Не пройти мимо. Книга 1. Не время для своих
Глава 10. Что делать дальше
Несколько дней после набега ушли на то, чтобы привести заимку в порядок. Антон с Прохором перебрали обгоревший угол кровли, настлали новую дранку — благо старик умел всё, и Антон под его руководством быстро осваивал плотницкое дело. Похоронили Серко под старой сосной. Собрали и снесли в избу брошенное татями оружие — кривую саблю с зазубренным лезвием, рогатину, топор и тот самый самопал, что обронил в страхе один из беглецов. Прохор повертел самопал в руках, понюхал ствол.
— Фитильный, — определил он. — Стрелять-то умеешь, Антон?
— Не доводилось, — честно ответил тот. Стрелять из фитильного ружья семнадцатого века он, разумеется, не умел. Из современного автомата на сборах когда-то — да, но это была совсем другая наука.
— Научу, — сказал Прохор. — Пригодится. Времена такие, что без оружия в лесу — что без рук. Глядишь, ещё придут лихие. А ты их вдругорядь огнём заморским не больно-то напугаешь — пугало раз пугает, а кто очухается, тот и осмелеет.
Это было верно, и Антон это понимал. Фокус с фонариком и петардами сработал один раз, на внезапности, на ужасе. Но петарды кончатся, зажигалка иссякнет, заряд телефона и фонарика — тоже. Его «чудеса» были конечны. А вот уметь постоять за себя по-настоящему — саблей, ружьём, ножом, кулаком — нужно было учиться по-настоящему.
Вечерами, у лучины, они теперь говорили иначе — открыто, доверительно. Прохор больше не таился, и Антон, не открывая всей немыслимой правды о времени, рассказывал старику о «заморских краях» — а на деле о своём мире, переиначивая его на понятный лад. О городах, где дома выше самой высокой колокольни. О том, что люди там не пашут и не сеют, а живут иным трудом. О повозках, что ездят без лошадей. О вестях, что летят за тысячи вёрст в единый миг. Прохор слушал, разинув рот, и крестился, и говорил «врёшь, поди» — но слушал жадно, как ребёнок дивную сказку.
— И что ж, — спросил он как-то, — в краях тех всё хорошо? Сытно, мирно, нет ни войны, ни голода, ни мора?
Антон задумался. Как объяснить старику, что в том сытом, мирном, технологичном мире он, Антон, был несчастен? Что бежал оттуда — от пустоты, от одиночества в толпе, от жизни, которая казалась бессмысленной? Что здесь, на нищей лесной заимке, в дыму и холоде, среди опасностей, он впервые за много лет почувствовал себя живым?
— Сытно и мирно, — сказал он медленно. — А счастья... счастья там не больше, чем здесь, дедушка. Может, и меньше. Люди там сыты, да души у них голодные. Бегут куда-то всю жизнь, а куда — сами не знают. И друг другу — чужие. Вот ты меня, незнамо кого, накормил, приютил, спас. А там сосед соседа в лицо не знает.
Прохор покачал головой, не вполне понимая, но чувствуя за словами гостя какую-то горькую правду.
— Чудно́, — сказал он. — Сыты, а несчастны. Видать, не в одном хлебе дело-то. Душа — она своего просит.
И снова Антон поразился, как в простых словах этого неграмотного лесного старика заключена мудрость, которую его собственный, просвещённый век растерял и забыл.
Но главный разговор был о другом. О том, что делать дальше. Зима была на носу. Вдвоём зимовать на заимке было можно — припасов, хоть и пограбленных, при бережливости да с охотой хватило бы. Но Антон понимал: вечно отсиживаться в лесу нельзя. Он попал в этот мир не для того, чтобы стать вторым бортником. У него было знание. Знание того, что произойдёт. И где-то глубоко, ещё неясно, зрела мысль: а что, если это знание — не проклятие, а дар? Что, если он здесь не случайно? Что, если он может — должен — как-то повлиять на ход событий, помочь этой истерзанной земле, людям, среди которых оказался?
Мысль была дерзкой до безумия. Кто он такой, чтобы вмешиваться в историю? Один человек, без власти, без денег, без имени. Но мысль эта, раз появившись, уже не отпускала.
— Дедушка, — сказал он однажды. — Вот ты сказывал — есть тут невдалеке городок, крепостца на тракте, где воевода сидит. Далеко ли до неё? И что там за люди?
Прохор посмотрел на него внимательно.
— Зачем тебе? — спросил он. — В городе нынче опаснее, чем в лесу. Там и власть чужая может сидеть, и расспросят тебя, кто да откуда, а у тебя ни грамоты, ни поручителя. Сцапают как беглого или как лазутчика — и поминай как звали.
— А всё же, — настаивал Антон. — Кто там воеводой? За кого стоит — за поляков, за бояр московских, за себя?
— Болтают разное, — Прохор пожал плечами. — Сказывали, сидит там воевода из дворян, человек будто крепкий, ляхам присягать не схотел, за землю русскую стоять желает. Да только сила у него малая — гарнизон с гулькин нос, припасу мало, а кругом — то ляхи, то казаки, то тати. Долго ли продержится — Бог весть.
Антон молчал, думая. Воевода, не присягнувший полякам. Человек, стоящий за русскую землю. Может быть, именно с такими — с теми, кто не покорился, кто будет сопротивляться, из кого через год-полтора и сложится сила, что прогонит интервентов, — ему и стоит искать связи? Не сейчас, не сразу — он ещё слишком слаб, слишком чужд, слишком уязвим. Но в будущем. Когда обживётся, окрепнет, поймёт этот мир.
Он вспомнил записи в своём блокноте. 1611 год — Первое ополчение, неудача, гибель Ляпунова от казачьей розни. 1612 год — Минин и Пожарский, Нижний Новгород, поход на Москву, освобождение. Он знал, чем кончится. Знал победителей и побеждённых. Знал слабые места и роковые ошибки.
Что, если донести это знание до тех, кто будет сражаться? Предупредить о предательствах, о засадах, о роковых решениях? Подсказать? Один человек, знающий будущее, в нужном месте и в нужный час, мог бы изменить очень многое.
Голова кружилась от дерзости замысла. Антон одёрнул себя. Рано. Слишком рано. Сначала — пережить зиму. Окрепнуть. Стать здесь своим — настолько, чтобы ему поверили, чтобы его слушали. Обрести имя, лицо, место. А до тех пор — учиться, наблюдать, копить силы и знания.
— Дедушка, — сказал он наконец. — В город я покуда не пойду. Рано мне. Перезимуем здесь, коли пустишь. А по весне — поглядим. Чует моё сердце, что не зря я сюда попал. Что есть мне в этом мире дело. Только какое — пока сам не до конца разумею.
Прохор долго смотрел на него своими выцветшими, мудрыми глазами.
— Оставайся, — сказал он просто. — А дело твоё... коли Бог тебя сюда привёл, стало быть, и дело укажет. Всему свой час. Не торопи. — Он помолчал, потом добавил тихо, почти про себя: — А я, дурак старый, всё думаю — за каким делом Господь мог послать к нам человека из дальних краёв, что огонь в горсти держит да грядущее, поди, ведает... Ты ведь ведаешь, Антон? Грядущее-то? Я по глазам твоим вижу — знаешь ты что-то, чего нам знать не дано.
Антон вздрогнул. Старик был куда проницательнее, чем казался.
— Знаю, дедушка, — тихо признался он, потому что лгать этому человеку уже не мог. — Кое-что знаю. О том, что будет. Но молчу — потому что страшно. И потому что не время.
— Молчи, — кивнул Прохор. — Молчи покуда. Грядущее — оно тяжкое знание, не всякому впору. Но придёт час — и скажешь. Кому надо — скажешь. — Он перекрестился. — На всё воля Божья. А мы с тобой — людишки малые. Наше дело — зиму пережить да руки в работе держать. Остальное — Бог управит.
И они снова замолчали, глядя на догорающую лучину, каждый думая о своём. Старый бортник — о грядущей зиме, о потерянном Серко, о странном госте, ниспосланном ему на старости лет. И Антон — о страшном и сладком бремени знания, о дерзкой мечте, что зрела в груди, и о том, что, может быть, впервые в жизни у него появилась настоящая, большая цель.
За оконцем падал первый снег — крупный, медленный, бесшумный. Зима вступала в свои права.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗИМА
Глава 11. Первый снег
Снег, начавшийся вечером, к утру укрыл всё. Антон вышел из избы на рассвете — и замер на пороге, поражённый. Поляна, лес, ручей, борти на деревьях — всё было занесено чистым, нетронутым, искрящимся под низким солнцем покровом. Тишина стояла такая, какой он никогда не слышал в своей прежней жизни, — полная, ватная, абсолютная. Ни гула машин, ни шороха проводов, ни далёкого рокота самолётов. Только редкое поскрипывание ветвей под тяжестью снега да его собственное дыхание, паром встающее в морозном воздухе.
Это была иная зима — не та городская слякоть с реагентами и серым месивом под ногами, которую он знал. Это была настоящая, первозданная русская зима, белая и безмолвная, прекрасная и беспощадная.
— Лёг снег-то, — сказал вышедший следом Прохор, щурясь на белизну. — Раненько нынче. Стало быть, зима долгая будет да суровая. Готовиться надо.
И началась подготовка к зиме — работа, которая не оставляла ни минуты праздности и от которой зависела сама жизнь.
Прохор учил, Антон учился. Они заготавливали дрова — много дров, потому что русская зима пожирает их без счёта. Антон махал топором до ломоты в плечах, и теперь поленья летели от его ударов ровно и точно. Они конопатили избу, затыкали мхом и паклей щели между брёвнами, чтобы не выдувало тепло. Перебирали и пересчитывали припасы — то, что осталось после набега татей. Муки было мало, и Прохор хмурился: до весны могло не хватить. Значит, надо было добывать пропитание в лесу — охотой и рыбной ловлей.
Охота зимой в семнадцатом веке оказалась тяжёлой и опасной наукой. У Прохора был старый лук — для крупного зверя слабоват, но на птицу и зайца годился — и рогатина для крупного зверя, если придётся защищаться. Был и тот трофейный фитильный самопал, но порох и пули к нему были на исходе, и старик берёг его для крайней нужды. Главным же орудием промысла были силки, петли и ловушки, которые Прохор ставил с великим искусством.
Антон ходил с ним проверять путики — длинные обходы по лесу, вдоль которых были расставлены ловушки. Он учился читать снег как открытую книгу. Вот цепочка аккуратных следов — прошёл заяц-беляк, и Прохор показывал, как по следу понять, куда зверёк бежал, кормился он или спасался. Вот двойная строчка лисьих следов. Вот глубокие, борозды́ — пробрёл по брюхо в снегу лось. А вот — широкие, мягкие, без когтей отпечатки, от которых Прохор насторожился и крепче сжал рогатину.
— Рысь, — тихо сказал он. — Хищница. Близко прошла, давеча. Гляди в оба, Антон. Она с дерева на спину прыгнуть может, шею порвать. В лесу зимой — ухо востро держи.
Антон держал. Лес зимой был полон опасностей. Не только зверь — сам холод был врагом. Замёрзнуть, заблудиться, провалиться под лёд на реке, обморозиться — всё это означало смерть. Прохор вбивал в него азы лесной науки: как одеться, чтобы не вспотеть на ходу и не замёрзнуть на стоянке; как идти, чтобы не выбиться из сил; как развести огонь на морозе, в снегу; как определить путь без компаса — по мху на деревьях, по солнцу, по приметам.
И Антон впитывал всё это с той же страстью, с какой когда-то осваивал новый язык программирования или сложную систему. Только теперь ставкой была не премия и не похвала начальства, а сама жизнь. И это придавало учёбе остроту и смысл, какого он не знал прежде.
Вечерами, измотанные, они возвращались на заимку, отогревались у печи, ели нехитрую снедь — и Антон чувствовал глубокое, почти забытое удовлетворение. Удовлетворение человека, который своими руками добыл себе кров, тепло и пищу. Который не купил это за деньги, заработанные неведомо за что, а взял у природы своим трудом, умением, потом. В прошлой жизни он зарабатывал хорошо, мог позволить себе многое — но никогда не чувствовал этой простой, глубокой, корневой связи между трудом и хлебом. Здесь эта связь была прямой и наглядной: потопаешь — полопаешь. Поленишься — пропадёшь.
Однажды, проверяя дальний путик, они нашли в петле попавшегося зайца — первая настоящая добыча, к которой Антон приложил руку (он сам ставил эту петлю, под присмотром Прохора). Старик довольно крякнул:
— Ну, Антоха, с почином! Твоя ведь петля-то. Стало быть, можешь уже и сам себя в лесу прокормить. Это, брат, наука важнее всех твоих заморских хитростей. Хитрости твои кончатся, а руки да голова — всегда при тебе.
И Антон, держа в руках добытого зайца, испытал гордость, какой не испытывал ни от одного карьерного успеха в прошлой жизни. Он выживал. Сам. В чужом, суровом веке. И это было настоящим.
В тот вечер они ели похлёбку с заячьим мясом — роскошь по нынешним голодным временам. И Прохор, разомлев от сытости и тепла, рассказывал Антону старые сказки и были — про леших и водяных, про древних богатырей, про старых князей. А Антон слушал и думал, что вот так, у огня, из уст в уста, и жила народная память, и передавалась мудрость, и не давала людям одичать даже в самые тёмные времена.
И ещё он думал о своём. О том, что зима — это время затишья, передышки. Но придёт весна. А с весной — 1611 год. Год Первого ополчения. Год, когда вся разорённая, истерзанная страна начнёт медленно, мучительно подниматься против захватчиков. И год страшных ошибок и предательств, из-за которых это первое восстание захлебнётся в крови и розни.
Он знал об этих ошибках. Знал, что Прокопий Ляпунов, вождь ополчения, погибнет от рук казаков из-за подложной грамоты и взаимного недоверия. Знал, что распри между дворянами и казаками погубят общее дело. Он знал — и не мог пока ничего сделать. Был слишком мал, слишком слаб, слишком чужд.
Но он копил знания. Копил силы. Учился жить в этом мире, говорить на его языке, понимать его людей. Готовился. К чему — он и сам ещё до конца не знал. Но чувствовал: его час придёт. И когда он придёт, он должен быть готов.
А пока — была зима. Снег, тишина, тяжёлый труд и редкие радости. И старик Прохор рядом — единственный друг в этом немыслимом веке. И долгие вечера у лучины, когда два таких разных, заброшенных судьбой человека сидели у огня и говорили о жизни, о Боге, о грядущем и минувшем — два одиноких голоса в огромной, белой, безмолвной зимней ночи.
Глава 12. Долгие ночи
Декабрь сковал землю настоящими морозами. По ночам трещали от стужи деревья — будто кто-то стрелял в лесу из мушкета. Вода в кадке у двери к утру покрывалась коркой льда. Изба, как ни конопать её, выстывала за ночь, и приходилось вставать в потёмках, чтобы подбросить дров и раздуть подёрнувшиеся пеплом угли. Дни стали совсем короткими — солнце, и без того бледное, едва выползало над лесом и тут же клонилось к закату, а ночи тянулись бесконечно, по шестнадцать-семнадцать часов кромешной тьмы.
В эти долгие ночи Антон многое передумал.
Сначала, в первые недели после переноса, его мучила тоска по дому. По привычному миру. Он ловил себя на том, что тянется рукой к несуществующему выключателю, ища свет; что хочет залезть в интернет, посмотреть прогноз погоды, написать кому-нибудь сообщение. Что скучает по горячему душу, по чашке кофе, по простой возможности позвонить и услышать живой голос. По матери — он не звонил ей перед походом, как обычно, а ведь обещал. Что она теперь думает? Ищут ли его? Наверное, ищут. Объявили в розыск пропавшего туриста, прочёсывают тот лес, тот берег… А его там нет. И никогда уже не будет. Он за четыреста лет и непреодолимую пропасть времени от них всех.
Эта мысль — что он никогда, ни-ког-да не увидит никого из прежней жизни, что все они для него уже умерли (или, точнее, ещё не родились), а он для них пропал без вести, — эта мысль порой накатывала такой чёрной тоской, что хотелось выть. В такие ночи Антон тихо доставал из тайника телефон — заряд он берёг, как святыню, включал ненадолго, раз в несколько дней, — и смотрел на фотографии. Вот мать на даче, смеётся. Вот друзья на чьём-то дне рождения. Вот он сам — гладко выбритый, в рубашке-поло, с бокалом, в каком-то ресторане, с дежурной улыбкой. Чужой, незнакомый человек из исчезнувшего мира.
Он смотрел — и плакал, беззвучно, чтобы не разбудить Прохора. А потом выключал телефон, прятал в тайник и заставлял себя успокоиться. Слезами горю не поможешь. Прошлого не вернуть. Есть только здесь и сейчас. Только эта изба, этот старик, этот лес, эта зима. И надо жить. Надо выживать. Надо найти смысл в том новом, что дала ему судьба, — иначе тоска сожрёт его заживо.
И постепенно — день за днём, неделя за неделей — тоска отступала. Не уходила совсем, нет: она затаивалась где-то глубоко и иногда, в особенно тёмные ночи, поднимала голову. Но всё реже. Потому что новая жизнь, как ни странно, затягивала. Захватывала. Она была трудной, опасной, скудной — но настоящей. В ней каждый день был борьбой и победой. В ней был смысл, прямой и ясный: выжить, не замёрзнуть, не оголодать, не пропасть. В ней был рядом человек, который стал ему дорог. И в ней зрела цель — большая, дерзкая, пока неясная, но цель, какой у него никогда не было в сытой и пустой прошлой жизни.
Прохор, чуткий к чужой беде, как все настоящие добрые люди, видел тоску гостя. И в долгие ночи, чтобы отвлечь его, рассказывал. Без конца рассказывал — о былом, о виденном, о слышанном. Старик прожил долгую жизнь и помнил многое. Помнил времена Грозного царя — застал его ребёнком, помнил рассказы отца об опричнине, о казанском взятии, о Ливонской войне. Помнил голодные годы и сытые, моровые поветрия и урожаи. Через его память Антон смотрел в живую, не книжную историю шестнадцатого века — глазами простого человека, для которого цари и войны были далёкой грозой, а главным были урожай, погода, семья, Бог.
А Антон в ответ — осторожно, иносказательно — рассказывал старику об устройстве мира, какой знал. Не выдавая, что это будущее, выдавая за «заморские земли». О том, что земля — шар, и что она вертится вокруг солнца (Прохор крестился и не верил, но слушал заворожённо). О том, что есть на свете иные народы, иные веры, иные обычаи. О том, как лечат болезни, как строят, как считают. Он был осторожен — не хотел напугать или соблазнить старика «бесовским мудрствованием». Но кое-что рассказывал — и видел, как загораются интересом выцветшие глаза, как тянется к знанию даже этот тёмный, неграмотный, но умный и любознательный человек.
— Эх, Антоха, — вздыхал порой Прохор. — Кабы мне твою грамоту да твои знания, да помоложе бы лет на сорок… Я бы, может, и сам в дальние края подался, мир поглядел. А то весь век в лесу просидел, кроме своего бора да Лучков ничего и не видывал. Леший да медведь — вот и все мои знакомцы.
— А ты не жалей, дедушка, — отвечал Антон. — Ты в своём лесу больше знаешь и умеешь, чем иной учёный муж в своих книгах. Ты живёшь по правде, в ладу с землёй и с Богом. А там, в дальних краях, и учёные, и богатые — а живут криво, в суете и в грехе, и счастья не знают. Я-то навидался. Верь мне.
И старик качал головой, и улыбался в седую бороду, и подбрасывал дров в печь, и за окном трещал мороз, и в долгой зимней ночи теплился огонёк жизни на маленькой лесной заимке, затерянной в бескрайних снегах истерзанной Смутой земли.
Так шла зима. И в этой суровой школе выживания, в этих долгих беседах, в этом труде и одиночестве Антон менялся. Городской человек, мягкий, изнеженный, привыкший к комфорту и беспомощный без него, медленно, но верно превращался в кого-то другого. В человека, способного выжить. В человека, нашедшего цель. В человека, который — он чувствовал это всё яснее — был зачем-то нужен этому веку. И который сам, может быть, впервые в жизни был нужен — по-настоящему, не по работе, а по сердцу — другому человеку.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов