Её доброта и безрассудство

Он медленно поднял на меня взгляд. Очень медленно. Я почти услышала, как в его голове со скрипом поворачивается картина мира.

— Мая. Ты шутишь.

— Не шучу.

— Ты не запомнила моё имя. — Он произнёс это с расстановкой, словно пробуя на вкус. — Ты зашивала меня, переодевала, отчитывала. Называла бедовым и шкетом. И всё это время не знала, как меня зовут.

— Именно так.

Он расплылся в похабной ухмылке, и я поняла, что этот момент он мне ещё припомнит. Не раз. Я недовольно опустилась на стул.

— Ну да, не запомнила. На оскорбления, между прочим, были причины — ты их сам обеспечил. Если не напомнишь — так и останешься «бедовым». Мне, в общем-то, удобно.

Он засмеялся — добро, без яда — и отложил альбом.

— Скажи сначала, сколько тебе лет. Тогда напомню.

— Обмен? Серьёзно? — Я закатила глаза. — Двадцать семь. И зачем тебе?

— Двадцать семь, — повторил он и нахмурился. Не так, как хмурятся из вежливости, — по-настоящему, словно я сказала что-то бессмысленное. — Двадцать семь — это же… Ты взрослая женщина. Ты живёшь одна, у тебя профессия, ты держала в руках моё ранение и не дрогнула. В двадцать семь у нас ещё за руку водят.

— У вас — это где за руку водят?

— На Новой Земле. Близость эльфийской магии растягивает век — люди живут около двух сотен лет, мы дольше. Двадцать семь — это ребёнок. — Он смотрел на меня и явно что-то пересчитывал в уме. — А здесь? Сколько живут здесь?

— По-разному. Примерно от шестидесяти до восьмидесяти. Кому как повезёт с генами и привычками.

Что-то изменилось в его лице. Не сразу — сначала он просто замер, как замирает человек, услышавший фразу на знакомом языке и не сумевший её понять. Потом до него дошло. Я видела, как дошло: пальцы медленно, очень медленно сжали простынь.

— Ты хочешь сказать, что через двадцать лет ты постареешь. — Это не было вопросом. Это было обвинением, только я не поняла, кому. — Я думал, тебе лет триста. У тебя такие знания в медицине, такая уверенность в руках… Я решил, что ты просто выглядишь молодо. — Он замолчал. Потом тихо, почти себе: — Как коротка жизнь на Истинной Земле.

В его голосе было что-то, чего я не ожидала. Не жалость — жалость я бы съела и не поморщилась. Что-то тяжелее. Словно новость ударила его туда, куда он не ждал удара, — и он ещё не решил, что с этим делать.

Мне стало неуютно. Я не люблю, когда меня оплакивают заживо.

— Людям неполный век — это нормально, — сказала я ровно. — Мы так живём испокон веков и как-то не жалуемся. Поэтому ловим каждое мгновение. Радуемся мелочам. Успеваем. — Я пожала плечом. — Так как тебя зовут? Уговор дороже денег.

Он ещё секунду смотрел на меня тем самым взглядом. Потом словно приказал себе закрыть тему.

— Талис. — Пауза. — Надеюсь, теперь не забудешь.

— Талис, — повторила я вслух, закрепляя. — Постараюсь. А тебе сколько? Раз уж мы обмениваемся.

— Триста семьдесят.

Я присвистнула.

— Может, мне на «вы» перейти? С учётом почтенного возраста? Могу ещё стул уступать и через дорогу переводить.

— Почтенный возраст у нас начинается за три тысячи. По вашим меркам я… — он прикинул, — лет двадцать пять, наверное. Так что нет. Мне нравится, как мы говорим. — Его взгляд скользнул по мне, когда я полезла в шкаф за домашним — голубой майкой и чёрными бриджами. Взгляд был долгим, оценивающим и ничуть не смущённым. — Ты одеваешься очень просто. У вас не принято следить за собой дома? Или это вопрос финансов?

Вот же ж. Триста семьдесят лет — а такта на медный грош.

— Дома одеваются так, как удобно, — сказала я. — Дом — место для отдыха. Зачем неудобная одежда там, где ты расслабляешься? Никто не ходит по квартире в вечернем платье, если он не в кино.

— То есть красивая одежда у вас существует. Просто не здесь.

В его голосе было столько вежливого сомнения, что я не выдержала. Взяла ноутбук, открыла поиск и набрала подряд: офисные костюмы, вечерние платья, уличная мода. Развернула экран к нему — на, смотри, у нас тоже умеют.

Он рассматривал долго и внимательно, время от времени касаясь пальцем экрана — видимо, ждал, что картинка отреагирует. Потом сказал — осторожно, взвешивая слова:

— Странная одежда. Эти платья… они не слишком откровенные для улицы? — Пауза. — У нас в гареме девушки одеваются похожим образом. Ткань другая, оттенки приглушённее, длина скромнее — но идея та же. Показать. — Он поднял глаза от экрана на меня. — Ты надеваешь подобное, когда куда-то идёшь?

И смотрел он при этом с тем выражением, которое я уже научилась читать: мысленно снимал с меня бриджи, мысленно надевал платье, мысленно вписывал результат в интерьер своего гарема. Между четвёртой и пятой, надо полагать.

— Урезонь фантазию, — сказала я. — Я не экспонат и не кандидат в твою коллекцию. Да, у меня есть платья, и крашусь я, когда повод есть. Тебе этого знать достаточно. Ты голоден?

— Голоден. — Он не стал спорить, но и не отступил — просто сменил направление. — И я бы с удовольствием пригласил тебя в ресторан. Хотя бы в качестве благодарности — ты спасла мне жизнь, а я ем твою еду и ношу чужие вещи. Дай время: в следующий приезд у меня будет ваша валюта, и я тебя приятно удивлю.

— Оставь это для гарема. Девочки обрадуются больше.

Я ушла переодеваться и слышала спиной, что он не ответил. Молчание у него получалось выразительнее слов.

Когда я вернулась на кухню, то первым делом занялась делом — это лучший способ не продолжать разговор. Разогрела обед: ему — куриное филе, отварной кабачок, пюре, всё диетическое, всё по уму, рана раной, а желудок никто не отменял. Себе — вчерашнюю тушёную капусту. Он дошёл до кухни сам, держась за бок, но уже заметно легче, чем утром: регенерация у дроу работала так, что любой травматолог продал бы душу за образец крови. Сел. Смотрел, как я раскладываю по тарелкам, — молча и слишком внимательно.

— Ты убежала от разговора, — сказал он, когда я поставила перед ним тарелку.

— Я закрыла разговор. Это разные вещи. — Я села напротив. — Мне не нужен ужин в ресторане. У тебя есть женщины — их приглашай, им наряды покупай, их удивляй. А у меня короткий человеческий век, и тратить его на роль сувенира из другого мира я не собираюсь. Хочешь развлечений — найдёшь валюту, накинешь иллюзию на свои уши и глаза и снимешь кого пожелаешь. Москва большая.

Он долго молчал. Не притрагивался к еде. Смотрел — тяжело, в упор, так, что хотелось отодвинуться вместе со стулом.

— Я разве тебе не нравлюсь? — спросил он наконец. И спокойно, без рывка, отодвинул мою тарелку в сторону — не агрессивно, а методично, как убирают с доски фигуру, за которой прячется король. Лазейку для отступления. — Я вижу, как ты на меня смотришь, Майя. Я не мальчик, я умею читать взгляды.

— При чём здесь это. — Голос у меня получился ровнее, чем я рассчитывала, и это была маленькая победа. — Я тебе помогаю. Ты выздоравливаешь. Через двенадцать дней уходишь. Всё. Между нами ничего нет и не начнётся.

— Почему я не могу пригласить тебя на ужин, если у тебя нет кольца на пальце и мужчины за спиной?

— Потому что я человек, Талис. А ты — дроу, принц и обладатель гарема. Выбери любую причину из трёх, все рабочие. Ешь и иди отдыхать.

Я встала и вышла на балкон — не убегая, а закрывая заседание. По крайней мере, так я себе это объяснила.

Закурила. Вечерняя Москва лежала внизу — огни, гул трафика, кто-то в соседнем дворе орал что-то весёлое и матерное одновременно. За спиной, в кухне, стояла тишина. Он не ел — я слышала это по отсутствию звуков. Сидел над тарелкой и, надо думать, переваривал слово «нет». Блюдо для него, судя по всему, экзотическое.

Дверь балкона открылась. Я не обернулась.

— Мая. — Его пальцы сомкнулись на моём запястье — не сжимая, просто обозначая. — Ты не можешь решать за двоих. Ты сказала «нет». Я его услышал. Но услышать — не значит принять.

Он отпустил руку и ушёл обратно, не дожидаясь ответа. Правильно сделал — ответа у меня не было.

Я осталась стоять с тлеющей сигаретой и странным ощущением в груди. Словно мне сказали что-то важное на языке, который я прекрасно понимаю, — но уже много лет делаю вид, что нет.

Через стеклянную дверь я видела, как он наконец начал есть. А потом — думая, что я смотрю на город, — аккуратно, вилкой, воровал с моей тарелки капусту. Принц. Триста семьдесят лет. Тушёную капусту. С чужой тарелки.

Я затушила сигарету, чтобы он не увидел, как я улыбаюсь, и зашла обратно.

Доела молча. Он молчал тоже. Атмосфера висела тяжёлая, как перед грозой, — но не злая. Скорее насыщенная: слишком много невысказанного на квадратный метр кухни, воздух почти потрескивал.

Я поставила тарелки в мойку, ушла в комнату и покопалась в глубине шкафа. Нашла, что искала, — старые спортивные штаны, явно не мой размер, которые всё собиралась выкинуть и всё не выкидывала. Вот и пригодились.

— Держи. Надень. Хватит ходить по квартире в одних боксёрах, это напрягает.

Он взял, осмотрел, растянул резинку.

— Мужская одежда в женском шкафу. — Взгляд стал внимательным. — Это не твой размер и не твой фасон.

— Остатки от бывшего. Надевай и не выделывайся.

— Почему бывшего? — Он натягивал штаны осторожно, оберегая бок. — Умер?

Логика человека из мира, где живут по три тысячи лет: если пара распалась — значит, кто-то умер. Почти трогательно.

— Нет. Расстались. Изменил — я его послала.

Он замер на секунду. Потом закончил одеваться и сказал — тихо, с непонятной интонацией:

— Таким, как ты, изменяют? — Его рука потянулась ко мне — и в последний момент он её одёрнул. Сам. Я заметила и оценила: учится.

— Изменяют любым, Талис. Это у нас почти статистическая норма. Вопрос только в том, насколько глупо человек палится. Мой спалился феерически. — Я взяла бинт и антисептик с полки. — Всё, закрыли тему. Давай поменяю повязку, время.

Он кивнул и сел на кровать.

Я сняла старый бинт и осмотрела рану. Она затягивалась стремительно — края уже стянулись, воспаления не было и в помине. У человека такое заживало бы месяц с гарантией шрама. Здесь — дня четыре-пять, и можно забыть. Я обрабатывала, накладывала свежую повязку — привычными, механическими движениями, — и почти не думала ни о чём. Почти успела поверить, что вечер закончится спокойно.

Он поймал мою руку, когда я закрепила бинт. Не резко — просто накрыл ладонью и не дал убрать. Поднёс к губам и поцеловал тыльную сторону запястья — медленно, без спешки, глядя при этом не на руку, а на меня.

— Ты заботишься обо мне так, как не заботилась ни одна женщина, — сказал он тихо. — Грубо. Неудобно. С оскорблениями. Но искренне — не потому, что я принц, и не потому, что обязана. Просто потому, что иначе не умеешь. — Пальцы не отпускали. — Не отталкивай меня, Мая. Я хочу узнать тебя. Не тело — тело я видел у сотен. Тебя.

— Талис. — Я попыталась вытянуть руку. Он не удерживал силой — просто не разжимал пальцы, и вырываться всерьёз означало признать, что я испугалась. — Отпусти. Через двенадцать дней тебя здесь не будет. Давай оставим как есть: я лечу, ты выздоравливаешь, мы расстаёмся. Чистая, красивая схема. Не порти её.

— Ты снова решаешь за двоих. — Он потянул меня на себя — и я оказалась ближе, чем собиралась, раньше, чем успела среагировать. Горячая кожа, запах чужого мира, руки на талии — твёрдые, но не запертые: захоти я всерьёз — вышла бы. В этом и была ловушка. Он оставлял мне выход и смотрел, воспользуюсь ли. — Скажи, что я тебе не нравлюсь. Хотя бы внешне. Скажи — и я отступлю сегодня же.

— Ты спятил. — Я уставилась в его ключицу, потому что смотреть в глаза было хуже. Гораздо хуже.

— Скажи, — повторил он.

Я выдохнула. Врать было бессмысленно — он бы понял, а понимающая ухмылка стала бы дороже правды.

— Хорошо. Да. Объективно — ты красивый. Шикарное тело, серебристые волосы, лицо как с обложки и эти твои невозможные фиолетовые глаза. Доволен? Это ничего не меняет.

Он издал что-то низкое, почти неслышимое — не смех, не вздох, что-то между, — и уткнулся лбом мне в плечо. Просто уткнулся, как утыкаются после долгого дня.

— Ты это сказала. Пока — достаточно, — глухо произнёс он в ткань майки. — Остальное я заслужу сам. Мне хорошо рядом с тобой, Мая. Так, как не было ни с одной за триста семьдесят лет. И я не намерен делать вид, что этого нет, — у тебя слишком короткий век, чтобы я тратил время на приличия.

Он разжал руки. Сам. И отодвинулся первым.

Я вышла на балкон на чистом автопилоте — ноги вынесли раньше, чем голова дала команду. Закурила. Руки не дрожали, и это было хорошо. Зато горели уши, горели щёки и горела точка между рёбрами — та самая, где живёт то, что лучше не трогать, потому что оно спит чутко.

Москва гудела внизу. Равнодушная, огромная, привычная. Ей было плевать и на дроу, и на меня, и это немного отрезвляло.

Я смотрела на огни и заставляла себя думать трезво. Раскладывать по полочкам — я умею, я так пережила не одно землетрясение. Итак. Первое и главное: он уйдёт. Через двенадцать дней портал откроется, и никакие красивые слова этого расписания не изменят. Второе: я для него диковинка. Истинная Земля, короткоживущая женщина, которая шьёт раны и не падает в обморок от фиолетовых глаз, — занятный экспонат в коллекцию за три с лишним века. Третье: он привык, что женщины хотят его. Привык брать и уходить. Вся его настойчивость — просто реакция хищника на первое в жизни «нет».

Схема сходилась. Красивая, логичная, непробиваемая схема.

Только вот его пальцы на простыне, когда он услышал «шестьдесят–восемьдесят», в схему не вписывались. И ворованная капуста не вписывалась. И то, как он одёрнул собственную руку, — тоже.

Ладно. Неважно. Мне надо просто продержаться двенадцать дней и не дать ему лишнего.

Просто не влюбиться.

Я затянулась, выдохнула дым в московский вечер — и поняла, что повторяю это себе уже второй раз за сутки.

А заклинания, которые повторяют дважды, — это уже не заклинания. Это молитвы.