Её доброта и безрассудство
— Справлюсь. — Он молчит минуту и поворачивает лицо ко мне. — И прости за слова о гареме, погорячился, ты и правда помогаешь мне. — Он быстро отворачивается, и я шокированно закрываю дверь туалета. Принц, этот принц серьёзно извинился передо мной. Где-то точно кто-то сдох, если человек, что даже при смерти отвешивал пошлые шуточки, решил извиниться.
Я привалилась к стене и стала ждать, смотря на дверь. Через минуту он открыл дверь, я помогла ему добраться до кровати и, подложив под спину несколько подушек, принесла завтрак. Он странно посмотрел на бульон с курицей, потом на пюре и спросил:
— Ты решила на мне сэкономить или у вас так принято — больных кормить отходами? — Я начинаю смеяться, боже, он серьёзно подумал, что я предложила ему отходы.
— Успокойся, капризная принцесса, ты после ножевого ранения. Я даю тебе ту еду, которая не травмирует организм. И это не отходы. — Я показательно встала со стула и принесла в комнату свой завтрак. — Как видишь, у меня что-то повкуснее, но это тебе пока нельзя. На ближайшие две недели ты на диете.
— То есть так у вас кормят больных, чтобы они быстрее вылечились? — Он с интересом смотрит на мою еду, явно чувствуя, что у меня что-то повкуснее. — А кто это готовил? У тебя вроде слуг нет. — Он непонимающе смотрит на мою еду.
— Я сама готовлю. Привыкай, это мир, где люди в большинстве случаев сами готовят, либо, если позволяют финансы, заказывают доставку или ходят в ресторан. Не бойся, не отравлено.
Он вздыхает, не отвечая, и пробует бульон. Пока я завтракаю и в телефоне отписываюсь клиентам, что не работаю в ближайшие две недели, он сам ест и странно на меня смотрит.
— Ты работаешь, готовишь и при этом имеешь тело воина. Странное сочетание. Что это у тебя в руках? — Он указывает подбородком в сторону телефона у меня в руках.
— Телефон, технологии моего мира. Если интересно, я отменила клиентов на ближайшие две недели из-за тебя. И это, знаешь ли, радости не добавляет, бьёт по карману.
— Клиентов? Звучит не совсем прилично. — Я буравлю его взглядом и понимаю, к чему он клонит: так меня ещё никто не называл, и главное — смотрит так, словно уже повесил на меня табличку с ценником.
— Бедовый, я тебе что, жрица любви на ночь?! — Я недовольно встаю, выдвигаю ящики стола, достаю оттуда набор игл и коробку со множеством серёжек. — Смотри, это иглы, это серёжки для пирсинга. — Я достаю штангу для языка. — И эта милая штанга окажется в твоём языке, если я услышу ещё что-нибудь подобное, тебе будет обеспечена боль, а мне — несколько дней тишины из-за того, что на твоём языке будет отёк.
Он странно смотрит на это всё и хватает моё запястье, складывает себе на грудь, словно хочет, чтобы я услышала его сердцебиение.
— Не хотел обидеть, просто там, где живу я, такого нет. Люди серьёзно занимаются таким? Кто-то платит за то, чтобы сделали больно? — Я пытаюсь отдёрнуть руку, но он лишь крепче прижимает, отставляя пустые тарелки на тумбочку. — Не пытайся, я хочу, чтобы ты поняла, что я живой и умею быть нормальным. Просто не привык к тому, что кто-то может меня оскорблять и огрызаться, ты словно глоток воздуха там, где мне никто не способен и слова поперёк вставить.
— Если тебе интересно, я могу показать свои работы. — Он отпускает мою руку.
— Показать? Это как?
Я достаю из шкафа толстый альбом с фотографиями моих работ, моя личная коллекция того, что я делала. Почему-то мне нравилось каждую новую работу фотографировать и распечатывать. Было в этом что-то особенное. Протянув альбом мужчине, я сажусь доедать свой завтрак.
Он долго листает страницы, смотрит, и постепенно его лицо становится всё более шокированным. Когда он долистывает до последней страницы, он складывает альбом рядом с собой и спрашивает:
— Это... странно, это всё делала ты на других людях? Это... красиво.
— Ну да, это моя работа, и я получаю от этого удовольствие. И да, у меня тоже есть пирсинг. Только его не слишком много. Как видишь, по два прокола на мочках, и есть то, что сразу не увидишь.
— А что ещё? — в его глазах какой-то маниакальный блеск, словно его завораживает сама мысль, что я добровольно готова причинять себе боль и оставлять напоминание о ней.
Я показываю ему свой язык со штангой — хорошая добротная титановая штанга. Прихоть, когда мне было 19 лет. Жалею ли я о том, что сделала? Нет, мне нравится подобное. Да и, честно сказать, ещё два прокола я не собиралась показывать мужчине просто потому, что такое не показывают сомнительным дроу.
— Язык? Серьёзно? — Он смотрит внимательно, и, когда я закрываю рот, он смотрит как-то разочарованно, словно хотел смотреть на это долго. — Не думал, что это может выглядеть так... — он не договаривает, но его рука сминает простынь, и я понимаю, что в его голову залезли очередные пошлые мысли.
— Ладно, давай лучше вернёмся к твоему вынужденному нахождению здесь. Ты сможешь вернуться в свой мир?
Он вмиг становится серьёзным и перестаёт выглядеть как тот, кто секунду назад представлял пошлые картинки в своей голове. Теперь я вижу перед собой статного серьёзного мужчину и, возможно, даже принца, а не бедового дроу.
— Конструктивный диалог, уважаю. Смогу, но мне нужно набраться сил, чтобы перенестись. Кольцо у меня есть, но для активации нужны силы. В этом мире мало магии, очень мало. Мой резерв есть, но пока тело не восстановится, я не смогу ничего сделать.
— Хорошо. Что делаем с деньгами? Ты не маленький, тебя кормить надо и ухаживать за тобой. Давай, вспоминай, есть украшения ненужные, которые можно продать? — Он задумывается и спрашивает.
— А мои штаны где? Там должны быть золотые монеты, их должно хватить. — Я снимаю с вешалки его штаны и протягиваю ему. Он копается в карманах и вытаскивает мне десять золотых. — Этого должно хватить на покупку продуктов и оплату твоей помощи, золото в любом мире — ходовой вариант.
Я кривлю губы. Как бы ему сказать, что, да, продать золото можно, но для моего мира деньги выглядят совсем по-другому. Он ловит мой озадаченный взгляд, и его довольное выражение лица тускнеет — кажется, он начал понимать, что золото здесь не та валюта.
— Прости, у нас в ходу вот такие деньги. — Я вытаскиваю из стола купюру номиналом в пятьсот рублей. — Как видишь, это не золото. Продать монеты можно, но могут быть проблемы. Попробую реализовать через пару знакомых, но не факт, что получится.
— Глупый мир, золото всегда было универсальной валютой. И что? Выгонишь? — Он смотрит хмуро, я тяжело вздыхаю. По-хорошему надо бы выгнать, но рука не поднимается. Реально же его на опыты заберут. Тяжёлый случай, причём я добровольно на это всё подписалась, совсем не думая о последствиях. Решила поиграть в спасителя, а в итоге буду две недели пожинать плоды своих ошибок.
— Не выгоню, сама тебя сюда притащила, значит, не выставлю на улицу. Сколько тебе надо дней на восстановление и чтобы ты смог перенестись в свой мир? — Он расслабленно выдыхает, а я понимаю, что он расслабился и перестал смотреть с опасением в сторону двери.
— Дней десять, может, двенадцать. Наверное, я первый раз попал в ситуацию, когда мне даже нечем заплатить. Жалкий я принц, претендую на корону, а не могу даже рассчитаться с человеком за спасение.
Я молча встаю и уношу грязную посуду на кухню, давая мужчине осмыслить, в какой ситуации он оказался. Я выхожу на балкон и смотрю на детскую площадку. Дети весело смеются и играют — детство, самое счастливое время, но этого никто не ценит. Все так хотят повзрослеть, вот и я вроде взрослая, а поступаю так глупо, притаскивая странного мифического типа к себе домой. И он глупый, раз реально поверил, что я могу его выставить за дверь. Я никогда не перестану коллекционировать чужие проблемы и никогда не перестану желать помочь всем обиженным. Я дура, даже в большей степени, чем этот высокородный дроу: он просто самодур, а я... я просто хотела помочь, всегда хочу помочь...
Глава 3. Коротко о другом мире.
Тихие шаги раздались на кухне — осторожные, чуть неровные, с паузой после каждого, — и я обернулась от балконной двери.
Бедовый встал.
Он добрался до стула и сел так, словно это было его личной победой над всеми обстоятельствами разом: спина прямая, подбородок поднят, остатки гордости натянуты на плечи, как парадный мундир. Но по тому, как он придерживал бок, как чуть замирал перед каждым вдохом и выдыхал через раз, было очевидно — болело. Болело двигаться, болело сидеть, болело, наверное, даже просто существовать в вертикальном положении. И всё-таки он добрёл до кухни и теперь смотрел на меня сквозь стеклянную балконную дверь — внимательно, без насмешки, без той привычной дерзости, которую вчера использовал как щит.
Я затянулась последний раз, зашла с балкона, поставила телефон на стол и просто посмотрела на него.
Сказать, что он красив, — значит не сказать ничего. Серебристая кожа в утреннем свете отливала тише, чем ночью, мягче — как будто и она устала. Длинные белые волосы всё ещё были спутаны после сна, на скуле лежала тень от усталости, и даже эта тень его не портила. Красивый, высокомерный, непонятный — и почему-то сейчас смотрящий на меня так, словно я была задачей, к которой в его учебниках не нашлось решения.
— Почему ты такая? — спросил он. Голос был тише обычного, без театральных интонаций. — Любой бы выкинул меня обратно на улицу. Ты оставляешь. Хотя прекрасно понимаешь, что от меня одни проблемы.
Я вытащила из пачки новую сигарету, щёлкнула зажигалкой и выпустила дым к потолку. Курить дома я себе обычно не позволяла — но последние два дня вообще мало походили на «обычно».
— Считай это добротой, — сказала я. — Хотя не уверена, что ты понимаешь, что это такое.
Он не ответил сразу. Долго молчал, глядя куда-то в столешницу, потом перевёл взгляд на мою руку, лежащую на столе, — и осторожно коснулся кончиками пальцев моего запястья. Лёгкое прикосновение, почти вопросительное. Так трогают воду, не зная, ледяная она или кипяток.
За всё время — первый раз без издёвки. Первый раз так, словно он просто хотел убедиться, что я настоящая.
— Ты права. Я не верю в доброту. — Он смотрел на свои пальцы рядом с моим запястьем, а не на меня, и от этого слова звучали честнее. — В моём мире всё имеет цену. Помощь — вложение. Милосердие — расчёт. Меня так учили, и до сих пор эта наука ни разу не подводила. — Пауза. — Но если то, что ты делаешь, — доброта… то ты первый человек, который докажет мне, что такие ещё бывают. Те, кто помогает просто так. Не требуя ничего взамен.
Я не отдёрнула руку.
Смотрела на его пальцы и понимала, что́ это такое на самом деле. Не флирт. Не игра. Не очередная проверка границ, которые он вчера прощупывал с упорством сапёра. Капитуляция — тихая, почти незаметная, без белого флага и торжественных речей. Он сдавался — и ждал, что я сделаю с этой сдачей.
— Тебе бы лежать, — сказала я. — Болит же.
— Болит, — согласился он просто. Без привычного «но дроу терпели и хуже». Без гордого вздёргивания подбородка. Просто — болит.
И сжал мою руку чуть сильнее. Не игриво, не намеренно, не с подтекстом — просто сжал. Словно боялся, что если отпустит, то всё это растворится: кухня, утренний свет, запах табака — и он проснётся в том переулке, где не было ни фонаря, ни розовоголовой девушки с хирургической нитью, стальными нервами и бутылкой водки вместо антисептика.
Я смотрела на него и думала, что он похож на ребёнка. На ребёнка, которому слишком рано надели корону, показали взрослую жизнь во всей её красе — интриги, цену слова, цену крови — и не потрудились объяснить, как в этой жизни жить. Он научился защищаться словами и высокомерием, потому что, судя по всему, больше защищаться было нечем. Броня из дерзости — дешёвая, зато всегда при себе.
Я затушила сигарету в пепельнице, отодвинула её в сторону и взяла его ладонь в обе свои руки.
Он замер.
По-настоящему замер: замолчал, перестал двигаться, кажется, даже дышать забыл. Словно этот простой жест — ладонь в ладонях, тёплое в тёплом — оказался для него чем-то совершенно непривычным. Чем-то бо́льшим, чем он умел принимать. Его пальцы дрогнули в моих — и застыли, как будто он боялся спугнуть.
На дне его фиолетовых глаз жила надежда. Не та хищная, расчётливая, которую я видела вчера, когда он прикидывал, чем сможет расплатиться за ночлег. Другая. Тихая. Осторожная, как зверёк, впервые вышедший к человеческим рукам. Надежда существа, которое не привыкло, что кто-то просто берёт его за руку — без причины, без цены, без счёта, выставленного потом.
Я не могла ничего обещать. Я и сама себя взрослой не назвала бы — скорее, мы оба были из тех, кого жизнь слегка обсчитала на уроках. Меня не научили не жалеть всех подряд. Его, судя по всему, вообще не научили принимать чужую доброту. Вот и сидели на кухне два сломанных человека — ну, ладно: один человек и один дроу, — которые понятия не имели, что делать дальше, но почему-то не уходили.
— Нам с тобой сидеть здесь почти две недели, — сказала я, не выпуская его ладони. — Расскажи мне о своём мире. Где ты жил, как там всё устроено. Хочу понимать хотя бы это.
— Ты хочешь знать о моём мире? — Он посмотрел на наши руки, потом на меня, и в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Я думал, ты хочешь свести всё к молчаливому завтраку-обеду-ужину. Я тебе и так уже лишнего наговорил.
— Хочу. А за то лишнее ты ещё извинишься — когда рана заживёт. Как именно — я придумаю. У меня богатая фантазия и плохой характер.
— Странная ты. — Он качнул головой, и уголок его рта дрогнул. — Ещё меня блаженным называла.
И начал рассказывать.
Его мир назывался Эстэр. Мозаика из территорий — больше десяти рас, и последние пять столетий без войн и без дележа земли. Все живут в мире, сказал он, — хотя по тону было слышно, что мир этот хрупкий, держится на договорах, взаимном недоверии и общей усталости от крови, а не на настоящем согласии. Его отец — нынешний король, имя ему Грид. Четыре брата и младшая сестра, которой сейчас пятнадцать — по их меркам ещё младенец, почти дитя. Он третий из братьев. Один из наиболее достойных короны — но отец пока не решил.
— И как один из наиболее достойных короны оказался умирающим в московском переулке? — спросила я.
Он усмехнулся — криво, без веселья.
— Хорошие отношения у меня только с сестрой и со вторым братом. Первый и четвёртый решили устроить мне… испытание на прочность. Покалечили и отправили на Истинную Землю — без денег, без связей, без права вернуться раньше срока. Они тоже получили раны, я не из тех, кто сдаётся без боя. Но не смертельные — а в нашем мире регенерация работает почти мгновенно. Здесь она не работает вообще. Это и было расчётом. — Он поднял руку, показывая серебряное кольцо с голубым камнем, тускло блеснувшим в утреннем свете. — Хорошо хоть принцам положено универсальное кольцо-переводчик. Иначе мы бы сейчас не разговаривали.
— Истинная Земля, — повторила я. — Звучит так, словно есть какая-то другая.
— Есть. В нашем мире — Новая Земля. Там живут люди, но чистокровных почти не осталось: территория граничит с эльфийской, а эльфийская магия за века пропитывает всё. Дети рождаются с заострёнными ушами, с небольшим магическим запасом. А ваша Земля… она не запретная, но сюда обычно не спускаются. Демоны — да, титаны иногда развлекаются. Для остальных это место из разряда диковинного. Без магии, зато с интересными людьми. — Он помолчал. — Я вообще не думал, что окажусь здесь когда-либо. И ваш мир меня уже успел поразить и напугать. Непонятные технологии. Нет рабства. Женщины работают. Высокие бетонные коробки, в которых вы живёте, — как соты, только для двуногих. Пугает. Но интересно. Следовало приехать сюда при других обстоятельствах.
— Каких ещё народов у вас много?
Он начал перечислять, и я слушала, подперев щёку ладонью, как в детстве слушают сказки.
Титаны. Демоны. Владыки воды, ветра, огня и земли — безумно сильные маги, не те, кто управляет стихией, а те, кто сам её часть. Был когда-то и владыка грома, но потомков не осталось: территория пустует уже не первый век, и грызться за неё все давно устали. Драконы — сильные, неконфликтные, редко дают потомство, от войн держатся подальше и вообще предпочитают, чтобы их не трогали. Ведьмы — почти всегда женщины, кочуют между территориями, никому не принадлежат и никому не подчиняются. Оборотни. Орки — вымерли, просто перестали давать потомство, и никто до сих пор не знает почему.
— А вампиры? — спросила я. — Должны же быть вампиры, куда без них.
— Были, — сказал он ровно. — Их уничтожили веков пять назад. Всех. Тяжёлое было время. — И по тому, как он это произнёс, я поняла: расспрашивать дальше не стоит. Не сейчас.
— Сейчас — мир, — продолжил он. — Но скоро смена власти. Раз в тысячелетие король выбирает преемника и передаёт престол — почти на всех территориях одновременно. Новая власть, новые правители, новые договоры. Демонов это не касается: у них свой ад и свои правила. Раз в несколько тысячелетий выбираются два-три демона и правят сообща — и сейчас в аду, как ни странно, самая тихая и спокойная атмосфера во всём Эстэре. И владыки Огня это не касается: там вообще непонятно что с троном, король есть, но не кровный. Демоны над нами потешаются. У них просто: родился с нужной меткой — правишь. А мы грызёмся за власть раз в тысячелетие, как по расписанию. Традиция.
— Я бы хотела посмотреть на твой мир.
Он взглянул на меня с лёгким удивлением — словно не ожидал таких слов — и медленно, по-настоящему улыбнулся. Не ухмыльнулся. Улыбнулся.
— Когда займу престол — покажу. Тебе понравится. Раз уж ты меня не испугалась, то и остального не испугаешься. — Он поднял руку и положил ладонь мне на голову — осторожно, медленно, как будто проверял, позволю ли я. Я позволила. Его пальцы легко прошлись по ещё влажным после душа распущенным волосам. — Ты сильно отличаешься от людей с Новой Земли. И от людей вообще, наверное. Я бы и сам не прочь посмотреть на ваш мир — не вот так, истекая кровью в переулке. Нормально. Ты не будешь против, если я стану иногда приходить сюда? Потом. Когда уйду. Хочу увидеть то, о чём раньше даже не думал.
Он убрал руку с моих волос, и мне пришлось сделать усилие, чтобы не пожалеть об этом вслух.
— Погоди, — сказала я. — Ты дроу. Серебристая кожа, белые волосы, уши вот эти твои. Как ты собрался ходить по Москве?
— С этим проблем нет. Куплю у магов кольцо иллюзий — буду выглядеть как обычный смертный. Такое практикуется, особенно для гонцов и посланников, чтобы не отсвечивали на чужих территориях.
— Удобненько. — Я хмыкнула. — Значит, тебя заинтересовала Земля?
— Земля. Технологии. — Он помолчал и посмотрел мне прямо в глаза. — И в первую очередь — ты. С твоими странными принципами и твоим непонятным благородством.
Он смотрел так, словно я была диковинным существом из его зоологического атласа — чем-то редким, не поддающимся классификации, — и потому рассматривал с особым, почти научным вниманием. Мне бы обидеться. Не получилось.
— Пошли, дикий дроу, — я поднялась из-за стола. — Буду показывать тебе, что такое телевизор. Тебе лежать надо, а не географию мне читать.
Довела его до кровати — он шёл, опираясь на моё плечо, и старательно делал вид, что не опирается, — усадила, взяла пульт, включила. На экране вспыхнула какая-то утренняя передача, и он уставился на неё с таким выражением лица, словно перед ним только что совершили маленькое, но несомненное чудо.
— Вот пульт. Этими кнопками переключаются каналы. Вот громкость. Осваивайся. Я пойду собираться в зал.
Пока он переключал каналы с детским, почти беззащитным интересом — новости, мультфильм, реклама стирального порошка, снова новости, — я собрала сумку, размешала в шейкере протеин и BCAA, переоделась: легинсы, спортивный топ, сверху — чёрная майка. Потянулась за майкой — и его взгляд пробил мне спину раньше, чем прозвучал вопрос.
— Что это за язык? — Голос стал другим: тихим, по-настоящему заинтересованным. — Таких букв я не видел. Кольцо их не переводит.
— Латынь. Ушедший язык, мёртвый. Медики используют. — Я натянула майку, пряча татуировку.
— Что означает?
— «Светя другим — сгораю сам». Набивала, когда училась на медика. Казалось красивым и правильным. — Я закинула лямку сумки на плечо. — Так, слушай внимательно: к холодильнику и плите без меня не лезь. Вернусь через два-три часа, приготовлю поесть. Смотри телевизор, отдыхай, можешь поспать. Если что-то заболит сильнее — не геройствуй, ляг и жди меня.
Я уже выходила из комнаты, когда он сказал:
— Будь аккуратна.
Просто так. Тихо. Без насмешки, без подтекста, без всего того, чем он обычно обвешивал каждую фразу.
Я закрыла за собой входную дверь и прислонилась лбом к холодному металлу. Постояла так несколько секунд, слушая, как за дверью бормочет телевизор.
Этот мужчина — или кто он там по биологии — меня пугал. И очаровывал. Когда он вёл себя как невыносимый пошлый принц, было проще: проще держать дистанцию, проще язвить в ответ, проще не замечать фиолетовые глаза и то, как он смотрит, когда думает, что я не вижу.
А теперь он брал меня за запястье и говорил «будь аккуратна».
Я оттолкнулась от двери и пошла к лифту, на ходу выстраивая линию обороны из здравого смысла. Просто давно не было нормального мужчины рядом. Вот и всё. Эффект контраста, гормоны, стечение обстоятельств, недосып. Он — дроу, я — человек. Он — принц без короны из другого мира, я — девушка в однушке на девятнадцатом этаже, не знающая придворного этикета и умеющая только зашивать раны и поднимать штангу.
Две недели. Надо продержаться две недели — и отпустить его.
Не влюбляться. Ни в коем случае не влюбляться.
Лифт приехал, я зашла внутрь. Двери закрылись.
*Главное — не влюбиться.*
Я посмотрела в тусклое зеркало кабины на своё отражение — розовые волосы, упрямый взгляд, сумка на плече — и поняла, что уже повторяю это себе как заклинание.
А заклинания обычно произносят тогда, когда уже поздно.
Глава 4. Имя и его горячие руки на её теле.
Пока я была в зале, его имя не шло у меня из головы — а точнее, не шло именно потому, что я его не помнила. Он что-то говорил, когда лежал на асфальте с рукой, прижатой к ране. Что-то говорил в лифте, пока я держала его под локоть и молилась, чтобы соседи не вышли. Что-то говорил уже в комнате, между моими «терпи» и его сквозь зубы. Где-то среди всего этого было имя. Оно осело по дороге, как осадок на дне, и пропало.
Стыдно было люто. Оскорбления, которыми он меня наградил, я запомнила дословно. А имя — нет. Прекрасная иллюстрация того, как устроена моя голова.
На обратном пути я зашла в магазин и аптеку, набрала два пакета и всю дорогу до подъезда сочиняла способ спросить так, чтобы не выглядеть совсем дурой. «Как правильно произносится твоё имя?» — глупо, он произносил его на чистом русском. «Напомни, как пишется» — ещё глупее, писать я ему ничего не собиралась. К двери квартиры я подошла с пустой головой и тяжёлыми пакетами. Ладно. Скажу как есть. Хуже, чем «шкет бедовый», я его всё равно уже называла.
Вернувшись, я застала его сидящим на кровати с моим фотоальбомом в руках. Телевизор бормотал с экрана что-то про погоду, а он не слышал ни телевизора, ни того, как я вошла, — рассматривал фотографию так, словно на ней было зашифровано послание. Альбом лежал на нижней полке, за стопкой журналов. То есть он не просто нашёл — он искал.
Я отнесла пакеты на кухню, разобрала холодное в холодильник, вернулась и цокнула языком.
— Чем тебя так заинтересовали чужие фотографии? Не помню, чтобы я устраивала экскурсию.
Он перевёл взгляд с альбома на меня — спокойно, без тени неловкости. Похоже, понятие «рыться в чужих вещах неприлично» на Новой Земле не завезли. Или принцам оно не положено по статусу.
— Мне было скучно. Ваш говорящий ящик надоел через час. — Он развернул альбом ко мне. — У вас в мире можно менять цвет волос по желанию?
На снимке мне было шестнадцать. Русые волосы до плеч, робкая улыбка, дурацкая кофта с оленями — совсем другой человек. Даже странно, что он опознал во мне ту девочку.
— Ну да, вариантов много. Правда, волосы это портит, особенно если краситься дома. — Я машинально потянула розовую прядь и принялась крутить её между пальцами. Секущиеся концы подтверждали сказанное. — Слушай… и прости заранее. Ты не мог бы напомнить своё имя? У меня плоховато с памятью на имена. Особенно когда человек истекает кровью у меня на пороге.