Ключ между мирами
«Вчерашнее утро»
Я наклонился, чтобы обнять её. Прижав к себе, глубоко вдохнул аромат её духов - нежная лаванда, переплетённая с едва уловимыми цветочными нотами, словно воспоминание о забытом саду. Она слегка отстранилась, и её тонкий палец скользнул по моей ладони - прикосновение обжигало, оставляя невидимый след, будто печать того вечера в Венеции, когда мы сожгли её первый портрет. Пламя пожирало холст, а мы стояли рядом, объединённые тайной, которую никто не должен был узнать. Я провёл ладонью по её руке, нащупывая шрам - неровный, едва заметный след от осколка витража. Память о дне, когда Изабель потеряла контроль, кинув осколок в неё в порыве ярости.
- Удивлён, что ты вернулась, - улыбнулся я, стараясь, чтобы голос звучал легко. - Думал, вы покинули это место навсегда.
И, понизив голос, прошептал в её волосы - тёмные, как чаща ночного леса:
- Ты же знаешь, я жил твоими письмами.
Слова сорвались с языка сами, привычно и гладко. Ложь. Последнее письмо пришло два месяца назад. Оно пахло цианидом и розмарином - запах, который я никогда не смогу забыть. Она отстранилась. Движения её были размеренными, почти ритуальными, когда она достала из кармана джинсов пачку «Kiss». Сигарета дрожала в пальцах - точно так же, как в тот день, когда мы стояли у пустого гроба Изабель, пряча эмоции за дымной завесой.
- Куда пропала в этот раз? - спросил я, внимательно наблюдая за её реакцией.
- Путешествовала. Флоренция, Прага, - она выдохнула дым, и он заклубился в воздухе причудливым узором, напоминая трещины на фреске Джотто. - Писала копии для аукционов. Подделки, если хочешь знать.
Я усмехнулся, наклонившись к машине достав телефон, который забыл. Щёлкнул замком, закрывая дверь, и тут же ощутил чьёто присутствие - едва уловимое, но безошибочно знакомое. Оно не вызвало во мне радости, лишь тяжёлое предчувствие: я сразу понял, кто это.
- Ну конечно, — прошептал я.
Девушка шагнула ближе, и встала рядом со мной. Её губы дрогнули в усмешке, и выпустила струйку дыма, словно подчёркивая неизбежность этого момента.
Из чащи тёмного леса выступил мужчина. Его чёрное пальто резко контрастировало с мрачностью сосен, словно прореха в монохромном полотне природы. В руке он держал объёмную сумку, остановившись в нескольких метрах от нас, окинул нас пристальным взглядом.
- Наконец-то нашел свою музу, Генри? - произнёс он с едва уловимой издёвкой. - Или это начало новой игры?
Я почувствовал, как девушка рядом со мной мгновенно напряглась. Её рука непроизвольно метнулась к шее - туда, где когда-то висела цепочка с ключиком. Подарок лучшей подруги, утраченный в тот роковой вечер. Жесте столь привычный, что, казалось, она и не осознавала, как снова и снова повторяет его в моменты тревоги.
- Коул, она не для ваших игр, - отрезал я, встретив ухмылку Коула холодным взглядом. - Вы поклялись оставить её в покое. И это место тоже.
Внутри всё кипело. Я был на пределе. Единственное, чего мне сейчас хотелось - избавиться от их присутствия и наконец, переступить порог дома. Она рассмеялась.
- Мы привезли подарок, - произнесла она, извлекая из кармана конверт с восковой печатью. На обороте алый отпечаток пальца - словно капля застывшей крови.
- Твоя «невинная» принцесса знает о твоих ночных визитах в тот парк, где когда-то мы с ней познакомились? - Её голос сочился ядом, каждым словом вонзаясь в сознание.
Я глубоко вздохнул, и в этот миг воздух донёс едва уловимый аромат лилий с озера. В памяти вспыхнула картина: Изабель сидела у озера, с землёй на руках, сердито бормочущая: «Они цветут, даже когда тонут». Эти цветы, вопреки всему, раскрывали свои лепестки над мутной водой - как символ чего-то неукротимого, живущего вопреки гибели.
- Зачем вы здесь? - спросил я, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. - Вы же сами уехали, бросив всё.
Коул резко рассмеялся, и, подойдя ближе неторопливо доставая из сумки фотографии. На них - Грейс в алом платье, которое они купили вместе с лучшей подругой. То самое платье, в котором она была в тот первый день, когда я её увидел. Она стояла посреди улицы, задумчиво глядя на дорогу, ведущую к входу в парк, - но так и не решилась переступить черту.
- Она начинает вспоминать, - прошипела девушка, и её голос вдруг стал резким. - Ты хотел защитить её? Теперь она всё чувствует и думает, что видит сны. Но мы-то знаем, где ложь, а где, правда - в её голове, в этом запутанном лабиринте воспоминаний. Не так ли, Генри? И с каждым разом она калечит, себя всё сильнее Ты же видел, её шрамы, так ведь? - Её глаза сверкали холодным озорным светом, будто в них плясали ледяные искры, а на лице застыла упрямая ухмылка, в которой не было ни капли сострадания.
Тишина повисла между нами. Я знал: эти сны - лишь её воображение, в которое она отчаянно хотела верить, хрупкая иллюзия, спасающая от правды. Но реальность была куда сложнее, острее, безжалостнее. Я запер её - и сделал это потому, что она сама об этом просила, сама умоляла спрятать её от того, что рвалось изнутри. А теперь то, что она видит во снах, становилось ключом, способным распахнуть двери, которые я столько лет старательно запирал, скрепляя замками из страха и вины.
Солнце скрылось за плотной пеленой тучи, и озеро мгновенно преобразилось: его гладь потемнела, окрасившись в тяжёлый свинцовый оттенок, будто сама природа затаила дыхание, предчувствуя надвигающуюся бурю.
- Ты же сама стёрла ей память! Заставив мучиться! - вырвалось у меня, слова обжигали горло, будто раскалённый металл.
Она вдруг прижала ладонь к моей груди - прикосновение было ледяным, пронзительным. Медленно провела рукой верх, к той самой метке на груди, словно проверяя, на месте ли шрам, оставленный прошлым.
- Но позавчера она спала так спокойно, так хорошо, не правда ли? Как думаешь, что же скажет Джим, когда узнает, что ты нарушил, уговор? - прошептала она, и в её улыбке мелькнул опасный огонёк. Она подмигнула, будто делилась со мной какой-то извращённой шуткой, смысл которой хорошо понимал. - Может, я и сделала это, но всё остальное сделал ты, - произнесла она, и улыбка по-прежнему играла на её губах.
В этой улыбке таилась не радость, а горькая усмешка над тем, как причудливо переплелись их поступки, как одно решение потянуло за собой целую цепь событий, изменивших всё.
Я тяжело выдохнул. Бесполезно. Спорить с ними просто бесполезно - всё равно, что пытаться удержать воду в ладонях. Каждая попытка лишь ускоряла утечку смысла, оставляя после себя лишь горькое бессилие. Развернувшись, я направился к дому - к единственному месту, которое ещё могло дать хоть каплю иллюзию укрытия. Но её голос настиг меня, заставил замереть на полушаге. Я не обернулся - не хотел видеть её лица, не хотел читать в нём то, что уже знал.
- Мы вернулись домой, Генри, - произнесла она, и я почти ощутил её улыбку - холодную, расчётливую, торжествующую. - Игра начинается снова. Только теперь у нас есть точная цель. Джоконда твоего безумия, мой дорогой друг.
Я знал: это не угроза. Это объявление войны. Войны, в которой ставки выше, чем я мог себе представить. Когда их смех растаял в лесу, слившись с тихим шорохом первых дождевых капель, я достал из кармана смятое письмо. Бумага промокла, чернила расплылись, превратив строки в хаотичные тёмные разводы. Но одна фраза - резкая, беспощадная - всё ещё проступала сквозь влагу, обжигая взгляд: «Она должна занять её место».
Внизу - подпись. Мой почерк. Дата - день смерти Изабель.
Сердце сжалось. Я всматривался в эти буквы, будто надеясь, что они растворятся, исчезнут, окажутся лишь игрой воображения. Но нет. Они были реальны. Как и тяжесть, что опустилась на плечи, придавливая к земле.
«Я написал это. Сам. В тот день».
Мысли метались, сталкиваясь, как волны в бурю. Что это было - предсмертная воля, безумие, пророчество? Или просто слова, вырвавшиеся в момент, когда разум уже тонул в хаосе? Но одно я знал точно: нужно всё исправить. Грейс не должна стать заменой. Не должна идти по тому же пути, что и Изабель. Она - не пешка в этой игре, не жертва чужих замыслов. Она должна занять своё место. Только своё. Сжимая в руке мокрое письмо, я двинулся к особняку. Капли дождя стекали по лицу, смешиваясь с горечью во рту. Где - то вдали прогремел глухой раскат грома, будто сама природа вздыхала в такт моим мыслям.
Спокойствие закончилось. Навсегда. Теперь здесь правит безумие. И мне предстоит с ним сразиться. Ведь остальные гости тоже на подходе".
После вчерашнего дня я метался в растерянности, не зная, как поступить. Встреча со мной могла навсегда перекроить её судьбу - и эта мысль жгла изнутри, тяжёлым грузом ложась на плечи. После всего, что случилось, она умоляла меня - отчаянно, почти срываясь на шёпот, будто каждое слово вытягивало из неё последние силы, - дать ей забыть, оставить её в покое. И я не смог ей отказать. Не смог пойти против её просьбы, даже если это означало отступить, разорвать невидимую нить, что всё ещё тянулась между нами. Я позволил ей укрыться в тишине, пусть даже эта тишина отзывалась во мне глухой, ноющей болью.
«Любовь не умирает никогда, если она настоящая», - эта фраза крутилась в голове, словно заевшая пластинка. Она шептала мне её в тот день. Горькая правда заключалась в том, что об этом знал теперь лишь я один. А ей, возможно, сейчас было важнее просто дышать свободно, без груза чужих ожиданий и моих невысказанных чувств. И потому я выбрал молчание - не потому, что чувства угасли, а потому, что любил достаточно, чтобы дать ей пространство, в котором она так нуждалась....
Глава 11
"Грейс"
Прошло три дня - и мой мир снова рухнул в бездну отчаяния. Генри молчал. А я, словно самая настоящая трусиха, боялась написать ему первой - боялась показаться навязчивой, будто моё желание услышать его голос было чем-то постыдным.
В ту ночь ведь ничего особенного и не случилось - мы просто сбросили тот тяжёлый пар, что копился внутри нас. И, наверное, он получил именно то, чего хотел. Я видела: он боялся переступить черту. В его взгляде читалась осторожность, почти сомнение. А в голове у меня крутились чужие, колючие слова: «С девственницами сложно - прилипнут после первого раза и не отвяжутся». И от этих мыслей становилось ещё горче, будто кто-то нарочно подливал яда и без того горькую чашу.
Часы показывали четыре утра - как всегда, слишком рано. Я сидела на балконе, закутавшись в плед, и смотрела, как город медленно пробуждается. Тени ночи ещё цеплялись за углы домов, прячась в узких переулках, но небо уже светлело, раскрашивая мир в приглушённые пастельные тона - будто сама природа пыталась утешить меня этой тихой, робкой красотой.
Всю ночь я не могла сомкнуть глаз. Кошмары тянулись за мной, как навязчивая тень, высасывая последние крохи покоя. Но среди этих мрачных образов вдруг вспыхивал один - тёплый, живой, настоящий. Генри. Я прокручивала в памяти каждую секунду той ночи: как мне было спокойно и хорошо в его объятиях, как с каждым его прикосновением исчезали все тревоги, и я забывала обо всём на свете. Руки сами тянулись к телефону. Три бесконечных дня я боролась с этим порывом, отчаянно хотела позвонить ему и спросить: «Почему ты молчишь?» - но каждый раз резко одёргивала себя. Внутренний голос шептал: «Это глупо. Ты только всё испортишь».
Я пыталась спрятаться в работе, погрузиться в неё с головой, чтобы хоть ненадолго забыть о Генри. Но мысли упрямо возвращались к другому: почему Энди уволился? После всех тех слов, что он мне сказал, его поступок только сильнее запутал меня. Я не знала, где он живёт, да, кажется, этого вообще никто не знал. Джейн эти дни я почти не видела. Каждую свободную минуту она проводила с Алексом, иногда оставалась у него, и от этого вечера становились ещё тоскливее. Мне так хотелось поделиться с сестрой тем, что творилось у меня на душе, рассказать про Генри, про эту гнетущую тишину, но я не могла ведь я так и не призналась ей.
В руках я держала чашку горячего чая, вдыхая тонкий аромат ромашки. На мгновение прикрыла глаза, и тёплый пар нежно окутал лицо, даря короткую иллюзию уюта. Но память, будто назло, тут же подкидывала тот самый вечер - момент, когда его губы впервые коснулись мои. Желание вспыхнуло внизу живота, и на секунду я почти почувствовала его дыхание на своей коже, его руки, крепко прижимающие меня к себе.
Наслаждаясь этим мимолётным наваждением, я вдруг услышала резкий звук:
Вибвиб.
Телефон завибрировал возле моей ноги - резко и настойчиво. Я замерла на секунду, вглядываясь в экран, и сердце вдруг забилось чаще, едва я увидела имя над присланным сообщением.
- «Привет, принцесса».- Это был Генри.
Улыбка сама расцвела на лице - непринуждённая, искренняя, которую я не могла сдержать. Внутри всё перевернулось, закружилось в лёгком, головокружительном вихре. Тёплая волна прокатилась по телу, и пальцы едва заметно задрожали, когда я коснулась экрана.
И тут же на меня накатила волна неловкости, почти стыда. Я почувствовала себя… глупой. Безнадёжно, отчаянно глупой. Как можно было вот так, незаметно для самой себя, шаг за шагом упасть в эту пропасть? В какой момент всё началось? Когда его взгляд стал для меня важнее воздуха, а тишина без его слов невыносимой? Но как теперь реагировать? Ведь прошло целых три дня.… Три дня молчания, три дня, когда я гадала, что сделала не так, перебирала в памяти каждое слово, каждый жест.
- «Привет, мореплаватель», - написала я, добавив смеющийся смайлик :D, - чтобы скрыть волнение, спрятать его за этой лёгкой, нарочито беззаботной маской. - «Путешествие было таким долгим? И там совсем не было связи?»
Ответ пришёл почти мгновенно – будто он держал телефон в руках, будто ждал этого момента не меньше моего. Я снова улыбнулась, увидев знакомые буквы:
- «Прости, принцесса…»
Экран моргнул - он печатал новое сообщение. Сердце на миг замерло, словно перед прыжком в бездну: что он скажет дальше? Что придумает в оправдание? Или просто скажет правду - ту самую, которую я так боялась услышать?
- «Мы можем встретиться в двенадцать часов? В кафе на набережной?» - только лишь это гласило сообщение.
- «Конечно!» - вылетело из меня моментально, прежде чем разум успел взвесить все «за» и «против», разложить по полочкам сомнения и страхи.
Я даже не успела толком подумать, почему так быстро согласилась. Ведь этот парень просто исчез на три дня - без объяснений, без намёка на то, что происходит. Но улыбка упрямо не желала покидать моё лицо, будто знала что-то, чего не знал мой рассудок. Я вскочила с места, чувствуя, как внутри всё поёт, как кровь бежит быстрее, наполняя каждую клеточку предвкушением. Времени было ещё много - но, уже побежала собраться, выбрать нужно было что-то подходящее, и привести себя в порядок. Бросившись к шкафу, я уже представляла, как увижу его: как он улыбнётся, чуть склонив голову, как прозвучит его голос - низкий, тёплый, знакомый до мурашек. И, как бы глупо это ни было, я знала: сегодня будет особенный день. И я обязательно узнаю, что же такого случилось, что заставило его так долго молчать.
*****
«Генри»
Три дня я будто жил не в своём теле - рассеянный, измотанный, с тяжёлой пустотой внутри. Всё из за того, что они приехали - и с первой же минуты мир перевернулся вверх дном. Вокруг царил сплошной хаос, не дающий ни секунды передышки. Я так привык к тишине, к тому спокойному ритму, когда можно было услышать собственные мысли, а теперь этот шум въедался в сознание, выматывая до последней капли сил. Коул, как всегда, не стал тянуть: в первый же день закатил вечеринку - будто хотел крикнуть всему миру: «Мы здесь!» И вот уже трое суток возле нашего дома не стихает этот бесконечный гул. Музыка, смех, чьи-то громкие голоса - всё сливается в один нескончаемый поток, от которого хочется спрятаться, закрыть уши и просто исчезнуть. Вечеринка будто и не думает заканчиваться, расползаясь по двору.
Слава богу, у нас есть хотя бы одно нерушимое правило: никого из посторонних не приводить в дом. Это единственная граница, которая хоть как-то удерживает этот хаос в рамках. А я всё ловил себя на мысли: может добавить ещё одно правило - не приглашать никого и на территорию вообще.… Тогда, может, вернулся бы хоть какой-то намёк на покой.
Смотря на эту шумную вечеринку, через окно. Развернувшись я подошел и взял с барной стойки два стакана виски. Один опустошил по пути - крепкий напиток обжёг горло, на мгновение, заглушив всё внутри, - и оставил пустой стакан на ближайшем столике. Со вторым поднялся на второй этаж, в свою комнату. Распахнув дверь, я от неожиданности вздрогнул, резко дёрнувшись: в кресле напротив кровати кто-то сидел. А потом, едва я разглядел гостя, брови сами собой сошлись в хмурой складке.
- Джим, какими судьбами ты тут? - процедил я, по-прежнему глядя на него с холодком. Облокотился на комод, уставившись не на друга, а в стакан с виски - будто в янтарной глубине можно было отыскать нужные слова.
- Думаю, ты знаешь, зачем я здесь, Генри, - его голос звучал жёстко, в нём звенела обида, и ничего хорошего это не предвещало.
Я чувствовал на себе его тяжёлый взгляд, но не хотел поднимать глаза. Потому что знал: я вёл себя как последний идиот, и оправдываться сейчас было бы ещё хуже.
- Что, даже не посмотришь на меня? - в его тоне сквозила горечь. Он помолчал, будто давая мне шанс всё исправить одним взглядом, одним словом. Но я молчал.
- Впрочем, может, это и к лучшему, - продолжил он уже тише, но от этой тишины становилось только больнее. - Я считал тебя своим самым близким другом, Генри. Доверял тебе больше, чем кому-либо. Если бы я хотел, чтобы ей… воспользовались, я мог бы попросить Коула. Он бы не стал задавать лишних вопросов.
Его слова ударили точно в грудь. Я стиснул край комода так, что побелели костяшки. И не нашёл что ответить. Потому что он был прав. Абсолютно, беспощадно прав.
Джим поднялся с кресла и шагнул ко мне - ближе, так близко, что я ощутил тяжесть его гнева. Я поднял на него виноватый взгляд - в нём не было ни вызова, ни оправданий, только горькое признание своей вины.
Он смотрел на меня всё тем же взглядом - злым, полным обиды, почти ненавидящим. И от этого мне становилось тошно от самого себя, будто каждое его слово, каждый холодный взгляд вонзались глубже любого удара. Я поставил стакан с виски на комод - резко, чуть не расплескав янтарную жидкость, - и посмотрел на Джима прямо, не отводя глаз. Я знал, чего он хочет. И в странном, болезненном порыве я давал ему это право.
Джим сжал кулаки - так сильно, что побелели костяшки, а жилы на руках вздулись. Он замахнулся, и первый удар пришёлся мне в живот. Воздух резко вышибло из лёгких, но я даже не пошатнулся - только стиснул зубы, принимая эту боль как должное. Второй удар - в челюсть - отбросил меня к двери. Я ударился спиной о дерево, на мгновение потемнело в глазах, но я быстро выпрямился, провёл тыльной стороной ладони по губам и смахнул каплю крови.
Наши взгляды снова встретились.
Я хотел, чтобы он ударил. Мне нужна была эта боль - физическая и грубая. Потому что то, что я сделал, было куда хуже любых синяков и ссадин. Эта боль казалась мне слишком лёгкой расплатой за мою подлость. Из нашей команды я привык терпеть куда более жестокое обращение - и Джим это знал. Знал, что удары, какими бы сильными он ни старался их сделать, не смогут причинить мне той муки, которая ему так хотелось. Он бил изо всех сил, пытаясь выбить из меня хоть каплю раскаяния, но понимал: у него не получится ранить меня так, как должно было быть на самом деле.
Отвернувшись, Джим провёл рукой по лицу, будто стирая с себя напряжение, потом взъерошил волосы - жест отчаяния и бессилия. Затем подошёл к подоконнику, взял мой телефон и, вернувшись, протянул его мне. Я смотрел на него непонимающе, в голове гулко стучала кровь, а в груди всё ещё жгло от ударов - и от того, что между нами теперь зияла эта чёрная пропасть.
- Напиши ей. Попроси о встрече. Вам нужно поговорить, разложить всё по полочкам и решить, что делать дальше. Но окончательное решение - только за тобой. Я ведь знаю, как ты её любил… и как любишь до сих пор.
Джим смотрел на меня уже мягче - в его взгляде не осталось той острой, хищной резкости, будто буря внутри него понемногу стихала.
- Может, это не лучшая идея? Она ведь просила не тревожить её, дать просто жить спокойно… - я взял телефон, повертел его в пальцах и поднял глаза на Джима. Экран был тёмным, словно отражая ту самую пустоту, что жила у меня внутри.
- Хватит мучить и себя, и её, - твёрдо, но без злости произнёс он. - Думаешь, я не знаю про все её шрамы? Про то, как её кошмары мучают по ночам, но ведь ей только кажется, что это случается, только когда она спит, но мы знаем правду. И её подруга, что живёт с ней под одной крышей… ей тоже пора жить той жизнью, которой она должна. Пусть и рядом с твоим братом. На него мы хоть немного можем надеяться: все эти годы он молчал, просто был рядом с Джейн. Мы дали ему шанс на новую жизнь - и он должен об этом помнить.
Я ничего не ответил. Только коротко кивнул - спорить сейчас не хотелось, да и сил на слова не было. Джим легонько похлопал меня по плечу и тихо, почти шёпотом, бросил:
- Пора разобраться со всем этим…дерьмом, брат.
И вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В комнате сразу стало пусто - и слишком тихо, будто вместе с ним ушла и та опора, которая хоть немного держала меня на ногах. Я взял стакан с виски и выпил залпом. Горькая жидкость обожгла горло, но не смогла заглушить то, что ворочалось в груди. Мысли крутились вокруг одного: стоит ли пытаться вернуть Грейс? Вернуть её не только ко мне, но и обратно в нашу команду, в этот безумный, опасный, но такой родной мир.
Но тут же перед глазами вставало прошлое - то, что нас связывало и одновременно разрывало на части. И я понимал: вряд ли она готова снова принять всё это. Скорее всего, она будет ненавидеть меня так же, как тогда. Эта мысль царапала изнутри, оставляя глубокие, не заживающие следы. Приняв душ, я лёг в постель, уставившись в темноту. Мысли не давали покоя, перекатывались в голове, не находя выхода. И среди этого хаоса оставалась одна тихая, упрямая искра - образ Грейси. Её улыбка, её голос, её глаза, в которых когда-то светилось доверие ко мне. И я засыпал, крепко сжимая в памяти это чувство, будто оно было единственным, что ещё держало меня на плаву.
*****
«Грейс»
На часах было 11:50, но я пришла на двадцать минут раньше - сидеть дома я уже просто не могла. Пустые комнаты будто давили на плечи, шептали о тишине, которую я больше не хотела слышать. К тому же Джейн по-прежнему не было дома, и эта пустота становилась совсем невыносимой. На улице стояло ласковое тепло, а лёгкий ветерок играл с краями одежды, будто подталкивал к чему-то новому. Неожиданно для себя я надела платье нежно - голубого цвета - редкость для меня, почти исключение из правил. Роза всегда уговаривала покупать такие вещи, но я почти никогда их не носила. Сегодня же что-то внутри подсказало: надо. На ноги я надела босоножки на невысоком каблуке, волосы распустила и слегка завила локоны, а по бокам закрепила их заколками снежинками - нашла в шкатулке, даже не вспомнив, когда и зачем их покупала. Глаза чуть подвела, добавила лёгкие тени, на губы нанесла бесцветный бальзам.
И вот, не торопясь, я вышла из дома и пошла гулять. Дорога до кафе пролетела незаметно.
Подойдя к «Лунной сонате», я вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось от волнения. Я не знала, куда приведёт эта встреча, что он скажет, как посмотрит… и от этой неизвестности сердце билось где-то у самого горла. Из кафе лилась приятная музыка - бархатная, она проникала в каждую клеточку. Рядом раскинулась красивая набережная. Я подошла ближе к воде и остановилась, любуясь уточками, которые плавно скользили по зеркальной глади, выписывая идеальные круги. Стояла и улыбалась, наверное, как самая настоящая дурочка - но в этой улыбке было столько света, столько робкой надежды. Будто я впервые раскрыла для себя тайну любви и теперь не могла сдержать этого тихого, трепетного счастья.
Я посмотрела на часы - ровно двенадцать. Повернувшись в сторону кафе, я вдруг заметила вдали силуэт Генри. Он шёл ко мне - и сердце пропустило удар. Он был не один. В его руке - букет алых роз. Их оттенок был точь-в-точь как у платья, что я надела в тот памятный вечер. На миг я застыла, пытаясь унять внезапную дрожь, прокатившуюся по телу. Но сердце забилось чаще вовсе не из-за цветов.
Он выглядел ошеломляюще. Чёрные джинсы и белая рубашка сидели на нём так, будто были созданы специально для этого дня. Ткань мягко облегала плечи и руки, подчёркивая каждую линию, каждый контур - словно сама ткань не могла устоять перед соблазном прикоснуться к нему. Из под закатанного рукава проглядывала татуировка - таинственная, манящая, полная скрытых историй. Мне вдруг отчаянно захотелось провести по ней пальцами, ощутить губами её причудливый узор, разгадать эту загадку, спрятанную на его коже.