голоден – достойнейший Сабни проявляет похвальную экономию в отношении еды, отпускаемой рабам!
С этими словами, Хепи извлек из под плаща несколько лепешек, сверток с финиками, несколько вяленых рыб –и протянул все это ливийцу. Тот сразу же впился зубами в свежую лепешку и в один миг проглотил ее, затем ухватил несколько фиников и отправил их в рот, выплюнув косточки.
- Жаль, что у тебя мало времени!Я бы, кажется, всю жизнь бы беседовал с тобой, особенно - под такие закуски! – саркастически произнес ливиец. – Но я тебя слушаю, говори!
- Прежде всего – как твое имя? – спросил Хепи.
Раб ухмыльнулся:
- Меня здесь иногда называют Уншер, но господин Сабни не любит фамильярностей и зовет меня по-простому - «Либу», ливиец. Мы с ним - как одна семья!
- Хорошо, я буду звать тебя Уншер...пока ты не решишь сказать мне свое настоящее имя. Меня зовут Хепи.
- Так что же ты мне хотел сказать...Хепи?
Хепи немного помолчал, собираясь с мыслями. Затем заговорил – тихо, без нажима:
- То, что я тебе сейчас скажу, может тебя убить. Или наоборот - спасти. Хочешь послушать – слушай, не хочешь – скажи и я уйду.
Уншер поднял голову. Теперь в его глазах отчетливо читалось любопытство.
- Говори!
- Нам нужен человек, похожий на... другого человека, который мог бы его заменить. Сыграть его роль, выступить приманкой для разбойников, которые будут гнаться за ней, а тот самый человек сможет уйти по другой дороге.
- И приманка – это я? - усмехнулся Уншер.
- Да! Приманка – это ты!
- Почему?
- Что – почему?
- Почему вы выбрали меня?
- Потому что ты дважды пытался бежать с рискуя жизнью, не испугался пустыни и палок надсмотрщиков. И еще потому, что через неделю, не позже, как ты знаешь, тебя отправят в каменоломни, где срок твоей жизни, если очень повезет – не более двух месяцев - оттуда еще никто не возвращался. Смерть в каменоломнях долгая и мучительная. Впрочем ты и сам это понимаешь! Поэтому мы предлагаем тебе сделать выбор. Но мы никого не заставляем. Каждый делает свой выбор сам!
- Делает выбор сам? – Уншер подался вперед, голос его стал жестче – Я раб! У меня нет и быть не может никакого выбора! Я лишен даже собственного имени, которое дал мне мой отец. Меня никто ни о чем не спрашивает – меня оглушают, избивают, бросают в повозку или в такую же клеть. И мне суждено умереть, даже не поняв – за что!
- Нет, не так. – Хепи выдержал взгляд, - Тебя обязательно спросят, собственно – я это и делаю сейчас. Ты можешь сказать «нет». Тогда мы найдем другого.
- Другого? – Уншер обвел глазами окрестности. – здесь никого нет. Только я. И ты пришел ко мне, потому что больше не к кому!
- Но это не делает тебя обязанным! Скажи «нет» – и ты, возможно, проживешь еще какое-то время и умрешь в каменоломне. Скажи «да» - и тогда ты можешь умереть через неделю, но можешь и выжить и стать свободным человеком!
Уншер задумался. Он долго смотрел на свои руки – грубые, в мозолях, с обломанными ногтями.
- А если я скажу - «да»?
- Тогда тебя заберут отсюда, отмоют, переоденут, накормят, несколько раз выведут на прогулку – так, чтоб тебя увидели и запомнили, а затем - отправят в Буто, с торговым караваном и под охраной.
- А...дальше?
- Дальше? Дальше – все просто! Если на караван нападают, охрана будет защищать его, но не тебя лично. Но тогда ты получишь шанс.
- Шанс?
- Да, шанс! Нападающим нужен чужеземец, то есть ты. И нужен обязательно живым! Поэтому они не станут убивать тебя сразу – сначала проверят, тот ли ты. В этот момент ты можешь бежать. Кричать не стоит – все равно никто не услышит. Но рвануть в пустыню, в горы, в темноту – сможешь. Это и есть твой шанс. Он невелик. Но он есть!
- А если нападения не будет?
- Тогда через восемь дней ты будешь свободным человеком, можешь вернуться к себе домой или уйти куда-нибудь – это уже твое дело!
- А если я сбегу от вас еще до отхода каравана?
- Что будет тогда? – переспросил Хепи, – я не знаю, что будет, вероятно, мы постараемся найти еще кого-нибудь, а может Ди-Ми-Три придумает что-то еще. Но одно условие он перед нами поставил – ты должен дать свое согласие добровольно!
Уншер опять задумался, потом неожиданно сказал:
- Ты странный, Хепи! Совсем не похож на египтянина, да и по-ливийски ты говоришь слишком хорошо для египтянина. Ты ведь полукровка, верно?
- Моя мать была ливийкой-наложницей одного египетского воина. Он погиб где-то в пустыне в каком-то дальнем походе. Я его совсем не помню. А мать – мать умерла от болезни.когда мне было что-то около семи лет. Я ее тоже практически не помню. Но здесь - я чужой для всех. Иногда мне кажется, что меня на самом деле не существует вовсе. Но я встретил человека, который поверил в меня и отнесся ко мне как к равному. Первый раз в моей жизни. Этот человек назвал себя Ди-Ми-Три. Он – необыкновенный человек, я таких еще не встречал.
- И это он велел тебе уговорить меня рискнуть жизнью? Но зачем?
- Не уговорить – объяснить! Разница есть. И он не велел, он попросил. Он и сам хотел придти к тебе, но он пока еще плохо говорит на нашем языке - ты бы его не понял и не поверил бы ему!
- Что же он – испугался какого-то раба?
- Нет, не думаю, что Ди-Ми-Три вообще кого-то боится. А если и боится – то уж точно не людей!
- А чего еще? Гнева богов?
- Нет! Думаю, что боится он только одного – что может подвести людей, которые пойдут за ним и что он не сможет вернуться в море, откуда и пришел!
- Он что – пришел из моря?
- Не знаю, может – и из моря. А может еще откуда – гораздо дальше. Но знаю точно – за этим человеком я готов идти куда угодно, потому что люди для него – не расходный материал!
- А для тебя?
Хепи на мгновение задумался
- Для меня... ты – человек. Который может спасти жизнь другому человеку. Или – не спасти. Но винить тебя я в этом не буду! Так же думает и Ди-Ми-Три. Поэтому – я здесь!
Они опять замолчали, задумавшись каждый о своем. Хепи непроизвольно начал напевать себе под нос старую песню, которую он слышал в детстве, – тихо, одними губами и почти без слов – так, как он делал всегда, когда был занят работой. Мелодия была простая, качающаяся как колыбель.
Уншер удивленно поднял голову.
- Откуда ты знаешь эту песню? - спросил он хриплым, срывающимся голосом.
Хепи умолк.
- Что?
- Песню...которую ты сейчас напевал. Откуда ты ее знаешь?
- Не знаю. В детстве слышал. Мать пела.
Уншер подался вперед, схватил Хепи за руку – тот не сопротивлялся.
- Мать? Кто была твоя мать?
- Не помню. Ее звали... – Хепи наморщил лоб – честно - не помню. Столько всего случилось после ее смерти...
Уншер отпустил руку Хепи и откинулся назад. Его глаза блестели в сумраке. Но не слезами, а чем-то другим – искрой, которые зажигаются, когда человек, потерявший все, вдруг обретает связь со своим прошлым.
- Эту песню поют матери в моей земле, - произнес он медленно, – Это «Песня ночной травы». Колыбельная. Моя мать пела ее мне. И ее мать пела ее - ей. И твоя мать тоже пела ее тебе и ты ее помнишь!
- Помню. Хотя и не все слова. Почему-то эта мелодия всегда звучит у меня в голове, когда в моей жизни происходит что-то важное или вот-вот произойдет.
- Это твоя покойная мать подает тебе свой голос, чтобы ты не забывал ее!
Они еще немного помолчали, затем Уншер сказал:
- Расскажи мне об этом...Ди-Ми-Три, кто он, как попал к нам?
Хепи рассказал. Про странного чужеземца по имени Ди-Ми-Три, про его странные вещи, про первую встречу с ним. Про команду ветеранов, взявшихся охранять его в пути. Про то, что этот человек не ищет легких путей и не желает, чтобы кто-то умирал вместо него.
Уншер помолчал, затем негромко произнес:
- Я согласен!
- Что? – переспросил Хепи
- Я согласен рискнуть! – повторил Уншер громче. - Если ты вытащишь меня отсюда, я согласен быть приманкой. Можешь передать это Ди-Ми-Три, а если мне придется его увидеть - я повторю это, глядя ему в глаза!
- Ты его обязательно увидишь, Уншер! Он сам хочет увидеть и поговорить с тобой. Завтра тебя освободят и я провожу тебя к нему!
Хепи протянул Уншеру руку – жест, который он перенял у Дмитрия. Уншер сначала не понял его, потом догадался и хлопнул своей ладонью о ладонь Хепи. Они одновременно рассмеялись. Напряжение спало.
- До завтра, Уншер! Завтра я заберу тебя отсюда! – пообещал Хепи и встав со своего чурбака, направился на выход. Но его опять окликнул Уншер:
- Эй, Хепи!
- Что?
- Запомни мое настоящее имя – я Такар, сын Иддира! Если я умру – назови мое имя моим богам!
- Хорошо, Такар, сын Иддира! Я запомню твое имя и назову его твоим богам... если придет нужное время! У тебя буду еще просьбы?
- Да! Скажи мне еще одну вещь!
- Какую?
- Если мне все-таки удастся выжить, этот твой... Ди-Ми-Три – примет меня в свою... команду?
- Обещаю тебе это, Такар, сын Иддира! Только ты сумей выжить! Я очень на это надеюсь! – ответил Хепи и быстро пошел прочь.
Глава 7
7. Тот, кто сказал «Да!»
Мне снился удивительный сон - будто бы я стоял за штурвалом корабля – но не «Вояджера», а настоящей гоночной парусной яхты, с косыми парусами. Сон был настолько реалистичным, что мне казалось, что я чувствую как ветер треплет мои волосы, а губы ощущают соленые брызги от волн, разбиваемых фортштевнем. А рядом стояли они – самые близкие мне люди: отец и мать, все молодые, счастливые – они смеялись, шутили. А чуть поодаль стоял наш друг – египтолог дядя Миша, тоже еще не старый, спившийся чудак-старик, а серьезный ученый, чьи работы по Древнему Египту издавались даже за рубежом. На руках у него дремал серо-полосатый кот Аменхотеп, которого дядя Миша звал по-простому – Котька. Кот изредка приоткрывал огромные желто-зеленые глазищи, недовольно жмурясь, когда на него попадала соленая вода. А дядя Миша все повторял: «Правильный курс, Димка! Вперед! Бастет следит за нами!». Все смеялись, и я слышал только скрип снастей и их смех. И еще мне снилось море - бесконечное, синее, пахнущее солью, водорослями и детством.
Потом я услышал дробный стук, как будто бы дятел долбил клювом по дереву. Стук повторялся все громче и настойчивее. И смех пропал. Исчезли родители дядя Миша, исчез парусник. Осталась только темнота.
Я открыл глаза. Надо мной – глиняный потолок хижины, масляный светильник на столе и утро только начинается – за окном еще темно.
Стук повторился.
- Заходите – крикнул я хрипло, горло пересохло от сна.
Дверь отворилась, вошли Хепи, по-прежнему опирающийся на палку, но как обычно бодрый. За ним - Па-Нахт, державший в руках какой-то мешок, Ахмос, Джеди и еще один, ранее незнакомый мне человек.
Незнакомец был более светлокожим, чем сопровождавшие его египтяне, длинные грязные волосы были спутаны, одет в какое-то тряпье, от которого отвернулся бы любой бомж в моем времени. Взгляд – как у человека, постоянно ожидающего удара, но глаза – настороженные, но не злые. Руки в шрамах, ногти обломаны, но тело крепкое, сильное.
- Это Такар, сын Иддира – представил незнакомца Хепи, – тот, кто согласился заменить тебя в фальшивом караване.
Я сел на свою койку. Потер лицо. Сон все еще стоял перед глазами – отец, мать, дядя Миша. И их смех.
Такар смотрел на меня, я – на него.
Пауза затягивалась. Хепи кашлянул.
- Такар, это и есть Ди-Ми-Три, пришедший из моря.
Такар моргнул.
- Пришедший из моря? – его голос был хриплым, говорил он с сильным акцентом.
- Это долго объяснять - ответил я медленно, подбирая слова на ломаном египетском, – Но я и правда пришел из моря, точнее – из-за моря.
- А разве за морем живут люди?
- Да, живут! И за морем и еще много где! Мир, вообще, огромен и морей в нем тоже много!
- Странные вещи ты говоришь, Ди-Ми-Три! Я вот никогда не видел моря - мы, ливийцы живем на земле. Какое оно, это море?
Я ненадолго задумался.
- О море трудно рассказать словами – его нужно увидеть! Тогда ты поймешь его, или...не поймешь. Я впервые увидел море, мне было три года и с тех пор я никогда не оставлял его надолго. Я уже много лет хожу по морям, но до сих пор не могу сказать, что знаю его до конца. Море - оно как живой человек: сегодня улыбается тебе лазурью, а завтра хмурится чёрной бездной.
Кто-то не чувствует моря - смотрит и видит просто воду. Но если море тебя приняло однажды, то уже не отпустит.
Бывает - море гладкое, как стекло, и такое синее, что глаза слепит. Волны едва колышутся, будто дышат ровно и спокойно. Чайки кружат над водой, дельфины играют у борта - и кажется, будто весь мир замер в покое. В такие минуты хочется просто сидеть на палубе, слушать плеск воды и смотреть вдаль - за горизонт, туда где море соединяется с небом.
А еще море бывает белым - тогда ветер поднимает пену и волны встают гребнями. Тогда оно уже не спокойное, а буйное, живое. Парус хлопает, корабль качается, но в этом своя красота — в силе, в движении, в том, как море проверяет тебя на прочность.
Но самое страшное – это чёрное море. Не по цвету, а по сути. Когда небо затягивают тучи, горизонт исчезает, и вода становится тёмной, почти чёрной. Волны — как горы, ветер воет, дождь хлещет в лицо. В такие моменты понимаешь, что это море напоминает тебе о том, что ты здесь всего лишь гость. Море может быть добрым, может быть игривым, но если рассердится - не пощадит!
И всё равно я его люблю. За эту переменчивость, за мощь, за красоту, за то, что оно никогда не бывает одинаковым. Каждый раз, когда поднимаюсь на палубу и вижу впереди эту бесконечную гладь - чувствую, как сердце замирает. Оно разное, но всегда - настоящее. Оно никогда не предаст. И если ты однажды полюбил море, оно останется с тобой навсегда, даже когда ты на суше.
Все замолчали, видимо, пытаясь представить себе нарисованную мной картину. Наконец, Такар произнес:
- Я бы хотел увидеть море, жаль, что мне это вряд ли удастся. Но спасибо тебе, Ди-Ми-Три, за то что ты вытащил меня из грязного «шене» и дал мне надежду. Ты был честен со мной и я тоже тебя не подведу. Я уже пообещал Хепи, что выполню все, о чем мы с ним говорили, сейчас я говорю тебе – я согласен! Я не знаю, чем закончится наш поход, но если я все-таки выживу, ты можешь обещать мне выполнить одну просьбу?
- Говори свою просьбу, Такар! Я ее выполню, если это только будет в моих силах!
Такар усмехнулся:
- Моя просьба не потребует от тебя особых расходов, я только прошу тебя – если я выживу – ты примешь меня в свой отряд? Ты так рассказывал о море, что, кажется, теперь и я не успокоюсь до тех пор, пока сам его не увижу! Я тоже хочу, как ты это сказал - «Заглянуть за горизонт»... Хотя бы для того, чтобы понять – что это означает!
Я встал и протянул бывшему рабу руку:
- Я обещаю тебе, Такар, если мы все выживем и я смогу опять выйти в море – мы вместе заглянем за горизонт!
Такар уставился на протянутую руку, потом, видимо, что-то вспомнил и хлопнул по моей ладони своей рукой.
Все заулыбались, а затем Хепи сказал:
- Я не меньше всех нас надеюсь заглянуть за горизонт, поэтому предлагаю немедленно начать подготовку Такара!
С этими словами, Хепи взял у Па-Нахта мешок, в котором я узнал свой рюкзак, с которым я совершил свой переход от побережья. Интересно, откуда они его только взяли, выкрали что ли? Даже вещи - все, какие были у меня, за исключением утраченных в процессе моего путешествия по болотам – все было сложено в рюкзак., даже моя старая одежда, в которой меня захватили в плен.
Я взглянул на Такара – грязный, с всклокоченными волосами, в одной набедренной повязке, заросший, босой – он совсем не походил на моего современника, но для местных разница была не так очевидна, как для меня, поэтому – сойдет! Кроме того, кое-что мы в силах подправить! Я достал из рюкзака опасную бритву, маленький кусочек мыла и походный несессер, оставшийся мне «в наследство» от моего прежнего работодателя – Арапмои и скомандовал:
- Так, прежде всего – Такар, мне нужно, чтобы ты хорошо помылся! Хепи, проводи его к воде, но так чтобы быстро и никто его не видел! И принеси сюда пару кувшинов чистой воды! Все делаем быстро, пока солнце не взошло!
Минут через пятнадцать, Такара привели обратно, вода стекала с него ручьями – растереться полотенцем ему не предложили. Я тем временем, взбил мыльную пену, намылил щеки Такара и приступил к бритью. Все завороженно смотрели на мою работу, как на какое-то священное таинство. Закончив бритье, я перешел к стрижке, использую маникюрные ножницы из несессера. Получилось неплохо – сказался опыт многочисленных стрижек моих однокурсников и сослуживцев, правда, тогда я использовал другие инструменты. В завершение я намылил остатками мыла голову Такара и смыл все водой из принесенного кувшина, после чего расчесал ему волосы и поднес маленькое зеркальце. Такар, от неожиданности, отшатнулся – из грязного нечесаного и неумытого раба, он превратился во вполне цивилизованного человека «чуть за тридцать», внешне даже симпатичного. В мое время, при наличии нормальных инструментов и косметики, Такар бы мог иметь успех у женщин.
- Ну-ну, Такар! Не преувеличивай - не так уж все ужасно получилось! – рассмеялся я. – Смотри лучше – какой красавчик получился! Все девки теперь - твои! – сказал я по-русски, которого, разумеется, здесь никто не понял, хотя общий смысл, по-моему, уловили – заулыбались.
- Теперь переходим к следующему действию – распорядился я и обратившись к Такару, добавил уже по-древнеегипетски – Снимай свою одежду!
Когда Такар предстал перед нами, одетый в мою старую «походную» одежду, все дружно расхохотались. Трудно было представить более нелепого человека, чем древний ливиец, наряженный в современную одежду. Такар стоял смешно расставив ноги и постоянно ощупывая себя руками. Вместо обуви я дал ему свои старые шлепанцы- кроксы, в которых когда-то ходил по палубе.
- Ну-ка, поворотись-ка, сынку! – процитировал я бессмертные строки Гоголя, которому еще предстояло родиться примерно через четыре тысячелетия – Ну что, – в целом, мне все нравиться. Как тебе, новая одежда, Такар?
Такар еще раз провел руками по одежде и честно признался:
- Тесно, натирает – неудобно!
- Ничего, привыкнешь! Главное - ты теперь на нормального человека похож стал! И вот еще что – ты смотри прямо перед собой, а не в землю! Ты - свободный человек, а не раб! Помни об этом! – ободрил его я и добавил – Все, с одеждой -закончили! Переходим к тренировке походки и общего поведения.
С походкой у нас возникли трудности – Такар совершенно не умел носить ни современную мне одежду, ни обувь. Он постоянно спотыкался, жаловался на неудобство одежды и постоянно опускал взгляд в землю. В общем, он не очень походил на меня, поэтому я сильно рассчитывал на то, что местные не смогут распознать «подделку».
Кроме того, я заставил его выучить несколько слов на русском - «Я капитан Дмитрий Рубцов, я прибыл из моря!»
Затем я обратился к Па-Нахту:
- Когда уходит первый караван в Буто?
- Считая сегодняшний день - через три дня, на четвертый, рано утром! – не задумываясь ответил Па-Нахт.
- Хорошо! К этой дате мы должны быть готовы! Хепи, покажи Такару - где ему спать и накорми его чем-нибудь, а ты, Такар, постоянно повторяй фразу, которую я тебе сказал – она может спасти тебе жизнь! И лучше всего – не снимай одежду – привыкай! На этом, на сегодня – все! Готовимся к выступлению, а сегодня вечером - проводим первую демонстрацию Такара на базарной площади!