Коромысло

— Добро пожаловать, товарищ Мяч! Ваш номер 26! — радушно объявила дверь.

Парадная была обставлена в барочном стиле: вазы, статуи, лепнина притягивали взгляд, неохотно пропуская гостей на второй этаж. Войдя в свой номер, Мяч едва не споткнулся о чемоданы. Оба толстяка лежали на месте, а вот чучела нигде не было.

— Чучел? — переспросил Колюжный, видимо, уже позабыв древнеяз.

— Ну… Как это по-русски, Феликс? — беспомощно спросил Мяч.

— Аватар! — подсказал с потолка местком. — Только он не потерялся, а конфискован отделом безопасности.

— Аватар… Да, у нас такое не разрешается… — развел руками Ваня. — Но вы поговорите с Владом, он что-нибудь придумает.

Насупившись, Мяч прошелся по номеру. Двухкомнатный, просторный, номер выгодно отличался от его тесной горницы в Акиживе. Раскрыв тяжелые парчовые шторы, человече вышел на балкон. Утренние лучи мягко падали ему на лицо, отражаясь от окон Большого.

— Нам надо идти — планерку передвинули! — позвал Колюжный.

Выйдя в коридор, они направились к лифту.

— Света, погоди! — вдруг крикнул Иван, ускоряя шаг.

У лифта стояла блондинка лет тридцати. Широкое лицо с высокими скулами выдавало в ней беженку из арендованных земель.

— Знакомьтесь, Михаил — Светлана, — по-простому представил их Ваня.

Пропуская Свету в кабину лифта, Мяч заметил, как она коснулась значка с буквой «В».

— Хорошо устроились? — спросила девушка, окинув волхва оценивающим взглядом.

— Ничего. Только аватар не вернули.

— Да, у нас с этим строго. Но вы спросите Егорова — он поможет, — повторила Света совет Ивана. Колюжный молча улыбнулся, приглаживая остро взлохмаченные вихры.

Спускаясь под землю, Мяч сосчитал уровни на панели лифта, прикидывая, насколько Китежбург уступал в размерах Акиживу.

Выйдя на площадку с надписью «Вычислительный центр», они втроем направились по коридору в сторону зала собраний. Несмотря на громкое название, это был небольшой лекторий с тремя рядами парт и загнутым профессорским столом.

По углам среднего ряда уже сидели двое. Поздоровавшись, Мяч и Колюжный сели у входа. Света заняла место отличницы напротив лекторского кресла.

Вскоре вошли еще двое: длинноносый молодой человек в модных очках и рыжая девица лет двадцати. Очкарик что-то увлеченно рассказывал, не обращая ни на кого внимания — девушка в ответ кокетливо хихикала. Не переставая щебетать, парочка устроилась на заднем ряду.

Ровно в девять легкой кошачьей походкой в зал вбежал Егоров, осветив всех своей улыбкой. Мяч невольно улыбнулся в ответ — лица остальных тоже разгладились.

— Все в сборе? Давайте начинать! — произнес Влад, опускаясь в кресло.

— Прежде всего позвольте представить нашего пестуна — Михаила Мяча.

Раздались жидкие хлопки. Смущаясь, Мяч привстал, касаясь ладонью сердца.

— Михаил начнет с обучения кристамозга по модели Дмитрия.

— Было бы на чем обучаться, — тихо просипел белобрысый, сидевший повыше Мяча.

Подмастерье не выдержал и обернулся. Блондин был еще молод. С острым взглядом и рано поредевшими волосами, он имел привычку говорить невнятно, зажевывая отдельные слова. Было не ясно, хотел ли он, чтобы его услышали, или просто подумал вслух, но чуткий Егоров тотчас возразил:

— Ну не скромничай, Дима! Твоя нейромодель признана комитетом достаточно зрелой.

Блондин пожал плечами и уткнулся в свой лич. Мяч посмотрел на него с удивлением — подобная самокритика была ему в диковинку.

— А для меня что — кристамозга не найдется? — вдруг спросил волхв, сидящий на другом конце. Это был упитанный мужчина лет тридцати пяти с зачесанными вверх рыжими волосами.

— Толя, ну конечно найдется! — обнадежил его Егоров. — Но всему свое время. Первой к обучению утверждена модель Дмитрия. Надеюсь, твоя пойдет следом.

— Опять пролез вперед! — бросил Анатолий, с вызовом глянув на белобрысого.

Тот никак не отреагировал на выпад, но Мяч почувствовал, как по его телу пробежал разряд взаимной ненависти.

— Итак, Михаил, позволь мне представить твоих коллег, — продолжил Влад, мягко переходя с ним на ты.

— Дмитрий — наш ведущий специалист по нейромоделям.

Услышав свое имя, блондин даже не шевельнулся.

— Анатолий обучает адаптивные нейросети, — кивнул Влад в сторону толстяка.

Тот поглядел на Мяча исподлобья, но взгляд его был не злой, а скорее затравленный.

— Павел и Светлана — наши аналитики. Паша, потише там, пожалуйста! — повысил голос шеф, обращаясь к бубнящему очкарику.

— Варя отвечает за обработку данных, — девушка с галерки игриво помахала рукой.

— Иван… — Влад на секунду задумался.

— Свободный художник! — ехидно подсказал Толя.

Все заулыбались, включая Ивана.

— Он у нас пока не определился, — пояснил Егоров и, окинув волхвов взглядом, словно проверяя, что никого не забыл, перешел к делу.

— Развертыванием кристамозга занимается отдел безопасности. Заявку мы уже подали. Кстати, надо уточнить ее статус у Балкса. Света, напомни мне, пожалуйста.

Светлана сделала пометку в личе. По совместительству она была секретарем отдела.

Собрание покатилось по текущим задачам. Каждый коротко отчитывался о результатах и возникших сложностях. Больше всего Мячу запомнилось негодование Толи. Рыжий толстяк утверждал, что Варя уже неделю задерживает для него данные, уделяя всё внимание Дмитрию.

В ответ девушка вспыхнула и стала оправдываться, что троянцы до сих пор не предоставили ей результаты последних испытаний. Возникла перепалка, которую Влад быстро погасил, пообещав разобраться с поставкой данных.

Выслушав Митю, он поручил ему ознакомить Мяча со своей нейромоделью.

Планерка окончилась внезапно вместе с соловьиной трелью на запястье Егорова. Покачав головой, шеф сказал, что ему срочно надо к начальству. Это вызвало у Светы нервный смешок. Вспорхнув с кресла, Влад моментально исчез.

Раздосадованный, что не успел спросить про аватар, Мяч решил заняться этим позже, а пока сосредоточиться на задаче. Помня напутствие духовника о том, как важно правильно поставить себя в новом коллективе, он с напряжением вспоминал всё, что учил когда-то про нейромодели.

Однако Митя и не думал вводить его в курс дела, выскочив из зала сразу после Влада. Двигался нейронщик стремительно, и Мяч с трудом догнал его в самом конце коридора.

— А… модель… Погоди, давай сначала перекурим, — предложил тот, заворачивая за угол.

Там оказалась небольшая оранжерея с висящим на стене пузырем, в котором печально тянулись окские дали. Подойдя к вытяжке, Митя достал из кармана пачку сигарет с красным иероглифом.

— Настоящие? — удивился Мяч.

— Что? А… да, тут можно достать. Сам-то куришь?

Волхв покачал головой.

— Ну что, от…куда к нам? — спросил Дмитрий, затягиваясь.

Разговаривая с ним, приходилось все время напрягаться, угадывая смысл зажеванных слов.

— Стрибов. Акижив, — ответил Мяч с достоинством.

— А… — рассеянно протянул Митя, выпуская дым.

Казалось, он всё время находился на своей волне, выныривая на берег, только чтобы закурить или узнать, какое сегодня число.

— А ты сам откуда? — спросил Мяч, стараясь не попасть под огонь сизых струек.

— Я-то… Нововелецк. Академгородок, — не сразу ответил Дмитрий.

— И давно ты тут?

— Да черт его знает… два года — это давно? — вдруг нервно спросил нейронщик.

— Ну, это как считать…

— Вот-вот! Важна правильная точка отсчета, — откликнулся Митя, продолжая что-то прикидывать.

— А сюда попал по эвакуации или еще до войны? — зачем-то спросил Мяч.

Дмитрий нахмурился и посмотрел на него крепким сибирским взглядом, на дне которого таилось немало горя. Позже Мяч выяснил, что он был потомственным математиком. Еще со школы Митя решил посвятить жизнь этой царице наук. Но Сибирская война смешала все планы. Вместе с другими талантливыми студентами Дмитрия успели вывести на Урал. Но все его родные, оставшиеся в Нововелецке, числились пропавшими без вести.

В аспирантуру Московии Дмитрия не взяли из-за дефекта речи. Оставшись не у дел, он загрустил, почувствовав себя на свете выколотой точкой, но тут в его системе координат появился Егоров. Заметив его талант, Влад пробил ему место на кафедре, а потом взял с собой в Китеж.

— Пойдем, покажу мою Малышку, — понизив голос, сказал Дмитрий.

При слове «малышка» Мяч невольно вздрогнул.

Сибиряк утопил окурок в горшке с фикусом. Наивное растение тянуло листья к ложному солнцу, сиявшему в пузыре.

Они остановились у двери с табличкой: «Расчетная Б. Без стука не входить». Ниже фломастером было приписано: «со стуком тем более!»

Внутри царил творческий беспорядок. Растянутое бубликом око было сплошь покрыто трехэтажными формулами на маткоде, используемом для обучения нейромоделей.

Слушая Митю, Мяч вскоре понял, почему Влад обращался с ним так бережно. Сибиряка постоянно съедало болезненное чувство самокритики. Он то и дело занижал свои результаты, говоря:

— Не обращай внимания, это бред Лаудана и вообще не должен работать.

— Тут пока лажа, сходимостью и не пахнет…

— Ну здесь неплохо, но краевые условия еще равнять и равнять.

Мощный, взрывной, словно турбированный двигатель, Дмитрий мог работать только в специальном корпусе. И таким корпусом был для него Егоров. Продвигая его результаты, Влад не давал ему уходить в самоедство, заставляя работать на полных оборотах.

Рассказывая о своей Малышке, Митя не мог усидеть на месте. Он то ложился на диван, то плюхался в кресло, а то и просто опускался на пол, прислоняясь к стенке.

Мяч двигался за ним тенью, записывая невнятную речь и надеясь, что Феликс поможет с расшифровкой.

— А ты уже об…едал? — неожиданно спросил хозяин расчетной, услышав урчание в его пухлом животе.

— Да нет, вроде рано еще, — ответил волхв, пытаясь вникнуть в очередное фурье-разложение.

— Слушай, давай это… прервемся. Мне тут надо… — не договорив, Митя вихрем выскочил в коридор.

Мяч вышел следом, но, оглядевшись, понял, что нейронщика он упустил. Услышав чей-то знакомый голос, он пошел на звук.

Дверь напротив лектория оказалась приоткрытой. В спрятанной за ней небольшой кухне сидел Иван. Помешивая ложечкой чай, он разговаривал с кем-то по личу.

Не желая ему мешать, Мяч прикрыл дверь, но Ваня тотчас открыл ее вновь. Как оказалось, говорил он сам с собой, записывая приходящие поутру мысли.

— Михаил, Влад велел вам передать, что подключение к кристаферме задерживается. Придется подождать часа два, — выпалил он скороговоркой и, помолчав, продолжил:

— Шеф предложил организовать вам экскурсию на полигон. Конечно, если вы не против.

— А полигон — это далеко? — спросил Мяч, недовольный задержкой с кристамозгом.

— На катере минут десять, — Ваня махнул рукой, видимо, в сторону Оки.

— Катер? Ладно, поехали, раз шеф предложил. Но для начала неплохо бы позавтракать.

— Это можно. Столовая как раз по дороге.

Поднявшись на лифте, они направились в столовую, прячась под плющом от быстро входящего в силу солнца. В Русском витязе было многолюдно — завтрак стоял в зените. Чтобы избежать толкотни, Ваня предложил перекусить в кофейне с видом на Оку.

Обойдя Большой дворец, превращенный в корпус для отдыхающих, они вышли на смотровую площадку. Иван отправился занять очередь, а Мяч подошел к ограждению и стал смотреть вниз.

Площадка оканчивалась мраморной лестницей, разделенной надвое каскадным водопадом. Вода с шумом стекала в золотую округлую чашу и устремлялась по каналу в сторону видневшейся за деревьями Оки.

Глядя на этот эрзянский элизиум, Мяч переживал смятение. Всё было похоже и не похоже на место его детских грез: исчез каменный грот; обнаженных богинь, на которых Миша засматривался втайне от мамы, заменили воины в шинелях; античные барельефы превратились в аляповатую оружейную символику. Но главное, что резало глаз, была статуя в центре чаши. Вместо мускулистого Самсона на постаменте стоял флегматичный Георгий, пронзая копьем восточного дракона.

При виде этой рептилии Мяч наконец поймал за хвост ту мысль, что не давала ему покоя с самого утра: Новоольгов был построен как памятник извечной русской стойкости. Его северный оригинал, возведенный когда-то в честь победы над непобедимым шведом, был перенесен на берег Оки, чтобы запечатлеть подвиг воинов, погибших в Сибирскую войну.

Охваченный чувством внезапного родства, Мяч вглядывался в каменные лица, пытаясь узнать своего отца. Последний раз Миша видел его на перроне, провожая его на фронт. Отказавшись от заводской брони, Максим шел добровольцем защищать родную Парму.

Миша и сам тогда колебался, думая бросить учебу и поехать следом.

Прощаясь, он спросил отца прямо:

— Пап, а может мне поехать с тобой?

Максим ответил сразу, будто ожидая этого вопроса:

— Погоди, Михайла, еще не твой черед. Придет срок, и ты будешь защищать землю, где родился и вырос. А пока набирайся ума и будь опорой для матери.

Этот наказ спас тогда Мячу жизнь, и вот теперь он будто вновь стоял на том перроне, цепляясь взглядом за отходящий поезд.

— Скорее, Михайла, наша очередь! — привел его в чувство окрик Колюжного.

Взяв чай с бутербродами, они уселись на смотровую скамью под тенью Большого. Ока делала перед Новоольговым крутой поворот, образуя широкую излучину, в которую впадала скромная по сравнению со старшей сестрой Проня.

Созерцание радостной встречи двух рек рождало в Мяче, как в коломенце, чувство мировой гармонии, которое не мог испортить даже чавкающий на ухо Иван.

Громко жуя, он указал на приближающийся катер. Перекусив, волхвы пошли на посадку. Спустившись по мраморной лестнице, они очутились в Нижнем парке. Его бархатистый газон, словно поверхность торта, был порезан на ровные дольки, разделенные дорожками с топиаром. Далее шел галечный пляж, напоминавший берег Финского залива.

На катере протрубили в олений рожок. Стилизованный под древнерусскую ладью, он был оснащен бутафорным парусом и двумя рядами деревянных весел.

Заняв место на верхней палубе, Мяч спросил у спутника про холм к югу от Новоольгова. На его пологой вершине высился шпиль мощевика, выкрашенный под знаменитый красно-белый маяк. За ним виднелся купол какого-то здания, похожего на храм.

— Это наш эрзянский стоунхендж. В древности язычники наблюдали на нем за солнцем, расставляя камни по кругу, — пояснил Колюжный.

При слове «стоунхендж» Мишина память ожила: они читали об этом месте с дедом, когда готовились к эрзянской поездке, но не стали сюда заезжать, узнав, что от древних камней, растащенных дачниками, ничего не осталось.

— А что там сейчас? — поинтересовался Мяч, глядя на холм против солнца.

— Лечебные радения. Говорят, очень помогают. Ради них сюда приезжают издалека. Вам бы тоже стоило сходить, — заинтриговал Иван.

Голос из статуи стоящего на носу богатыря объявил об отправлении. Умная ладья сама отдала швартовый и заскользила по каналу в сторону Оки.

Не касаясь воды, игрушечные весла плавно рассекали воздух, напомнив Мячу старый мультфильм про аргонавтов.

— Куда плывут русские аргонавты? — задорно спросил он Колюжного, но тот лишь пожал плечами.

Деревянный богатырь понял Мишин вопрос по-своему и ответил басом:

— Следующая остановка — Староэрзянское городище.

Вскоре на высоком берегу показались остатки клиновидных валов. Нависая над рекой насупленными бровями, они грозно смотрели на проплывавших мимо путников. Картина, начатая природой и завершенная древними зодчими, пугала и захватывала дух. Ладья подошла к устью Серебрянки и причалила к деревянной пристани прямо напротив храма.

Мяч бывал здесь в детстве, но этой пристани не помнил.

— Новодел, как и всё, что мы сейчас увидим, — рассеял его недоумение Иван, пропуская вперед к откинутому трапу.

Приложив запястья к зрачку с двумя дубовыми листьями, волхвы двинулись по защищенному коридору. За ними шли, громко переговариваясь, трое перунцев, приехавших с ними на катере. В соседнем проходе двигалась группа туристов из трилицы. На прозрачной разделительной перегородке висели таблички, грозя нарушителям чистилищем.

Городище было устроено по древнему принципу трехчастной пирамиды. На вершине холма находился Кром или княжеский детинец. Ниже располагался кремль, где жила городская знать. Простолюдины селились в низине, образуя основание пирамиды.

Сев на подъемник, волхв сверился по схеме, что тот направляется в кремль, названный в указателе Средним городом. Выйдя из кабины, Мяч остановился, не понимая, где он. Вместо заросшей степным ковылем насыпи, которую Миша запомнил в детстве, перед ним стоял настоящий деревянный кремль: коренастые башни, смоляной частокол, княжеская часовня и два ряда добротных изб — всё выглядело так натурально, будто и не сгинуло под копытами монгольских всадников.

Присмотревшись, Мяч вспомнил, что когда-то уже видел этот кремль на музейной панораме.

— Ух! — только и смог выдохнуть он.

— Здорово, правда? — спросил Иван, наслаждаясь его реакцией.

— А хотите взглянуть на оживших мертвецов? — предложил он, показав на каменную башню.

Поднявшись на смотровую площадку, Мяч испытал новое потрясение.

Поле, где когда-то стояли палатки любителей древней истории, превратилось в средневековый город с множеством людей в старинных одеждах.

— Откуда здесь столько реконструкторов? — удивился Мяч.

— А это не реконструкторы. Вы посмотрите внимательнее.

Колюжный подозвал его к свободному бинокуляру. Сняв очки, человече настроил его под себя. Приглядевшись, он заметил, что многие строения нижнего города, названного в указателе Столичным, на самом деле являются муляжами. Но это было полбеды: муляжами были и люди, выполнявшие действия, лишенные всякого смысла. Крестьяне таскали хворост по кругу; воины сторожили пустой позорный столб; а пономарь махал руками на колокольне без колокола…

Это напоминало массовое помешательство, но Мяч не верил, что в Столичный город завезли столько безумцев.

Осмысленная работа шла только перед Спасским собором, где рабочие в серых доспехах слаженно ворочали землю, не обращая внимания на снующих ряженых.

Иных признаков разума внизу не наблюдалось. Не было там и туристов — все они, как и Мяч, смотрели на город с башен, разделенные по рангам.

— Ваша версия, командор? — подзадоривал Колюжный.

— Если это не сумасшедшие, то, наверно, самодвижы, — пожал плечами Мяч, решив, что здесь тестируют новые модели, почти не отличимые от человека.

— Нет! Это живые и разумные люди. Может быть, даже разумнее нас… — загадочно ответил Иван. — Это…

— Дикобразы! — догадался волхв, вздрогнув от сказанного.

— Да… верные дети природы, — торжественно подтвердил Колюжный.

— Дети природы… — сдавленно повторил Мяч.

Смекалке создателей этого театра под открытым небом можно было только позавидовать: одичалые люди подходили на роль средневековых статистов как нельзя лучше.

Мяч слышал, что в Эрзянии дикобразов используют для ловли саранчи, выменивая у них кузнечиков на еду. Видимо, сюда свезли наиболее толковых особей. В этом райском вольере дикари жили на всем готовом, показывая туристам свое нехитрое представление.

Мячу вдруг стало жутко от мысли, что каменная башня, отделявшая его от творившейся внизу бессмысленной суеты, вот-вот рухнет. Будто в подтверждение этих опасений дикобраз в красном колпаке палача задрал вверх свою вихристую голову и посмотрел на волхва с явным интересом.

Отпрянув от бинокля, Мяч поспешил отвернуться. Но первобытный взгляд продолжал преследовать его, прожигая холодом спину. Мяч с трудом переключил внимание на пустующую вершину Крома. В детстве он забирался на нее и стоял там аистом, раскинув руки и заключая в свои объятия удивленную Оку.

Теперь на холм никого не пускали: туристы фотографировались на фоне одиноко стоящего мощевика, сделанного под смотровую башню. Да Мяч и сам не горел желанием повторять детские подвиги — его больше интересовало основание Крома, скрытое под складкой Междуградия.

Мучаясь бессонницей в чистилище, он основательно изучил карту Китежбурга, приметив на ней полигон симпотока, находившийся где-то в городище. Сопоставив это с недоступностью Крома, Мяч предположил, что полигон скрывается именно под ним, и поделился этой догадкой с Иваном. Карие глаза его спутника вспыхнули и засветились. Наклонившись поближе, Ваня шепотом подтвердил, что полигон действительно находится в этом месте — спрятанный в стволе старой оловянной шахты.

Довольный собой, Мяч захотел напоследок увидеть Спас-Эрзянск. На диком пляже этого дремлющего городка, стоявшего на другом берегу Оки, он когда-то купался под присмотром деда. Пройдя вдоль торговых рядов, он нашел лестницу, ведущую на западную башню, но не успел подняться, услышав окрик Колюжного.

— Квота открылась! — затараторил подбежавший Иван. — Товарищ Балкс подключился к кристаферме и требует, чтобы вы срочно сообщили параметры нового кома!

Не выдержав его выканья, Мяч предложил:

— Слушай, давай на ты? Я ведь не дедушка, а ты мне не внучок.

Иван улыбнулся, учтиво приглашая его к подъемнику. Спустившись к пристани, они разминулись с отходящим катером и были вынуждены полчаса ждать следующего рейса.

Вернувшись в Новоольгов, волхвы вбежали в зал собраний, где их ждал он…

— Тысячу благ на бочку за опоздание! — сдавленно процедил Балкс.

Рыжий, низкорослый, он был в кислотном комбинезоне с широкими лямками и легко мог сойти за клоуна или плюшевого бармалея.

— Это он поначалу всегда так, старая школа! — шепнул Мячу Колюжный.

— Вам повезло, что кристаферма еще на связи. За работу, живо! — рявкнул сисадмин, выводя на экран формуляр на развертывание кристамозга.

Мяч начал прикидывать.

— Насколько я успел изучить нейромодель Дмитрия, нам нужно заложить хотя бы тридцать кристаточек.

Одно за другим он диктовал требуемые значения. Дергая конопатыми щеками, Балкс лихо вбивал их в формуляр. Закончив, он велел всё проверить, а затем, прицелившись, словно заправский канонир, отправил запрос на кристаферму. Око закрутилось, превращаясь в знакомый синеватый шарик.

Мяч облокотился о парту. Ожидание ответа заставляло его нервничать — рождение нового кома часто бывало капризным, отнимая у пестуна много сил на подбор подходящих параметров.

Заметив, с каким вниманием Ваня смотрит на глобус, Мяч подумал:

«Может взять его в трудники? Всё равно мне нужен помощник, а желания работать у него явно побольше, чем у Зинки».

— Ты что заканчивал? — спросил он у Ивана.

— Училище Велеса на Долгих прудах, — ответил тот, не отрываясь от вращающейся планеты.

— А какая специальность? — с приятным удивлением уточнил Мяч.

— Нейросети и основы работы с кристамозгом, — скромно произнес Иван. — Только я еще не закончил. Я пишу диплом на удаленке, точнее, должен был писать, но тему так и не нашел.

— Студенты… Наберут по объявлению! — проворчал Балкс, нервно подтягивая лямки.

— Погоди-ка… — протянул Мяч. — Диплом, удаленка… А как же секретность?

— Да у меня мамка в лечебке работает. Ее тут все знают, вот меня к ней и прописали… — застенчиво пояснил Ваня.

Мяч не любил в науке кумовства, но, глядя на лицо Ивана, было трудно заподозрить, что он ищет себе теплое местечко. И волхв решил попробовать:

— Ладно, подумаем, что делать с твоим дипломом.

Позже Колюжный рассказал ему, как пытался войти в доверие к Толе и Мите, напрашиваясь к ним в трудники. Но оба нейросамца слишком ревностно охраняли секреты своих малышек.

Заметив, как Ваня ковыряет пальцем в ухе, Мяч вспомнил увиденное на полигоне:

— А ты не знаешь, что там ищут рядом с храмом? — спросил он.

— А… Это безликие копают по заданию коменданта. Они…

— Много болтаешь, парень! — оборвал его Балкс, бросая на Мяча косой взгляд. — Что они там делают, волхвам знать не положено!

— Да ладно, тоже мне секрет! — отмахнулся Колюжный.

— Какой ни есть, а секрет! — повысил голос сисадмин. — Ты, малой, коли хочешь дожить до старости, научись помалкивать. Случись что — тебе и мамка не поможет!

Все замолчали. Прошло несколько томительных минут. Наконец на экране радужным огнем вспыхнуло сообщение: «Развертывание кристамозга прошло успешно».

Ваня подпрыгнул, по-детски хлопнув в ладоши.

Балкс скупо улыбнулся и, вытерев запотевшие руки, как заправский акушер, спросил, обращаясь к счастливому Мячу:

— Ну, отец, принимай пацана. Как назовешь-то?

Глядя, как в зеркале хаотично роятся облака в ожидании первой команды, Мяч перевел новорожденный ком в режим обучения и твердым отцовским голосом сказал:

— Твое имя будет Пухляш!