Корсет, долги и никакого кофе!

Томас побледнел, но кивнул.

— Ступайте. Матильда, задержитесь.

Когда дверь за управляющим закрылась, Маша повернулась к экономке:

— Он попытается что-то утаить. Я не жду, что вы будете следить за каждым его шагом, но если заметите нестыковки — сразу ко мне. И ещё: кто у нас лучше всех разбирается в кухонных расходах?

— Повариха Герда. Но она неграмотная.

— Цифры может запоминать?

— Цифры — да.

— Тогда пусть записывает, сколько продуктов уходит в день, и раз в неделю сдаёт вам. Хочу понимать, на что мы кормим двенадцать слуг.

Матильда смотрела на неё долго, потом вдруг сказала:

— Знаете, миледи, когда вы три дня назад потребовали списки, я подумала — блажь. Но теперь думаю, что, может, и правда стоит попробовать иначе. Матильда улыбнулась впервые за три дня, и улыбка у нее оказалась светлой и мягкой. Маша вдруг подумала, что эта женщина годами волновалась за Миру и прятала тревогу за своим ворчанием, а теперь она видела, что ее девочка выросла и могла спокойно выполнять свои обязанности.

После обеда, когда Маша как раз расписывала план севооборота, Элис доложила о госте — деревенском священнике отце Вильгельме, который пришел проведать.

Отложив перо, Маша велела впустить его:

— Пусть войдёт. — Хотя в прошлой жизни с религией соприкасалась редко, лишь забегая в церковь на Пасху освятить кулич по маминой просьбе.

Отец Вильгельм оказался маленьким старичком лет шестидесяти с совершенно лысой головой и добрыми внимательными глазами, одетым в простую рясу без позолоты со скромным деревянным крестом на шее. Он вошел, поклонился, и Маша сразу почувствовала: этот человек видит больше, чем говорит. Тихим спокойным голосом священник поздоровался:

— Баронесса, приветствую Вас. Решил навестить. Слышал, вы болели, а теперь вдруг — такие перемены. Волнуются люди в деревни.

Внутри у Маши все перевернулось , но снаружи она не показала волнение, а только спросила :

— Какие перемены? Отец Вильгельм чуть улыбнулся.

— Разные. Мельницу чинить начали. Управляющего к ответу призвали. В деревню сами приехали — впервые за пять лет.

— Это плохо?

— Напротив, хорошо. Но люди ко всему хорошему относятся с подозрением — слишком долго было иначе.

Маша жестом пригласила его сесть. Элис принесла травяной чай и исчезла. Священник взял чашку, сделал глоток и посмотрел на Машу поверх края.

— Я сорок лет служу в этом храме, миледи. Знал ещё вашего деда, потом отца, потом вас — совсем маленькой. За эти годы я кое-что понял.

— Что же?

— Что Господь иногда посылает нам испытания в самом неожиданном обличье. Иногда — даже в нашем собственном.

Маша замерла. Чай вдруг показался горьким.

— Это философский тезис? — спросила она осторожно.

— Скорее наблюдение. — Отец Вильгельм улыбнулся чуть шире. — Души находят путь домой разными дорогами: иной раз возвращаются туда, где уже были, иной раз — туда, где никогда не были, но должны оказаться.

Он знает, поняла Маша. Или догадывается.

— Отец Вильгельм, — сказала она медленно, — если бы вы заметили, что человек изменился... сильно изменился... что бы вы подумали?

— Я бы подумал, что этому человеку понадобилась помощь, и предложил бы её. — Он поставил чашку.

— Даже если этот человек не может объяснить, что именно изменилось?

— Тем более. Объяснения — это для ума, а помощь — для души. Я служу душам, а не умам.

Пауза затянулась. Маша смотрела в свою чашку, подбирая слова, потом решилась:

— Мне нужна помощь с грамотностью. В деревне почти никто не умеет читать. Я хочу со временем открыть школу, но для начала — хотя бы научить считать и писать тех, кто работает в поместье. Вы согласились бы учить?

Отец Вильгельм просиял.

— Я ждал этого вопроса двадцать лет, дитя моё — с тех пор, как ваш дед отказался тратить деньги на «крестьянскую дурь». Конечно, я согласен.

— Бесплатно не прошу. Поместье заплатит зерном для храмовой пекарни: мы кормим сирот, и этого достаточно.

— Договорились.

Отец Вильгельм поднялся, но у двери задержался.

— Миледи, — сказал он уже другим тоном, более тёплым, — если когда-нибудь захотите поговорить не о делах, а о том, что тревожит и о чём не расскажешь другим, — приходите. Я умею слушать.

Он помолчал и добавил тихо:

— Вы не первая, кого жизнь поставила на место другого человека. Такое случается — редко, но случается. И те, кто выдерживает, обычно делают много добра.

Маша не нашлась что ответить. Когда дверь закрылась, она выдохнула так, будто только что сдала экзамен. Священник знал, или догадывался, или — и это было наиболее вероятно — просто был мудрым стариком, который многое видел и привык принимать людей такими, какие они есть.

Артефакт мигнул: «Рекомендация: принять предложение. Отец Вильгельм — потенциальный союзник высокой лояльности. Угроза разоблачения — минимальна».

— Ты иногда пугаешь меня, — сказала Маша книге.

«Принято к сведению», — ответила та.

К вечеру Томас принёс список крестьянских недоимок. Маша просмотрела его и прищурилась.

— Томас, вы серьёзно? Общая сумма недоимок — сорок крон? Три дня назад вы говорили, что никто не считал, а теперь вдруг точная цифра.

— Я всё пересчитал, как вы велели, — с трудом произнес Томас, избегая встречаться с Машей взглядом.

Маша молча развернула артефакт и вывела перед ним таблицу, после чего спокойно заметила, что при всей проделанной работе в расчетах обнаружились расхождения: крестьяне говорили о налогах примерно на сто двадцать крон, уплаченных зерном, шкурами и отработками, тогда как в отчетах значилось лишь семьдесят, и разницу в пятьдесят монет ей хотелось бы увидеть внятно объясненной.

Томас молчал, растерянно утирая вспотевший лоб, а миледи ровным тоном добавила, что ответа сейчас не требует, однако к утру ждет полный отчет за три года и при подтверждении недостачи предложит обсудить дело без суда.

Томас пробормотал согласие и, пятясь, вышел за дверь под ее пристальным взглядом; в коридоре он привалился к стене, стараясь унять сердцебиение и дрожь в руках, затем добрался до своей каморки под лестницей, сел на топчан и достал измятый листок с настоящими расчетами, где за пять лет мелкие приписки и сговоры с поставщиками сложились в тысячу сто сорок крон — сумму, за которую вполне можно было угодить в тюрьму.

Он вновь увидел взгляд баронессы, когда она спокойно произнесла, что ей известно о его воровстве: в этих глазах не было ни вспышки гнева, ни слез, только холодная отстраненность графского судьи, когда‑то отправившего его отца на рудники. И все же она не стала губить его сразу, а оставила возможность исправить содеянное, тогда как прежняя Мира расплакалась бы, махнула рукой и уже на следующий день забыла о проступке. Новая хозяйка считала каждую монету и смотрела так, словно видела его насквозь, и от этого становилось не по себе.

Он прикинул, что мог бы собрать пожитки, оседлать лошадь и скрыться в соседнем графстве, однако кому там нужен управляющий с сомнительной репутацией; мысль о подделке бумаг тоже мелькнула, но баронесса замечала фальшь слишком легко. Оставался путь, о котором она упомянула сама, предлагая отработать недостачу честным трудом.

Томас не считал себя дурным человеком, хотя жадность и слабость не раз брали верх, когда прежняя хозяйка не заглядывала в счета, и теперь он понимал, что подобных поблажек больше не будет. Он достал чистый лист и впервые за долгие годы принялся писать без приказа сверху: «Список крестьянских недоимок, полный и без утайки…» Рука дрожала, перо скрипело, однако строки ложились на бумагу удивительно ровно.Он писал и думал о том, что, может быть, именно этого ему и не хватало все эти годы — кого-то, кто пришёл бы и сказал: хватит, дальше только честно. Кого-то, кого он боялся и уважал.

Вечером Маша сидела в кабинете и пересматривала карту. Жёлтые контуры озимых теперь казались не просто предложением артефакта, а настоящим планом: если посеять там, где влага от реки, урожай будет лучше; если ввести севооборот — поля перестанут истощаться; если починить мельницу — крестьяне повезут зерно к ней, а не к соседям. Три «если», три направления удара.

Элис заглянула в дверь:

— Миледи, ужинать. Матильда бранится — вы опять опаздываете.

— Иду. Элис, скажите, а в деревне многие умеют читать?

— Почти никто. Только отец Вильгельм, старейшина Гордей да сын мельника — он в городе учился. А зачем вам?

— Хочу, чтобы все умели.

Элис моргнула.

Элис на минуту застыла с открытым ртом а потом спросила:

— Все? И крестьян тоже?

— Конечно. Крестьянин, который умеет читать никогда не подпишет кабальный договор по незнанию, грамотная кухарка всегда будет точна в расходах, грамотный кузнец сможет сделать верные чертежи. — Маша встала. — В общем, там, где я училась, образование — это право каждого человека, а не привилегия.

Элис задумалась, потом подняла глаза:

— А меня научите?

— Прямо сейчас и начнём. Садитесь.

Элис застенчиво опустилась на стул рядом с письменным столом. Маша достала чистый лист пергамента, перо, чернильницу и крупными буквами вывела: «А, Б, В».

— Это алфавит, буквы, из которых складываются слова. Ваше имя — вот, смотрите: Э-Л-И-С.

Элис смотрела на буквы как на магические руны — с непониманием, но с восторгом.

— Моё имя, — прошептала она. — Я могу его прочитать. Элис восторженно захлопала в ладоши.

— Теперь попробуйте написать сами. Вот перо.

Элис взяла перо осторожно, двумя пальцами, явно не зная, с какой стороны браться. Первая попытка написать букву «Э» получилась не очень: она вышла размером с кулак и заляпала чернилами пол-листа, вторая получилась уже лучше. На пятой попытке буква «Э» стала почти ровной, а когда дошло до «Л», Элис вспотела, но не сдалась. Когда она дописала своё имя до конца и уставилась на кривоватые, но узнаваемые буквы, то вдруг всхлипнула.

— Я никогда не думала, что смогу. Отец говорил, что это не для нас.

— Отец ошибался. Через месяц сможете прочитать всё, что захотите. Любовные письма, например.

Элис вспыхнула и захихикала сквозь слёзы.

— Ой, миледи, скажете тоже...

— Урок окончен, завтра продолжим.

Элис вскочила, прижала листок с буквами к груди, как сокровище, и выпорхнула за дверь. Маша проводила её взглядом и почувствовала что-то тёплое в груди — может, это был первый человек в этом мире, которого она по-настоящему осчастливила. Пусть и таким пустяком, как пять букв.

За ужином Матильда подала суп — куриный, с клёцками, явно старалась. Маша ела и думала о том, что третий день подходит к концу, а она уже знает слуг по именам, разобралась с долгами, приструнила Томаса, нашла союзников в лице Матильды и отца Вильгельма и начала планировать посевную — неплохой прогресс для человека, который три дня назад приходил в себя от паники в чужом теле.

Засыпая, она вдруг вспомнила прошлую жизнь — не работу, хотя работой она всегда жила, а что-то другое: корейские дорамы на ноутбуке, кофе с корицей из стеклянной кружки, запах дождя за окном офиса на пятнадцатом этаже, мамин голос по выходным: «Маш, ты когда замуж-то?» Прошло три дня, а казалось — три месяца или целая жизнь.

— Скучаю, — сказала она тихо, сама не зная кому. — Но справлюсь.

Артефакт на тумбочке мигнул: «Принято». Потом добавил без запроса: «Психологическое состояние владельца: стабильное. Рекомендация: сон не менее семи часов».

— Ты теперь ещё и психотерапевт?

«Функция не предусмотрена. Просто наблюдение».

— Наблюдатель из тебя так себе, но всё равно спасибо.

Книга помигала, добавила «не за что» и погасла. Маша закрыла глаза и уснула.

ГЛАВА 4: «ОПЕРАЦИЯ "МЕЛЬНИЦА»

Бернард с Мартином вернулись из Серебряного Посада в полдень на четвёртый день. Телега была нагружена полностью. Там было все, что просила Маша для ремонта мельницы: дубовые доски, железные полосы и мешок гвоздей. Мартин сидел поверх груза и сиял так, будто лично руководил всем процессом.

— Фаддей согласился, — доложил Бернард, спрыгивая с телеги. — Все запрошенные материалы выдал. Оплата мукой через месяц. Сказал: «Если баронесса обманет — в следующий раз даже разговаривать не буду».

— Не обману, — с улыбкой ответила Маша. — Выезжаем прямо сейчас. Обед подождёт.

Она позвала Томаса, и сказала ему седлать лошадей — и уже через полчаса маленькая процессия направлялась к реке. Маша, Томас, Бернард и Мартин ехали верхом, телега с материалами громыхала следом. Настроение было приподнятое, Маша напевал что—то себе под нос и даже погода подыгрывала: после вчерашнего дождя небо очистилось, и солнце заливало поля ровным желтым светом.

Мельница стояла на отшибе, у реки Серебрянки — небольшое каменное здание с покосившейся крышей и огромным деревянным водяным колесом, которое выглядело так, будто последний раз оно крутилось при прошлом императоре. У дверей их встретил мельник Евстигней — тощий, согбенный мужик с вечно недовольным лицом и длинной бородой.

— Баронесса! — всплеснул он руками вместо приветствия. — Наконец-то! Я уж думал, помру раньше, чем дождусь! Всё пропало, говорю вам, всё пропало! Колесо не крутится, крыша течёт, амбар пустой!

— Поэтому мы здесь, — перебила Маша. — Показывайте.

Осмотр занял полчаса. Бернард молча лазил по конструкциям, щупал вал, простукивал лопасти, цокал языком. Мартин крутился рядом и явно мечтал, чтобы ремонт оказался опасным приключением, а не рутинной работой. Евстигней ходил за ними по пятам и непрерывно причитал:

— Прошлой осенью ещё скрипело, но вертелось. А зимой встало. Я говорил старому барону — почини колесо, почини! А он... упокой боги его душу... всё откладывал. А потом помер. А баронессе не до того было...

Маша не отвечала. Она стояла у колеса и смотрела на щепки, торчавшие из лопастей, на треснувший вал, на мох, которым заросла нижняя часть механизма. В прошлой жизни она бы вызвала технадзор и подрядчика. Здесь подрядчиком был Бернард, а технадзором — она сама.

— Ну? — спросила она, когда кузнец закончил осмотр.

— Колесо менять надо. Вал — тоже. Лопасти — все четыре. Крыша над жерновами — три доски заменить и дыру залатать. Механизм цел — это хорошо.

— Сколько времени?

— С помощниками — неделя. Может, дней десять.

— А помощники есть?

Бернард кивнул в сторону деревни:

— Гордей вчера сказал — пришлёт пятерых. В счёт податей.

Маша мысленно поблагодарила старейшину. Значит, разговор в деревне два дня назад не прошёл даром.

— А если магией? — спросила она вдруг. — Артефакты какие-нибудь? Ускорители?

Бернард покачал головой:

— Можно. Но дорого. Артефактор за такой ремонт возьмёт крон пятьдесят, не меньше. Это если в городе найдёте. А если из столицы выписывать — все сто.

— Понятно. Значит, без магии.

Крестьяне явились к полудню — пятеро мужиков, хмурых и молчаливых. Маша подозревала, что Гордей отобрал не самых умелых, а самых громкоголосых, чтобы отдохнуть от них в деревне, но выяснять не стала. Бернард раздал указания, и работа началась.

Мартин проявил неожиданную расторопность — бегал с инструментами, таскал доски, подавал гвозди и при этом успевал комментировать происходящее с энтузиазмом военного летописца.

— Дядя Бернард вал снимает! — докладывал он Маше так, будто она не стояла в десяти шагах. — Говорит, трещина сквозная! Если б ещё месяц — развалилась бы совсем!

— Я вижу, Мартин.

— А колесо! Вы посмотрите на колесо! Две лопасти гнилые, одна надломана, четвёртая вообще непонятно на чём держится!

— Мартин, — не выдержал Бернард, — лучше подай молот.

К вечеру первого дня сняли старые лопасти и разобрали половину колеса. Евстигней, который первые часы причитал над душой, к закату притих и даже притащил из дома кувшин кваса и кружки. Маша сидела на перевёрнутом ящике и смотрела, как мужики обсуждают, что и кто завтра будет делать.

Утро второго дня началось с неприятного известия. Матильда перехватила Машу у выхода из замка и тихо доложила:

— Миледи, мука на кухне кончается. Крупы — на три дня. Масла нет совсем. Я бы купила, но...

— Денег нет, — закончила Маша.

— Именно так. — Маша задумалась над ситуацией. — Сто двадцать крон в казне — финансовая подушка на самый экстренный случай, и тратить её на крупу было бы преступлением против финансовой логики, но оставлять слуг без хлеба и жалования тоже нельзя. Что у нас есть из ценного, что можно продать без ущерба для хозяйства?

Матильда помолчала, потом осторожно предложила:

— В заколоченной комнате восточного крыла стоит старая мебель — стулья с резными спинками, комод красного дерева, трюмо. Пыльное, но всё целое, дерево дорогое, должно уйти за хорошую цену. При старом бароне это стояло в гостевых покоях, а потом...

— Матильда, да это же замечательная идея! — Маша схватила её за руки. — Немедленно позовите ко мне Томаса.

Через час Томас уже ехал на телеге в Серебряный Посад с грузом старой мебели. Маша напутствовала его коротко: «Продать за любые деньги, но не меньше десяти крон, и на всё про всё один день».

На мельнице тем временем заспорили о жерновах. Евстигней настаивал на особом способе очистки с прокаливанием и пемзой, а Бернард говорил, что проще обтесать заново. Спор перешёл в крик, и Маше пришлось выступить третейским судьёй в этом конфликте.

— Евстигней, насколько мне известно, вы проработали на мельнице целых сорок лет и знаете жернова как собственную жену. Если настаиваете на прокаливании, тогда будем прокаливать, но исключительно под вашу ответственность. Если после очистки помол окажется хуже, чем при старом бароне, я непременно вспомню этот разговор.

Евстигней заметно надулся от собственной важности и следующие два часа лично руководил процессом, гоняя крестьян с такой суровостью, будто от качества их работы зависела судьба целой империи.

К вечеру домой вернулся Томас, который привёз одиннадцать крон, мешок крупы, бочонок масла и свежие городские новости.

— Фаддей интересовался, когда будет готова мука, поскольку спрос в городе держится неплохой. Торговец также выяснял, не согласитесь ли вы продать ему тот странный артефакт, по поводу которого вы с ним вели переговоры.

— Что ты ему ответил на эти расспросы?

— Сказал, что артефакт не продаётся ни при каких обстоятельствах, а мука будет готова через неделю.

— Правильно поступил, теперь можете идти ужинать.

Томас явно колебался, словно хотел добавить что-то важное.

— Есть ещё одна новость, миледи. В городе поговаривают, что граф Серебряный проявляет интерес к нашим делам — расспрашивает про ремонт мельницы и интересуется тем, как вы управляете хозяйством. Его люди бродили по рынку и выспрашивали подробности у торговцев.Маша напряглась.

— Пусть интересуется — мы ничего незаконного не делаем, наоборот, начали приводить баронство в порядок.

— Так-то да, но граф человек настойчивый. Если он что-то задумал...

— Вот когда задумает, тогда и будем думать. Пока мельница на первом месте, от неё зависит доход.

На третий день Бернард учил Мартина работать с инструментом, и это было зрелище одновременно трогательное и комичное. Мартин, выросший при кузнице, в теории знал каждую железку, но на практике пытался взяться за всё сразу и испортить если не заготовку, то собственные пальцы. Бернард поправлял его короткими репликами:

— Не так, левее бери. Молот не тискай — он не девица, бей свободно.

К полудню Мартин посадил занозу, ударил себя по пальцу и едва не уронил готовую лопасть в реку, однако к вечеру уже уверенно держал стамеску и даже сам вырезал паз для крепления. Маша смотрела на них и думала, что через пару лет из парня выйдет отличный мастер — если не сбежит в наёмники.

После обеда пришёл Гордей, постоял, посмотрел на работу и хмыкнул:

— Быстро у вас. — Я думал, дольше провозятся.

— Толковый кузнец, — сказала Маша. — И люди у вас работящие.

Гордей польщённо кашлянул.

— В Ольшанах сеять начали по-старому, без этих ваших... севооборотов. Староста говорит: деды так сеяли, и мы будем.

Маша нахмурилась.

— Передайте, чтобы придержали посев. Я завтра-послезавтра сама приеду и объясню — по-старому значит без урожая, а без урожая опять долги.

— Скажу, — Гордей вздохнул. — Только не послушают, упрямые они, ольшанские.

— Не просите, а велите от моего имени. Скажите старосте, что баронесса приказала, и если ослушаются — буду сама разбираться.

Гордей посмотрел на неё с любопытством.

— Раньше вы так не разговаривали.

— Раньше многое было иначе.

Старейшина кивнул и ушел, а Маша проводила его взглядом. Она понимала: крестьяне проверяли её на прочность — испугается, отступит значит, можно дальше жить по-старому, не отступит — придётся подчиняться. Что ж, отступать она не собиралась.

На четвёртый день пошёл дождь — не мелкий весенний, а настоящий ливень стеной. Работа встала на полдня, и мужики сидели под навесом у мельницы, пили горячий отвар из трав, который заварила Евстигнеева жена, и травили байки.

Евстигней рассказывал про прежних баронов — как дед Миры, маг-артефактор, однажды устроил над деревней северное сияние, чтобы порадовать жену. Как отец Миры судился с графом Серебряным из-за леса и выиграл суд, но нажил врага на всю жизнь.

— Граф тогда поклялся, что вернет эти земли, — рассказывал мельник, прихлебывая отвар. — Говорил: «Не я, так мои дети. Не дети, так внуки, но лес будет мой». Старый барон его выставил, и с тех пор граф к нам ни ногой, только письма шлет.

Маша слушала внимательно — воспоминания прежней Миры об этом молчали, видимо, ей не рассказывали, хотя информация была полезной. Мартин развлекал всех историями про столичных наемников — врал наполовину, но так увлеченно, что никто не перебивал. Бернард дремал, прислонившись к стене, а крестьяне играли в кости на щепки.

К полудню дождь стих, и работа возобновилась. К вечеру доделали крышу над жерновами, а пятый день прошел без происшествий — шлифовали детали, подгоняли крепления, добирали мелочи. Маша поймала себя на том, что начинает понимать плотницкие термины. Слова «шпунт», «паз» и «шип», еще неделю назад казавшиеся ей пустым звуком, теперь обрели вполне конкретное значение, и она даже пару раз подсказала крестьянам, как удобнее нести тяжелую доску — помог опыт переездов из прошлой жизни, когда приходилось самой таскать коробки с документами на пятый этаж без лифта.

Когда к исходу пятого дня Бернард объявил о завтрашнем пробном пуске, эту новость встретили дружным одобрительным гулом, и даже вечно недовольный Евстигней перестал наконец причитать, принявшись готовить амбар к приему первой муки.

На шестой день воду пустили в желоб, отчего лопасти колеса вздрогнули и провернулись — сначала медленно, а затем все быстрее и увереннее, пока внутри мельницы протяжно не загудели тяжелые жернова. Буквально через минуту наружу выскочил сияющий Евстигней с горстью теплой белой муки на ладони, заставив крестьян восторженно заорать, пока Мартин прыгал выше всех и кричал миледи, что дело пошло. Сквозь эту ликующую толпу Маша поймала взгляд Бернарда — кузнец молча кивнул ей, и в этом простом жесте читалось искреннее признание ее заслуг.

Праздник устроили тем же вечером прямо у мельницы, куда жена Евстигнея принесла огромный пирог с капустой, а мужики выкатили бочонок пива. Сама Маша пристроилась в стороне на перевернутом деревянном ящике и просто смотрела, как ее команда — теперь уже по-настоящему ее! — весело смеется и оживленно обсуждает завтрашний помол. Томас, раскрасневшийся от пива, подсел и сказал:

— Если мельница заработает как надо, мы за месяц намолотим столько, что хватит и на долг Волкову, и на налоги.