Коромысло

— Застрял на последнем переборе, — вяло ответил Колюжный, бросая взгляд на око. Он сидел в кресле, весь скрючившись и поджав под себя ноги, и легко мог сойти за спящего.

— Без четверти девять — я пошел отбиваться. Если что насчитает, сразу присылай, — велел Мяч, выходя в коридор.

— Удачи там! — пожелал Иван, зевая.

Эту ночь он почти не спал, помогая Пухляшу отсеивать неверные решения. Мяч завидовал упорству своего стажера и вынужден был регулярно отправлять его на лечебный сон.

Уже три месяца они трудились вместе, выращивая слой за слоем кристаллический разум.

Подмастерье и сам выглядел неважно. Днем и ночью в его голове крутилась карусель учтенных и неучтенных факторов. Но останавливаться было нельзя: Мишино сердце жег азарт охотника, чуявшего близость крупной добычи.

Засыпая, он как молитву повторял завет бывшего мастера:

«Настоящий волхв всегда должен быть готов заплатить за свое открытие назначенную цену. Вселенная не любит торгашей. Не можешь платить — не занимай чужое место — ступай лучше в школу и учи тому, за что заплатили другие».

Конечно, Али признавал, что в науке случались бесплатные открытия, но называл их авансами, за которые счастливчикам приходилось потом расплачиваться, включая набежавшие проценты.

Вот почему Мяч не полагался на удачу и пестовал свой ком неторопливо, тщательно выверяя каждый результат. Он не желал, чтобы Пухляш оказался везунчиком, угадавшим правильный ответ. Он растил из него настоящего ученого, крепко стоящего на своих кристаточках.

Пухляш… Над этим именем смеялся весь Китежбург, но Мяч наотрез отказался называть свой ком по-другому. Он сам пришел пухлым в этот мир и был наречен так доктором, спасшим ему жизнь. По словам мамы, тот сказал, принимая младенца на руки:

— Ну ты и пухляш! Не мудрено, что так долго рожался…

Дойдя до лектория, человече свернул на кухню — перед собранием надо было немного взбодриться. Цикофе, сваренный на цикории с добавлением стимулятора чуток был, по словам старожилов, лучшей заменой натуральному кофе, который Мяч уже не застал.

Глядя, как медленно наполняется его чашка, он услышал, что за спиной скрипнула дверь. Обернувшись, Мяч увидел на пороге бледного Пашку.

— Миша, — произнес тот гробовым шепотом, — ты не знаешь, почему Гром вызвал меня на отчетник? Мне кажется, он опять что-то замышляет…

Мяч закатил глаза и ответил как можно спокойнее:

— Не знаю, Паша, не знаю…

Пашка появился в их команде в качестве усиления спустя месяц после начала работы, когда Мяч признался Егорову, что зашивается в растущих как снежный ком сверках.

Павел Файербах был волхвом примечательным: лопоухий, небритый, в грязном свитере и модных очках, он идеально вписывался в образ аналитика не от мира сего. Подмечая повсюду тонкие, подчас не существующие взаимосвязи, он был мастером теорий заговора.

Столкнувшись с ним в уборной, Мяч слышал нечто вроде:

«Ты заметил, как у нас упала густота борща? Процентов на сорок. Сегодня его можно было пить как бульон. И повар сидит на таблетках вторую неделю — в аптечке полно пустых упаковок».

Далее следовал глобальный вывод о тайном продовольственном кризисе и приглашение присоединиться к борьбе.

Боролся Файербах системно, затаривая в свой номер сумки с едой, количество которой высчитывал по найденным в архиве методичкам. Но враг не дремал, засылая в Пашин номер самочистов, которые выбрасывали все его запасы. Видя в этом подтверждение своей правоты, Файербах начинал запасаться заново с удвоенной силой. Это соревнование кончалось ультиматумом от очередной Пашиной девицы, уставшей от гнилого запаха. Самотешек Паша не признавал, подозревая их в неискренности, и, оказываясь перед сложным выбором — хлеба или зрелищ, скрепя сердцем, выбирал последнее. Вместе с выброшенной тухлятиной из головы Файербаха на время уходили и все тревоги, позволяя его коллегам передохнуть.

Мяч не понимал, зачем Влад держит в своем отделе этого странного человека, пока не увидел его в деле. Как аналитик Пашка не знал себе равных. Каждую неделю он составлял точные отчеты, ловя малейшие изменения в структурах Пухляша. Это позволяло вовремя выявлять ошибки в обучении, корректируя незастывшие слои.

Оценив Пашин вклад в безопасность кристамозга, Мяч смирился с его странностями, признав за ним в своей команде место вратаря.

— Просто не думай об этом, — посоветовал он аналитику и поспешил в зал собраний.

Там уже сидел, на своем, навеки застолбленном месте уткнувшийся в лич Дмитрий. Заставив себя быть приветливым, Мяч поздоровался, но напрасно — сибиряк его не заметил.

За прошедшие месяцы им пришлось немало поработать вместе, разбираясь в содержимом его нейромалышки. Постепенно Мяч свыкся с Митиной телеграфной манерой и научился понимать его речь без напряжения.

Садясь за парту, подмастерье с шумом отхлебнул цикофе, всё еще надеясь, что его заметят. Но Дмитрий молчал. Он был действительно талантливым нейроматематиком. Критикуя собственную модель, он искал способы довести ее до совершенства и доказать, что его Малышка способна в одиночку моделировать симпоток.

Это стало причиной их разлада.

Быстро оценив потенциал Пухляша, Митя стал воспринимать его как угрозу для своей девочки. Видя, как тот обгоняет ее в точности предсказаний, он начал скрывать от Мяча последние наработки. Хуже того — пускал пестунов по ложному следу, делясь заведомо неверными расчетами.

Для чувствительного к ошибкам Пухляша это могло кончиться катастрофой, если бы дотошный Павел вовремя не вылавливал возникающие аномалии.

Доказать вину нейронщика было непросто — ошибка могла быть и случайной. Но после нескольких таких «случайностей» Мяч решил не рисковать и запретил Ивану включать в обучение Митины результаты. Волхву не нравилось возникшее между ними напряжение, но он понимал, что, решая похожие задачи, ученые неизбежно вступают в битву разумов.

Входная дверь тревожно скрипнула — в лектории показался Павел. В руке он держал кружку с теплящимся вулканом — подарок любимого дяди.

Войдя в зал, аналитик настороженно осмотрелся, но, не найдя ничего подозрительного, поднялся на галерку и обнажил свой лич, треснутый во время неудачного разоблачения.

Мяч зевнул и тоже взглянул на запястье, увидев там напоминание: «погулять вечером с Федей».

Как и предсказывал Колюжный, Влад добился разрешения пользоваться чучелом. Правда, Мяч мог включать его только в лесопарке, примыкавшем к Новоольгову, но этого было достаточно.

Феде нравилось гулять в лесу. Живя в остатке посреди летных полей, мальчик почти не видел деревьев. Мяч поддерживал в нем этот интерес, пряча клады в пазухах пней и рисуя на соснах разноцветные стрелки. Во время их прогулок лес превращался в сказку, где жили гномики — Амелька и Карабаска.

Фёдор обожал эти квесты, отказываясь спать, пока не найдет очередной клад. А Мяч радовался возможности побыть с сыном, стараясь не замечать его вопросы:

«Пап, а когда ты пыедешь? Пап, а когда мне моно к тебе?»

Ответов у него пока не было.

Сотрудникам в Китежбурге полагался отпуск раз в году. Впрочем, Егоров намекал, что бывают особые условия, включая проживание родных. Сам он, как начальник отдела, жил с женой в семейном номере. Но Мяч мог мечтать об этом только после получения значимых результатов. И он старался, работая, не глядя на часы.

Часы между тем показывали три минуты до начала собрания. Дверь в лекторий вновь приоткрылась, впуская внутрь Анатолия.

Двигаясь тяжелой походкой, он окинул присутствующих хмурым взглядом. Мяч приветственно поднял руку, толстяк с достоинством кивнул в ответ.

Волхв уважал Толю за его несгибаемую веру в себя. По натуре тот оказался беззлобным ворчуном, считавшим, что ему хронически не везло. Он имел все задатки хорошего ученого, но неуступчивый характер и неблагоприятные обстоятельства не давали ему совершить свой главный прорыв.

Приезд в Китежбург стал для Анатолия последней попыткой переломить строптивую судьбу. Однако время шло, а его Белочка так и не могла допрыгнуть до заветной ветки.

В отличие от Митиной Малышки, она была самоорганизующейся нейросетью. Анализируя мозговую активность людей, находящихся в симпотоке, Белочка должна была объяснить природу чудес, происходивших на местных радениях.

Заказчиком этих работ был Здравий, нуждавшийся в научном обосновании своих методов лечения. Но дальше общих выводов о воздействии на определенные зоны мозга Толина нейросеть не шла. Светлана, как ни старалась, не могла вытянуть из ее скачкообразных решений ни одного устойчивого кластера.

Это вызывало у Анатолия глухое раздражение и зависть к Мите, которого он считал выскочкой.

Оба нейронщика были упрямы, амбициозны и знали себе цену. В обычных условиях два таких нейромедведя на одном сервере не уживались, но Егоров умело разводил их по углам, поддерживая в своем отделе шаткое равновесие.

Влад влетел в зал, как всегда, за минуту до начала. Следом за ним, стараясь не отставать, семенила в узкой юбке Светлана, помогавшая шефу с отчетами.

Поздоровавшись, Егоров сел за парту. Увидев кислое Мишино лицо, он одарил Мяча персональной улыбкой.

Волхв невольно улыбнулся в ответ.

Иногда он задавался вопросом, с каким мастером ему работалось лучше. Если Липатов представлялся ему скалистым утесом, стоя на котором, ты опирался на чужую мудрость, то Егоров больше походил на воду, окружавшую тебя незаметной заботой.

Его талант организатора превращал непростой процесс обучения кристамозга в подобие детских яслей, где Мяч был поваром, Ваня — нянькой, Пашка — врачом, а Варя — почтальоном, приносившим маленькому Пухляшу игрушки с полигона.

Сам Влад играл роль директора, защищавшего свой коллектив от внешних атак.

А атаки случались регулярно — в девять утра каждой четной пятницы — и назывались отчетными собраниями или просто отчетниками.

Обратный отсчет на стене достиг нуля.

На экране возник зоопарк лиц: теоретики, экспериментаторы, историки и два представителя заказчиков — неразлучные Лещев и Гром.

Собрание, как всегда, вел Сева. Пересчитав взглядом присутствующих, он первым делом отметил тех, кого не было. Мяч относился к этому молодому родовику двойственно. Гром был душным педантом, изматывавшим всех своей дотошностью и требованиями следовать утвержденному плану. Ученым часто приходилось отбиваться от его обвинений. Но, с другой стороны, это давление не давало им расслабиться. Обмануть Грома было почти невозможно — он держал в голове детали всех задач, как своих, так и относившихся к другим заказчикам. Но больше всего Мяча выводила из себя его манера играть в следователя. Стоило где-нибудь возникнуть небольшой ошибке, и Сева клещом вцеплялся в виноватого, вытягивая из него признание.

— Ну и кого мы ждем? — лениво спросил Лещев, потягивая «чаек» из своей алюминиевой кружки. На собраниях зеленый обычно дремал, подавая голос, только чтобы приструнить Севу крепкой армейской шуткой.

Мяч узнал, что их странный союз уходил корнями в прошлое. Курсант Гром начинал свою службу под крылом замполита Лещева, но потом отчего-то перешел к родовикам.

Недовольно глянув на своего визави, Сева вывел на экран список «мертвых душ» — это были задачи, по которым давно не было движения.

Первой среди них стояла задача удержания симпотока.

— Ну что, товарищи теоретики, всё так и топчемся на месте? — с раздражением спросил Гром.

Работы по этой задаче велись уже полгода, но результаты отсутствовали.

На экране возникло смуглое лицо профессора Лаудана.

Глава теоротдела, он был выходцем из Турции. Родившись под фамилией Дайулан, он обрусил ее, учась на мехмате, якобы из уважения к известному советскому физику.

— Почему топчемся? — возразил Лаудан с легким восточным акцентом. — Идем помаленьку.

— И куда же вы дошли? — спросил Гром скептически.

Команда теоретиков, состоявшая из аспирантов МДА, не имея ясного представления о природе симпотока, была вынуждена двигаться на ощупь. Анализируя данные с полигона, ученые нашли этому явлению неожиданную внеземную аналогию — солнечные протуберанцы. Поведение гигантских магнитных петель в короне нашей звезды по своему характеру было на удивление схоже с изучаемым подземным явлением.

— За последний месяц мы улучшили качество предсказаний на пятнадцать процентов, — заявил профессор, немного лукавя.

Предсказывать подземные приливы волхвы научились примерно год назад с помощью модели сим-протуберанцев. Введя в уравнения солнечной плазмы параметры магнитного поля Земли, они получили теорию, которая мало что объясняла, но работала хорошо. Это был крупный научный прорыв, однако с тех пор теоретики застопорились, занимаясь бесконечными нормировками и калибровками.

Видя, что его водят за нос, Сева повысил голос:

— И как это приблизило нас к решению задачи? Вы понимаете, что опять срываете сроки? Я буду вынужден доложить куратору.

При этих словах Лаудан заметно заерзал.

Проблема удержания действительно стояла остро и была у руководства на особом контроле. Активная фаза симпотока, называемая приливом, возникала примерно раз в месяц и длилась всего несколько часов. Это сильно ограничивало его практическую ценность, позволяя использовать симпоток только в лечебных целях.

— Уметь точно предсказать, значит, решить половину задачи. А что касается сроков — наша схема с тороидами висит в расчете уже больше месяца, — парировал Лаудан, переводя стрелки на Митю.

Его Малышка использовалась для обсчета и первичной проверки всех новых гипотез, вполне подходя на роль козла отпущения.

С азартом следователя, проводящего очную ставку, Сева потребовал у Дмитрия объяснений. Услышав свое имя, сибиряк оторвал взгляд от запястья и заговорил громче обычного, стараясь быть как следует понятым:

— Схема с тороидами была обсчитана Малышкой на всех возможных конфигурациях. Результат везде отрицательный — работать это не сможет. Скорее всего, изначальная гипотеза неверна.

В воздухе повисло напряжение. Обернувшись, Мяч оглядел сидящих в зале.

Влад был собран, как кот перед прыжком, в любой момент готовый вмешаться. Паша хмурился, что-то подозревая. Анатолий смотрел на Митю с нескрываемым злорадством.

Гром задумчиво молчал, пытаясь определить виноватого.

Тишину нарушил дребезжащий старческий голос. На экране появилось седовласое лицо профессора Жигуле.

— Молодой человек, а вы не пробовали это проквантовать?

Этот вопрос старик задавал всем с завидным постоянством.

Митя побагровел и, судя по сжатым губам, собирался ответить с присущей ему резкостью, но, заметив предупреждающий жест Егорова, сдержался и лишь покачал головой.

— Жаль… это могло бы пролить свет на данную задачу, — печально заметил профессор.

Имея собственную теорию всего сущего, он не уступал академику Григорьянцу в дерзости научной мысли. Всю жизнь занимаясь квантовой физикой, Жигуле полагал, что симпоток отвечает за коллапс волновой функции Вселенной. Он был уверен, что нашел научный грааль и разрешил главную квантовую загадку: как мироздание выбирает, какому из его возможных будущих состояний суждено сбыться.

Профессор утверждал, что человечество играет в этом процессе ключевую роль. Коллективное сознание людей воздействует на симпоток, формируя будущее Вселенной как векторную сумму всех желаний, страхов и молитв.

Эта идея нравилась Мячу своим размахом, но не давала на практике рабочих решений. Дмитрий относился к ней с презрением, называя автора квантовиком-затейником.

Егоров, напротив, поддерживал профессора, обещая провести расчеты, как только появятся подходящие ресурсы. С помощью связей старика Влад надеялся получить для отдела квоту в легендарной квантоферме, построенной в Осколе.

— Так что со сроками, профессор? Когда будут результаты по токамаку? — обратился Сева к Лаудану, не замечая реплики Жигуле.

После удачного моделирования новые гипотезы проверялись на полигоне, закатываясь в его шахту, словно пробные шары. Одним из таких шаров была идея удержать симпоток магнитным полем — как удерживают плазму в токомаке. С этой целью был сконструирован сим-токамак — каменный бублик, который должен был запирать внутри себя симпоток. Но тот проходил через его толстые стены, как вода сквозь песок.

— Результаты отрицательные, — скорбным голосом заявил Лаудан. — Ожидаемый эффект не наблюдается, вероятно, из-за ошибок, допущенных при сборке.

Кивок был в сторону техников, собиравших каменную ловушку.

— Товарищ Манношкин, прошу вас ответить, — начал Сева вторую очную ставку, на этот раз между теорией и практикой.

Руководитель отдела экспериментов привык держать себя чинно, взвешивая каждое слово. Своей главной задачей он считал сдерживать фантазии теоретиков, отклоняя большинство предлагаемых ими опытов. Поступал он так не из страха перед лишней работой, а потому что лучше других понимал, с чем они имеют дело. Симпоток мог влиять на человека непредсказуемо. Слухи о помешательствах на других полигонах приходили регулярно. Находясь далеко от Старой Эрзяни, Китежбург был вне опасности, чего нельзя было сказать о техниках, вынужденных каждый прилив спускаться в шахту.

— А что тут отвечать? — резко отреагировал Манношкин. — Все требования по сборке были соблюдены. Сомневающиеся могут спуститься в шахту и проверить работу сим-токомака во время ближайшего прилива.

Лаудан собирался что-то ответить, но Сева, видя, что обсуждение выходит за рамки регламента, прервал дискуссию.

— Ладно, виновных мы выявим позже. Прошу всех участников до конца дня представить мне свои соображения по этой задаче, — заявил он, переходя к следующему «мертвецу».

Это был проект доктора Здравия по изучению влияния симпотока на человека. Ответственным по задаче значился Анатолий, но Гром сперва обратился не к нему:

— Товарищ Брежнева, сообщите нам последние показатели по вашей модели.

Света побледнела и стала торопливо листать записи в планшете.

Уже больше года она следила за Белочкой, отбраковывая найденные ею закономерности. Исследования по облучению симпотоком проводились не на полигоне, а на холме стоунхенджа, привлекшего когда-то внимание Мяча. В основании этого холма находился второй родник, который разрешалось использовать только в медицинских целях.

Сравнив значения, продиктованные Светой, со своими записями, Гром принял хищное выражение лица и обратился к Анатолию с вопросом, почему не растут показатели.

— Троянцы опять задерживают данные! — грубо ответил тот, решив при посторонних не сваливать всё на Варю.

Троянцев на собрании не было, и спросить Грому было не с кого. Нахмурившись, он поставил Толе на вид очередное отсутствие результатов.

В этот момент Мяч не выдержал и посмотрел на Дмитрия.

Сибиряк сидел, уткнувшись в свой лич, но на его губах блуждала довольная улыбка. Глядя на нее, волхв вспомнил россыпь других улыбок, которые видел, посетив радения.

Обычные радения Мяча не привлекали. Хороводы в кокошниках и песни под гитару с довольными жизнью батюшками, прошедшими обродение, выглядели фальшиво и не ложились на сердце. Однако волхв не мог забыть пережитого в храме на Ордынке и согласился подняться на холм, не раздумывая.

Дом радений стоял на месте древней обсерватории. Его ступенчатое здание представляло собой помесь вавилонского зиккурата с гжельским чайником.

Внутреннее пространство напоминало формой амфитеатр: сиденья располагались кругами, сходившимися к центру, в котором из-под купола огромным елочным шариком свисало переливающееся многогранное око.

Мяч надел наушники и огляделся — почти все места были заняты. Среди сидящих он узнал техника Михалыча родом из Средней Азии.

Око вспыхнуло, приглашая сидящих войти с ним в зрительную связь. Благодаря своей форме оно показывало каждому свою картинку.

Чтобы начать радение, Мячу надо было выбрать одну из дверей. Поколебавшись, он ткнул пальцем в знакомый с детства пряничный домик.

Око мигнуло, и перед волхвом возник парящий лубочный образ, точь-в-точь как на картинке из протестантской брошюрки, которую Миша когда-то нашел на чердаке.

Мяч нахмурился — белоснежная небесная улыбка казалась ему неубедительной. Но смотреть на плюшевого Деда Мороза или шестирукого Шиву ему хотелось еще меньше.

Тяжело вздохнув, он откинулся на спинку и приготовился ждать. И вдруг внутри у него что-то отворилось, как будто сквозь тело пробежал порыв свежего ветра.

— Придите ко мне все утрудившиеся, все уставшие на своем пути…

В этих словах Мяч почувствовал то, зачем он пришел.

Парящий не звал его на крест, не обличал и не пугал адскими мучениями. Он примирял его с миром и с самим собой. С каждой новой фразой тепло всё глубже проникало в сознание:

«Отпусти все тревоги… Не держись за них, дружок… Этот мир полон радости…»

Мяча больше не смущала слащавость образа. Он смотрел на него глазами ребенка, и лишь одна мысль крутилась в голове:

«Хорошо бы побыть здесь с Федькой».

Мяч слышал, что затворники получали на холме облегчение.

Опустив взгляд, чтобы вытереть мокрые глаза, он заметил, как рядом плачет Михалыч, молитвенно проводя ладонями по лицу. С остальными зрителями происходило нечто похожее: кто-то тянул вверх руки, кто-то складывал губы для поцелуя, а кто-то трясущейся ладонью брал под несуществующий козырек.

Сеанс длился не больше часа.

Спускаясь с холма, Мяч с удивлением наблюдал, как шедшие с ним смотрели друг на друга, словно друзья, встретившиеся в русской бане после долгой разлуки.

— Миша, проснись! — услышал он голос Влада.

Недосып отомстил волхву, превратив его воспоминание в сон.

Открыв глаза, Мяч увидел, что все ждут его ответа.

— Извините… Можете повторить вопрос?

— Доложите результаты обучения кристамозга, — холодно произнес Гром.

Мяч замялся, пытаясь вспомнить приготовленный ответ. Его мысли смешались.

— А что вы можете сказать, товарищ Файербах? — нетерпеливо обратился Гром к Павлу.

Аналитик ответил сразу. В отличие от Мяча он умел собираться в секунды опасности.

— У нас всё под контролем. Обучение идет по плану. Мера устойчивости по Ляпунову…

Здесь Егоров вмешался, опасаясь, что Пашка сболтнет лишнего.

— Паша, какой прирост разумности за последние две недели?

— Двенадцать с половиной процентов!

— То есть всё по графику? — недоверчиво уточнил Гром.

— Безусловно.

— И вы тоже так считаете, товарищ Мяч?

— Да. Полагаю, к следующему собранию Пухляш будет готов к работе, — сказал волхв, зачем-то повышая ставки.

— Так и запишем, — криво улыбаясь, кивнул Сева, а Егоров недовольно покачал головой.

Дальше начался разбор текущих задач, среди которых Мячу запомнился один вопрос, связанный с приемкой новых экспонатов. В Китежбурге был свой музей, где собирали предметы древности, на которые когда-то воздействовал симпоток. Их привозили с раскопок или из других музеев, подменяя копиями.

За приемку новых экспонатов лично отвечала руководитель отдела истории — профессор Митрофанова. Она пообещала Севе подготовить опись до конца дня.

В ответ Гром обмолвился, что это обязательно надо сделать сегодня, так как новые предметы понадобятся для завтрашней битвы ведунов.

При этих словах участники собрания заметно оживились. Лещев, проснувшись, пообещал всем жаркое зрелище, намекнув, что зверюшек в этот раз подвезли, что надо.

От этих слов Мяч поморщился.

Он не любил эзотерику, особенно под видом науки, и был неприятно удивлен, узнав, что в Китежбурге существует псиотдел. В нем работали ведуны — люди, якобы чувствительные к симпотоку. Они не носили униформы, не присутствовали на собраниях и не имели доступа в здравницу, живя в корпусе за оградой.

Завтракая, Мяч не раз видел, как желтый самовоз увозил их искать места для новых раскопок. Ведуны делились на три клана: колдуны во главе с мастером Виком, ведьмы — любительницы некротики и черных оборок, и визионеры-анархисты. Последние импонировали Мячу своей непосредственностью. Будучи неприкаянными эзотериками, они не признавали никаких магических авторитетов.

Несмотря на официальное перемирие, между кланами шла подковерная борьба за внимание заказчиков. Но те ценили их одинаково невысоко. Чтобы не кормить лишних ртов, слабых кандидатов отсеивали сразу после прибытия, называя этот процесс битвой.

— Ты пойдешь на битву? — прочитал Мяч сообщение от Пашки.

Повернувшись, он посмотрел на его нервное лицо и решил не отвечать.

После окончания собрания волхв не остался на обсуждение и поспешил в свою расчетную. Судя по цифрам, бегущим по оку, Пухляш все еще домучивал последний перебор.

— Ты пойдешь на битву? — спросил Ваня, глянув на Мяча глазами голодного вампира.

— Да что вы — сговорились? — фыркнул тот. — Иди, выспись, смотреть на тебя страшно!