Тем ярче свет

– Смелая, значит. Или дура.

– Одно другому не мешает, – ответила я.

– А если мы тебя прямо здесь порешим?

– Порешите – и что? Труп в канаву, а утром стража начнет шерстить окрестности. Утхорну это надо?

Второй сплюнул:

– Языкастая.

Кривоносый оглянулся на второго, потом посмотрел куда-то поверх моего плеча, кивнул:

– Обыщи.

И тут же сзади навалились, заломили руки. Я не сопротивлялась – бесполезно. Ладони грубо захлопали по телу, по ногам, по спине. Я смотрела в стену перед собой и считала про себя до десяти – амулет оставался едва теплым, а значит, нужно просто дождаться, когда они убедятся, что я не опасна. Только когда грубые пальцы ощупали пояс и вытащили нож, внутри екнуло.

– Ножик твой пока у нас побудет, – сказал кривоносый, засовывая его себе за пояс. – Если разговор хороший выйдет, отдадим.

– Идет, – хладнокровно кивнула я, загоняя злость поглубже.

– Чисто, – наконец сказал обыскивавший.

– Пошли, – кивнул мне кривоносый. – И без глупостей.

Дорога петляла в лабиринте кривых проулков между пустыми складами и гнилыми сараями. Несколько раз мы пересекали какие-то дворы, проходили сквозь разбитые арки, ныряли в проходы между полуразрушенными стенами, где и протиснуться-то можно только боком. Шли молча, только под ногами хрустел битый камень. Я старалась запомнить путь, но быстро сбилась. Только по запаху поняла, что приближаемся к Внешней стене, ее старым участкам – потянуло сыростью и гнилым деревом.

Внезапно из темноты выступили массивная преграда. Вернее, то, что от нее осталось. Старая башня, притулившаяся к полуразрушенному деревянному участку стены, торчала черным корявым зубом. Когда-то здесь проходила часть Внешней стены, но потом при перестройке ее перенесли дальше. А от башни осталась только каменная основа – закопченная, с провалами бойниц и осыпавшимися краями. Вокруг лепились какие-то пристройки – из досок, глины, разномастного камня, наскоро сколоченные и кое-как залатанные. В щелях местами пробивался тусклый желтоватый свет, от которого становилось еще жутче.

Пахло дымом, гнилыми отбросами и чем-то тяжелым – то ли зверем, то ли смертью.

– Пришли, – сказал один из провожатых.

Кривоносый постучал в низкую, крепко сколоченную дверь – три раза, потом два и еще два чуть быстрее.

Дверь со скрипом приоткрылась, блеснул глаз.

– Свои, – сказал кривоносый. – И гостья. К Утхорну.

Дверь открылась шире, пропуская внутрь.

В старой башне оказалось шумно, грязно и тесно. В большом зале, составлявшем бывший первый этаж башни, под низкими сводами, сидели с десяток-другой человек. Может, и больше. Факелы на стенах чадили, тени плясали и мешали точно сосчитать. Кто-то пил, кто-то резался в кости или точил оружие. Воняло так, что глаза слезились. В углу горел огромный очаг с округлыми выступающими в зал боками, сложенными из крупного камня, и здоровенным порталом, откуда несло жаром. Вдоль стен теснились скамьи, посередине стояли сколоченные из толстых досок столы, залитые вином и заляпанные салом.

Когда меня заметили, гомон стих. Головы повернулись, взгляды скрестились на мне – тяжелые, оценивающие, чужие.

Утхорна я узнала сразу. Сильная шея, густая темная шевелюра… И светлые глаза, приводившие меня в оцепенение. Он сидел в дальнем конце зала, ближе к очагу, смотрел на меня и не спешил ничего говорить. Просто ждал.

Кривоносый подтолкнул меня вперед и зычно проговорил:

– Вот, привел. Говорит, дело к тебе, Утхорн. Двоих наших тогда уложила, помнишь?

Утхорн медленно кивнул.

– Помню. Подойди.

Я пошла через зал. Кто-то попытался подставить подножку – я перешагнула, даже не взглянув, и остановилась только в двух шагах от вожака.

– Говори.

Я сглотнула. Факел за спиной Утхорна отбрасывал на меня его тень, и она казалась чудовищной и огромной.

Он сидел в сколоченном из досок кресле и при ярком свете выглядел еще более внушительным, чем ночью, когда мы встретились впервые. Широкоплечий, с длинными руками, которые явно могли двигаться быстрее, чем казалось на первый взгляд. Одна – на столе, лениво поглаживала край кружки, вторая – на поясе, придерживала нож. Лицо грубое, рубленое, словно вытесанное топором из старого, обветренного дерева: высокий лоб, когда-то сломанный и криво сросшийся нос, тяжелая челюсть, глубокие морщины у рта и на переносице, хотя до старости этому крепкому мужчине еще ой как далеко... И очень хищное и жесткое выражение.

Светлые, почти прозрачные глаза смотрели на меня со знакомым холодным интересом.

Наконец я решилась:

– Мне… Я прошу работу.

Голос прозвучал хрипло, и я откашлялась. В горле пересохло от дыма факелов и напряжения.

Утхорн смотрел на меня, не мигая. Светлые глаза в полумраке казались почти прозрачными, как у северных волков, что заходят в гард-арденовские леса глубокой зимой.

– Работу, – повторил он, растягивая слова. – У меня. Ты.

Кто-то у стены хохотнул. Я невольно покосилась туда – тощий парень с наглой рожей и длинными сальными патлами усмехался щербатым ртом и крутил в пальцах нож. Запомню… И я снова перевела взгляд на вожака.

– А что с прежней? – Утхорн чуть наклонил голову. – Ты же вроде каменщицей была. Коррад, говорят, тебя хвалил. Стены клала. Или передумала?

Я окаменела. Откуда он знает? Впрочем, глупый вопрос. Он же говорил – «все равно узнаю». Узнал. Да и я сама в прошлый раз половину сказала…

– Была, – ответила я коротко.

– А теперь нет?

– Теперь нет.

Он ждал. Я молчала. Рассказывать про Хоба, про ложное обвинение, про то, как меня выгнали, как ползают слухи по стройкам – не хотелось. Это касалось только меня. И не для чужих ушей, которых тут явно слишком много.

– Ладно, – Утхорн не стал настаивать, только усмехнулся уголком рта. – Но почему я должен тебя взять?

Я открыла рот – и закрыла. Слова кончились. Я умела драться и умела выживать. Но уговаривать, убеждать, а если честнее, попросту продавать себя – этого я еще не делала ни разу.

Было душно. Кто-то захрапел в углу, уронив голову на стол, кто-то тихо ругнулся. Старуха в грязном переднике, скрюченная, тощая и злая, помешивала в котелке над очагом варево, от которого несло ядреным луковым запахом.

– Я могу, – выдавила я наконец. – Ты сам видел.

Утхорн чуть приподнял бровь.

– Что видел?

– Тогда. В переулке. Двоих твоих я уложила. И не убила. Могла, но не стала. Это что-то значит?

В зале стало совсем тихо, даже храп прекратился. Кривоносый, что привел меня, замер у входа. Утхорн смотрел на меня с десяток ударов сердца, а потом улыбнулся снисходительно.

– Значит, – сказал он. – Это значит, что ты не дура. И рука у тебя верная. И головой думаешь.

Он скрестил руки на груди.

– Но этого мало. Я должен знать, зачем ты здесь. Чего ты хочешь?

Я помолчала. Стиснула зубы и наконец ровно произнесла:

– Деньги. Мне просто нужны деньги.

– Сколько?

– Пятнадцать серебряных.

Кто-то в зале присвистнул. Утхорн даже бровью не повел:

– Зачем?

– Не твое дело, – я ответила все так же ровно, сдерживая снова разгоравшийся гнев.

Тишина стала тяжелой и осязаемой. Я заметила, как руки сидевших поблизости потянулись к ножам. Но Утхорн вдруг рассмеялся, коротко и хрипло.

– Неплохо сказано, – он кивнул. – Не даешь лезть в душу, уважаю. Тебе просто нужны деньги – такое понятно каждому.

Он помолчал, глядя на возню старухи с котелком, потом снова посмотрел на меня:

– Хорошо. У тебя испытательный срок. Провернем пять дел – вернемся к этому разговору. Если справишься. Будешь делать, что скажу. Жрать получишь, угол – тоже. Денег – пока ни медяка. Посмотрим сначала, как проявишь себя. Нож свой можешь забрать.

Он кивнул кривоносому, тот вытащил из-за пояса и бросил мне отобранное оружие. Я поймала не глядя, сунула за пояс.

– И запомни, – Утхорн чуть наклонился ко мне. – Предашь – убью.

Я твердо встретила его взгляд и спокойно кивнула.

– Шкряба, – окликнул Утхорн, – проводи. И проследи, чтоб не никуда сегодня не дернулась.

Тощий малый с сальными патлами, примеченный мной раньше, сплюнул сквозь зубы, поднялся, сунул куда-то нож – шустро, словно тот растворился у него в руках – и буркнул:

– За мной топай.

Мы прошли к неприметной двери в углу зала. У выхода я обернулась. Утхорн сидел, все так же скрестив руки на груди, и смотрел на огонь в очаге.

Шкряба провел меня через темный коридор, вырубленный прямо в толще старой стены, и толкнул дверь, сколоченную из гнилых, рассохшихся досок.

– Тут будешь, – буркнул он, кивая внутрь. – В общий зал пока нельзя. Утхорн не любит, когда новенькие вместе со всеми отираются. Говорит, им там не место. Чтобы не путались под ногами и не отсвечивали.

Я шагнула через порог. Маленькая каморка – шага три в длину, два в ширину. Стены из грубого, плохо отесанного камня, кое-где замазанные глиной. В углу – куча прелого сена, прикрытая рваной дерюгой. Больше ничего. Даже окна не было – только узкая щель под самым потолком, забранная ржавой решеткой. В дальней стене – еще одна дверь, совсем низкая. Я толкнула – каморка, похоже, нужник. Воняло оттуда соответственно.

– Ну да, он самый, – ухмыльнулся Шкряба и сунул мне плошку с маслом, в котором плавал тощий фитилек. – Если приспичит, не вздумай шастать, где попало. И чтоб сидела тихо, поняла?

Я кивнула. Он вышел, и дверь закрылась с глухим стуком.

Несколько минут я стояла, прислушиваясь. В коридоре было тихо – Шкряба, видимо, уселся прямо там, прислонившись спиной к косяку. Я слышала его дыхание, потом чирканье огнива. Он закурил. Из-за двери потянуло едким запахом дешевого табака.

Я опустилась на сено, поставила рядом плошку и уставилась в темноту, которую не был способен разогнать хилый огонек. На сколько я тут застряла? Ушла, никому ничего не сказав. Они ведь перепугаются… Мысли снова и снова возвращались к постоялому двору, где лежала больная Тяна, а рядом с ней сидели растерянные Койра и Дарр. Сейдр, старший из близнецов, обещал приглядывать, но он рискует потерять место. А если Тяне станет хуже? Если ростовщик нагрянет раньше, чем выйдет срок?

Я стиснула зубы. Надо было как-то дать им знать.

Сколько я так просидела – не знаю. Может, час, может, два. За дверью Шкряба кашлял, переругивался с кем-то проходящим, иногда тихо матерился. Потом все затихло.

Я приникла к щели в двери. Ушел? Или просто заснул? В коридоре было темно, только где-то в конце мерцал тусклый свет факела.

Я ждала.

Наконец дверь приоткрылась, и чья-то рука просунула миску.

– Жри, – донеслось из-за двери. – Завтра еще дадим.

Дверь захлопнулась.

Миска оказалась с какой-то мутной похлебкой, которая пахла луком и прогорклым жиром. Кружка – с кислым пойлом, отдаленно напоминающим пиво. Я поела без аппетита, только чтобы заглушить голод. Пойло вылила – пить это было невозможно.

Поневоле вспомнилась простая, но вкусная похлебка Тяны, приготовленная с душой и выдумкой. Здесь же это просто жратва, чтобы не сдохнуть.

Я отставила миску и снова приникла к щели.

Тишина. Шкряба, кажется, действительно спал – я слышала его тяжелое ровное дыхание с той стороны

Подождала еще немного, потом бесшумно встала и принялась обследовать каморку. Стены, пол – все было щелястым, но, к моему несчастью, надежным. Потом подошла к двери в углу. За ней оказалась тесная каморка, еще меньше первой, с дырой в полу – нужник. И там над головой, под самым потолком, я наконец увидела то, что искала.

Доски, закрывавшие когда-то случившийся пролом, рассохлись и отошли. Я ухватилась за край одной и потянула на себя – доска жалобно скрипнула и соскочила со старых гвоздей. Убрав еще пару досок, я подтянулась, протиснулась в получившуюся дыру и вывалилась наружу.

Холодный ночной воздух ударил в лицо. Я лежала на крыше какой-то пристройки, вцепившись в трухлявую дранку. Сердце колотилось, но я заставила себя замереть и осмотреться.

Старая башня торчала слева, черная, корявая. Внизу, в проломе стены, угадывался проход. Я узнала это место – мы шли здесь, когда меня вели. Если выберусь из лабиринта развалин рядом с башней, должна найти дорогу – этот район, как оказалось, был мне все-таки более-менее знаком. Я сползла с крыши, нащупала ногами груду мусора, спрыгнула и побежала.

Несколько раз сворачивала, перелезала через какие-то заборы, пробиралась проулками. Пару раз ошиблась и забирала не туда, но через полчаса все-таки вышла к знакомым улочкам. Теперь главным было – не наткнуться на ночных сторожей или на таких же бродяг.

Постоялый двор стоял тихим и темным. Я проскользнула сначала к себе в комнатушку и выгребла тайник дочиста, потом – в каморку, где спали дети. Разбудила Дарра.

Он вскинулся, испуганно моргая, и я тут же зажала ему рот.

– Тихо, это я.

– Нэр? – выдохнул он. – Ты где? Мы думали...

– Потом, – прошептала я и вложила ему в ладонь несколько медяков, последних, что у меня оставались: – Это на еду. Скажи Сейдру, что я жива, здорова и скоро вернусь. Ждите! Понял?

Он кивнул, сжав монеты в кулаке.

– Как бабушка?

– Пока непонятно, – шмыгнул мальчишка. – Мы все делаем, как лекарь сказал. Не бойся, справимся. Только…

Голос у него задрожал. Койра пошевелилась во сне, вздохнула, но не проснулась.

– Только ты вернись, ладно? – закончил Дарр тихо.

– Вернусь.

Я неловко погладила по голове тихонько сопевшую Койру, пробралась по темному коридору и выскользнула в ночь.

Обратная дорога далась легче. Луна вышла из-за туч, и старая башня была видна издалека черная зубчатая развалина на фоне неба, усыпанного звездами. Теперь я знала, куда идти, и добралась быстро.

В башню я тайком забралась через тот же лаз. Аккуратно, стараясь не шуметь, спрыгнула в отхожую комнатушку, прошла в отведенную мне каморку, прикрыла дверь между ними и устроилась на лежанке. В коридоре за запертой дверью по-прежнему было тихо. Шкряба так и не заметил моего отсутствия.

Сердце все еще колотилось, но мне стало спокойней. Дети не пропадут. Все будет хорошо.

Я прикрыла глаза и провалилась в тяжелый сон без сновидений.

Следующие два дня тянулись медленно, точно смола на смолокурне. Поначалу Шкряба ходил за мной хвостом, а меня гоняли со всякой мелочью – набрать хворост, вычистить старый котел, помочь старой и скрюченной поварихе с разделкой какой-то дохлятины, которая ощутимо пованивала. Ромья сначала зло рявкала, раз больно ткнула меня острым пальцем в бок, когда ей показалось, что медленно пошевеливаюсь. Но к вечеру поуспокоилась, даже кивнула с намеком на благодарность, когда я без просьбы взялась за тяжеленный котел вместо нее.

Все это была работа самая низкая, муторная, но я делала ее терпеливо и не жаловалась. Другие из банды молчали и, хоть и крутились рядом, даже не подходили. Приглядывались. Шкряба иногда подначивал, но я пропускала мимо ушей.

Еще ночь я просидела в каморке и прислушивалась к звукам из общего зала. Гул голосов, пьяные крики, звон посуды, иногда – женский визг. Жизнь в банде кипела, но я была пока вне ее.

На второй вечер Утхорн вышел во двор, где я по очередному заданию Ромьи колола дрова, постоял, глядя, как полено разлетается от точного удара.

– В зал сегодня зайдешь, – сказал коротко и ушел.

С того вечера меня перестали гонять. Я сидела в углу, ела ту же баланду, что и все, слушала разговоры, пьяные песни, ругань. Ко мне привыкали. Я молчала – и это нравилось больше всего. А еще я запоминала лица.

Всего в банде было человек тридцать или чуть больше. Кто-то приходил, кто-то уходил. Первым делом те, кто возвращался, обычно подходили к Утхорну и, шепнув, передавали кто монеты, кто кошелек. Отвечал за счет кривоносый Рагни, который меня привел.

Тощий Шкряба – быстрые руки, язык без костей. Он, похоже, занимался всем и ничем. Повариха Ромья готовила и кормила всю эту ораву. Была еще пара девок, грязных, простоволосых, с такими же бездумными глазами, как у всех здесь. И старый калека, хромавший на правую ногу. У него был глубокий шрам, пересекавший щеку и терявшийся в седой бороде. Обычно он сидел в углу, подальше от всеобщего пьяного угара, и чинил старое снаряженье, точил ножи или занимался оружием. Откликался на редкое в здешних краях имя – Динкн.

К остальным я еще не успела приглядеться.

Шкряба теперь следил за мной не так рьяно, видимо, убедившись, что я не сбегаю, не пытаюсь ничего выведать, не лезу за закрытые двери. А может, получил отмашку.

Так прошел еще день. Утхорн не проявлял ко мне интереса, и я мало-помалу начала отчаиваться. Бродила по общей зале подальше от гомонящего сборища, пытаясь сообразить, как же поторопить события. Срок, отпущенный ростовщиком, неумолимо истекал.

Делая очередной круг вдоль стен, заметила меч и подошла поближе.

Он валялся в груде другого оружия на одном из столов, поблескивая в красноватом свете факелов. Старый, источенный, с потемневшей гардой и полустертой серебряной чеканкой на навершии. Я провела пальцем по металлу клинка, от острия к гарде.

И замерла.

Герб. Я узнала его тотчас – сплетенные дубовые листья и ущербная луна. Такой же я видела в детстве на юге и потом в доме Солада, когда он показывал мне старые гербы в своей оружейной и учил различать кланы. Этот принадлежал Нулу-Кадару, на чьих землях стояла деревня, где жили мы с матерью. Исход Силы из мира принес опустошение не только самим магам. Кланы, поддерживаемые ими, пошатнулись, а спустя лет пять подковерных интриг, началась открытая дележка власти с опорой на новую силу – вооруженные отряды наемников и свои маленькие армии. И на обитаемые земли пришли долгие годы раздора. Почти все кланы с азартом кинулись в эту междоусобицу, и многие в ней так и сгинули. Нулу-Кадар, как я слышала, устоял, хоть и потерял почти все земли, а его предводитель был вынужден присягнуть более удачливому соседу.

– Знакомо?

Голос Утхорна, неожиданно раздавшийся за спиной, заставил вздрогнуть и прервал воспоминания. Я не обернулась.

– Это с юга, из разоренных земель, – сказал вожак, подходя ближе. – Таких гербов в Ир-Лассе давно не видели. Клан обеднел.

Мои пальцы все еще касались сглаженного временем рисунка.

– Ты оттуда? – спросил Утхорн. В голосе слышалось спокойное любопытство.

Я подняла голову, обернулась и встретила его светлые глаза.

– Была. – Отняла руку от меча и добавила: – Давно.

Он кивнул, больше не спрашивая, точно понял: есть потери, о которых лучше не говорить. Я обошла Утхорна, вернулась к очагу и устроилась рядом со стариком Динкном. И долго сидела, глядя в пляшущие языки огня.

Дом стоял на отшибе, у самого леса. По ночам ветер выл в трубе так, что казалось, снаружи собрались все голодные духи здешних мест. Но у самого очага в тесной комнатке было тепло и спокойно. Такое я чувствовала впервые с тех пор, как ушла из деревни.

Этот дом окрест называли Домом мастера меча.

Пламя в очаге лизало почерневшие камни, дрова потрескивали, перебивая вой ветра, и время от времени рассыпали искры. Я сидела на лежанке в углу рядом с камельком, на старой медвежьей шкуре с густым мехом и, обняв тощие коленки, смотрела, как Солад правил клинок. Масляная лампа на столе бросала желтый свет на его крупные жилистые руки, покрытые шрамами и сеткой морщин. Он водил оселком по лезвию размеренно, словно считал про себя удары сердца.

– Не спится? – спросил, не поднимая головы.

Я промолчала.

Но он и не ждал ответа.

В последние дни я почти привыкла к этому дому. К запаху металла и выделанной кожи, к скрипу половиц. И к высокому пожилому человеку с обросшим лицом, который нашел на окраине леса почти замерзшую насмерть диковатую полуголодную девчонку в лохмотьях. Нашел и спас.

Поначалу, когда он только принес меня в дом, Солад просто молчал. Растер, отогрел руки и ноги, чем-то намазал, пока они немилосердно болели, назвал себя и оставил в покое. Трижды в день ставил еду, пододвигал ближе к огню, иногда бросал короткое «поспи» или «поешь». И не лез ни с жалостью, ни с вопросами. Я поверила амулету – уже знала, как он действует: Солад ничего от меня не хотел. И я почти перестала бояться, почти поверила, что он не прогонит, не изобьет ради забавы… Почти. Но когда наступала ночь, внутри все равно поднималась липкая тревога. Хотелось забиться в самый темный угол и ждать, пока рассветет.

Солад отложил клинок, подошел к котелку, что висел над очагом, налил в кружку горячий травяной отвар и поставил рядом со мной.

– Пей. Станет теплее.

И вернулся к столу.

Я молчком взяла кружку, обхватила ладонями. Запахло мятой, смородиной и еще чем-то сладковатым, кажется, земляникой.

– Ты как зверек, – сказал Солад, не глядя на меня. – Все озираешься и будто удара ждешь. Откуда ты такая взялась, а?

Поплотней подтянув колени к груди, я уткнулась носом в теплый летний запах и промолчала. Говорить не хотелось. Да и что тут ответить? Деревня на выжженном юге, откуда я ушла следующей весной после маминой смерти, всегда была нам чужой. Я даже не знала, почему мать, магичка не из последних по Силе, обосновалась именно там. И куда идти, тоже не знала. Из всех маминых рассказов до Опустошения я помнила только историю о родичах на далеком севере. Мать говорила, только там есть люди, родные нам по крови… Туда я и шла уже больше года. Пока чуть не околела поздней промозглой осенью на опушке леса.

– Ладно, не хочешь – не рассказывай, – Солад усмехнулся в бороду, прервав мои невеселые мысли. – Только скажи: ты хоть имя свое знаешь?

– Нэр, – назвалась я хрипло.

– Нэр, – повторил он и покивал. – Это хорошо. А откуда ты родом? Откуда мать?.. Отец?

– С севера.

Солад кивнул, будто что-то понимая.

– Северное племя, значит. Я слышал про ваших – они с землей говорят, с ветром, с водами. Мать тебя учила?

– Нет. Когда Сила ушла, мне еще и трех лет не было, а потом… Мама умерла.

Он помолчал. Снова встал к камельку, помешал угли и подкинул еще дров. И сел обратно.

– А отец? Он с юга? Ты же оттуда шла…

– Не знаю. Мама говорила, он был из ее племени. Но она ушла оттуда, когда я еще не родилась.

– Почему?

Я пожала плечами. Этого мне никто не объяснял.

Солад вздохнул, облокотился на стол, отодвинув подальше оселок и меч, с которым возился весь вечер.

– Трудная ты, Нэр. Все в себе носишь, не выпускаешь. А оно потом наружу будет рваться-проситься… И чаще не добром, а злом. Вот ты видно что побродила по дорогам немало. И мнится мне, не от добра на них оказалась-то. А – не рассказываешь, не плачешь… Молчишь. С таким норовом либо ломаются об жизнь, либо волками становятся.

Он помолчал, глядя в огонь.

– Давай-ка, пожалуй, я тебе кое-что расскажу. Знаешь, кого еще на дорогах можно встретить, кроме дикого зверья и лихих людей? Черные тени.

Я вздрогнула. Чуть остывший отвар в кружке пошел рябью.

– Привиденей? – спросила тихо. – В деревне рассказывали – бродят это души обиженные. Или те, кто плохо умер.

Солад усмехнулся, но как-то невесело.

– Не совсем. Привидения – это так, сказки досужие. А тени – это другое.

В очаге треснуло и сыпануло искрами полешко, покатилось к краю приступка. Солад привстал, поймал его щипцами и поправил горевшие дрова. Пламя вспыхнуло ярче, осветив обветренные скулы, нависшие над глубоко посаженными глазами широкие брови и резкие морщины, разметившие высокий лоб и бежавшие лучиками к вискам. Потом опять сел к столу и помолчал, собираясь с мыслями.

– Что другое? – спросила я, впервые за несколько дней не выдержав повисшей тишины. Уж очень мне было любопытно и жутко…

Солад посмотрел на меня, и в глазах его отразился огонь.

– Есть поверье, – сказал он негромко. – Не знаю, правда ли, но старые люди верят, что когда человек умирает, его душа оказывается перед Последней Дверью. И если душа чистая, светлая, она проходит в эту Дверь и сливается с миром. А потом, говорят, возвращается обратно. Рождается снова – в другом теле, в другое время. Снова ходит по земле. Снова дышит, чувствует и творит разные дела.

Он помолчал, уставившись в яркие языки пламени.

– Но если душа черная от зла и от неправды, творимой ею в нынешней жизни – то Дверь ее не пропустит. И останется такая душа здесь, в мире тварном – бесконечно бродить, не зная ни отдыха, ни покоя.

Я отставила кружку, крепче обняла колени и подвинулась ближе к огню.

– Говорят еще, – Солад понизил голос, – если душа совсем, до самой последней капли, до последней искры потеряла свет и стала черным-черна, то по дорогам, по лесам и пустошам она отправляется бродить не просто так. Она ищет, к кому бы прилепиться.