Иерархия угроз - 1. Путь в пустоте

Глава 6. Колдун

Если бы у Ашеры имелась собственная комната, она не научилась бы так ловко уходить от монстров. Скрыться от щупалец, острых игл и клешней гораздо проще, чем от похотливого взгляда соседа. Тот еще и липким бывал, что не отмоешься. Энтони, казалось, был всегда начеку. Не мог удержать язык за зубами даже когда она наклонялась почистить собственные ботинки. Ему хватало наглости называть свои пошлости комплиментами.

Однажды он прямо сказал, что изголодался по такой женщине, как она, так Ашера накормила его хорошей взбучкой — нити кистеня в то утро свистели так, что Энтони неделю лежал только на боку. Все остальное, включая живот, было исполосовано до кровавых полос. Ашера спросила еще, не нужно ли ему добавки, потому что сила нитей была выкручена только на половину мощности, мог и не наесться. Энтони отказался, а через неделю снова начал молоть своим языком. Девушка решила, что животные инстинкты у некоторых людей сильнее, чем доходчивые уроки. Разве что отрезать ему причиндалы, но пока Энтони, вроде как, этого не заслужил.

Система жизнеобеспечения поддерживала одинаковую температуру на всем корабле, но это вовсе не означало, что железный организм везде жил одинаково. Заброшенные отсеки не отключались от единой системы, только чтобы поддерживать общий баланс. В таких местах «Гофор-3» был похож на корабль-призрак. Порой казалось, что он скорее мертв, чем жив, или крепко спал — в темных уголках необитаемых казарм, пустующих кают и бесполезных складов трудно отыскать хоть один всполох энергии. Капитан экономил. Иногда даже больше, чем следовало — впрок. Зачем снабжать отсеки, в которых живут только мертвые воспоминания? Зачем выделять каждому по каюте, если три кровати прекрасно умещаются и в одной?

Ашера порой спрашивала себя, ценят ли такую жертву цветущие сады верхних ярусов. Она научилась переодеваться под одеялом, возвышаясь над кроватью, словно шерстяное привидение. Девушка была "красной", значит, и жила как красная. Вместе с красными ела, вместе с красными тренировалась, и вместе с красными делила одну каюту на четверых. Среди соседей не нашлось ни одной девушки. В "красных" их водилось немного, всего трое, и остальные предпочли лечь под кого-то из местных, чтобы не терпеть нападок таких, как Энтони. Семейным капитан выделял отдельные каюты.

Небольшая казарма представляла собой комнату в пятнадцать квадратных метров, с хорошей вентиляцией, четырьмя кроватями, отхожим местом, душевой, сносным отоплением и огромным информационным дисплеем — она имела все, ради чего они, собственно, здесь и собрались. Рядом с душевой, прямо по правую руку, в стене имелся неглубокий проем, прикрытый тонким слоем матового стекла. С тех пор, как его обесточили, оно уже никогда не становилось прозрачным. За стеклом, прикрыв розовые веки, покоилась кукла для интимных утех. Золотистые волосы струились вниз, ниспадая на округлые покатые плечи. Долгие перелеты скверно сказывались на солдатах, и Конфедерация сочла соития по графику медицинской процедурой. На каждые десять кают имелась такая кукла, безмолвная или говорящая приятные слуху слова — кому как нравилось, мужчины любили послушать сладкую ложь. Многие даже охотно в нее верили.

На своем веку Ашера не припоминала, чтобы куклу когда-нибудь включали. Считалось, что для этого требуется очень много энергии. Но когда девушка уходила из каюты, частенько слышала шуршание створок стекла у себя за спиной.

Длиннолицый Джером лежал на кровати, изучая устройство плазменного резака. Его длинные вытянутые пятки, точно такие же, как и лицо, иногда производили круговые движения в воздухе и резко замирали. Затем все повторялось вновь. Он делал так, когда что-нибудь не понимал — за долгие два года соседства Ашера выучила его повадки наизусть. Лысый Энтони замазывал синяки у себя на теле: недавно его хорошенько отделали в спортзале, и он усиленно делал вид, что ему не больно. Один из многочисленных синяков принадлежал руке Ашеры — та двинула его локтем в ребро, когда он залез к ней под одеяло глубокой ночью. Спустя год он не оставил попыток пристроить к ней свой причиндал, и она периодически проставляла ему синяки, удачно теряющиеся среди остальных. Он был так же глуп, как улитки на белковой ферме, и еще хуже держал удар на ринге. Полосы от кистени на его теле появлялись не только из-за длинного языка, то же самое Ашера с легкостью проделывала с ним в зале в спарринге один на один. Если он вылетит из красных, может не рассчитывать на ее поддержку.

Темноглазый Мароу сидел на кровати и ковырял в носу. Все шло своим чередом.

Дверь отворилась, и на пороге появился Нэввид. С мечом на кожаном ремне, в кольчуге и белой тунике с красным крестом поверх.

— Куда ты так вырядился?

— Подошло время рейда. Хранить покой родной обители — наша святая обязанность, — пафосно произнес Нэввид, уверенно шагнув через порог. Правая ладонь решительно коснулась рукояти меча, подбородок помпезно взлетел к потолку. Выглядело это просто ужасно. Беда в том, что Нэввид этого совсем не замечал. — Ашера, идём, мне понадобится твоя помощь.

Парень оглядел присутствующих. Никто не обратил на него особого внимания, а Мароу так вовсе даже не вынул палец из носа.

— На корабле нет угрозы аномалий, или я чего-то не знаю? — Ашера отбросила одеяло в сторону, перестав быть привидением. — Или Эсхекиаль объявил чрезвычайный обход? Зачем тебе "красные"?

— Кое-кто желает послушать о моих подвигах.

Лысый Энтони прыснул от смеха:

— Побереги чужие уши.

— Это почему?

— Рассказывать ты профи, да вот каждый раз другое. Не помню, чтобы ты хоть раз повторялся. Тебе верить, так ты чудищ убил больше, чем Проявитель за всю свою жизнь. Сколько тебе? Пятнадцать? Восемнадцать? Когда столько успел?

— Иногда я сражал пятерых одним ударом.

— Ха! Ну заливает, — прыснул Энтони. — Думаешь, если монстры невидимы, то можно любую лапшу на уши повесить? Я верю только тому, что видел собственными глазами. Оставь свои байки про кровь и кишки кому-нибудь другому.

— Ничего ты не смыслишь в прекрасном, — укорил его Нэввид совершенно искренне. — Когда-нибудь о наших подвигах будут слагать песни, а с таким подходом твоего имени там не будет.

— Ну и плевать. Твое будущее — плюнул и размазал. Нет его, понимаешь? Есть только сейчас. А прекрасное — это то, что можно потрогать. Женщины, например. Вот это прекрасная штука. У них точёная фигура, шелковая кожа и мягкие волосы. Толстые тоже ничего, есть за что подержаться, но мне больше нравятся стройные и грудастые. Я как раз знаю одну такую. У нее острые зубки и ореховые глаза, как у кошки. Тебя же поэтому назвали Ашера? Как глазки разлепила, сразу замяукала. Другие имена тебе бы не подошли.

— По синякам соскучился? — фыркнула Ашера.

— Ну-ну, не шипи. Побереги хвостик.

— Думаешь я все вру? — оскорбился Нэввид.

— Может врешь, а может и нет, — лысый пожал плечами. — Кто знает, что из сказанного тобой правда?

— Что-нибудь да правда, — рассмеялся Нэввид. — Вот и гадай теперь, что.

— Больно надо.

— Пошли, — Ашера выскочила в дверь, схватив Нэввида за локоть. — Расскажешь, что там за слушатель объявился.

— Я могу попросить Эсхекиаля отселить его от тебя, — они вышли в коридор, тускло освещенный тонкими протяжными лампами.

— Не надо. Он безобидный. Помолет языком, получит пару ударов в бок и успокоится. Больше говорит, чем делает. На его место может прийти кто-нибудь, с кем у меня точно не заладится. А Джером и Мароу балуются с куклой и меня не достают.

— Жаль... вернее, я не от чистого сердца хотел тебе помочь, — признался Нэввид. — Мне услуга нужна.

Они прошли по длинному коридору, вскоре свернув налево — в белесый тоннель с двумя черными диванами у стены.

— С каких пор рыцари совершают подвиги за услугу? — рассмеялась Ашера. — Я думала, им хватает только славы.

— Так я с благородной целью. Считай, два подвига за раз. Кто ещё так умеет?

— Ай-яй. Вот скажи мне, зачем тебе так много трепаться? Люди смеются над тобой. Не нужно рассказывать о себе на каждом углу, или повторись хотя бы раз.

Нэввид и сам понимал это, но порой остановиться очень трудно. Ему нравилось сочинять красивые байки, похожие на правду. Все равно что тревожить больной зуб — не очень полезно, весьма болезненно, но в какой-то степени приятно. Тем более, он вполне имел на это право. Сколько раз он спасал другим жизнь? Не счесть. С тех пор, как в нем пробудилась сила, он таскался хвостом за Проявителем, подчищая шлейф чудовищ-недобитков. Со временем Нэввид стал отдельной боевой единицей, тогда-то он и обрел право на собственные истории.

Тот момент никогда не забыть — юноша потерялся среди серых корабельных стен, где из всего освещения были только горящие глаза монстров. А еще он помнил страх, и холод влажных дыханий, с хрипом вырывающихся из больших кожистых легких. Он размахивал мечом, пока тот не окрасился в багровый, а сердце не принялось стучать, как бешеное. Никто не должен узнать, как сильно он испугался. Каждый раз, когда Нэввид рассказывал новую байку, ему казалось, что он уводит от себя подозрение. Храмовники не боятся. Они идут туда, куда им укажут и никогда не прячут меч в ножны. Разве плохо, что он слегка приукрасит? Монстра-то он убил.

— Люди охотнее поверят в ложь, чем в правду, — сказал Нэввид. — Но лучшая ложь — это полуправда. Где-то я об этом читал. Знаешь, Аши, я хочу, чтобы меня запомнили. Разве это плохо?

— Не знаю. Ты хочешь, чтобы тебя запомнили балаболом?

— Такого не будет.

— Тогда тебе нужно очень долго молчать. И начинать желательно прямо сейчас.

— Глупости. Люди запоминают только то, что слышат каждый день. У них память так работает. Историю пишут победители.

— Не уверена.

— Тут, главное, не останавливаться. Если ты победил, обязательно нужно об этом рассказать, оставить след в истории, так сказать. Сегодня говорят, какой я хвастливый, а завтра будут рассказывать, каким я был храбрым.

— Храбрым и хвастливым, — поправила его Ашера.

— Почему бы и нет? Все лучше, чем забвение. Тем более, что не все, что я рассказываю неправда. Кое-что действительно было. Вот скажи, кто запомнит того, кто все время молчал?

— Запоминают поступки.

Нэввид возвел взгляд к потолку.

— Поступки забудут на следующий же день. Я уже много раз через это проходил — всегда одно и то же. Они помнят свой страх, помнят кровь и крики, а потом внезапную тишину. А того, кто подарил им эту тишину не помнят. Почти все сразу убегают и не оглядываются назад, если только их не парализовало от страха. А ты стоишь над убитым монстром, как дурак и сам себе говоришь спасибо. Может потом, когда они встретят тебя в коридоре, поблагодарят, но случается это редко. Потому что думают, что убивать монстров — моя работа, и за нее я получаю привилегии. А я ничего не получаю, разве что кормят получше. Так ведь и опасности больше.

— Они не говорят спасибо, потому что думают, ты попросишь у них что-нибудь взамен.

— А мне ничего не нужно, только чтобы помнили.

— Так говоришь, будто умирать собрался.

— Нет конечно, ну а вдруг?

— У храмовников вечная паранойя.

— Потому что мы всегда в самом пекле. Меня плесень чуть не съела, а в прошлом году инсектор оставил на шее шрам, — Нэввид разворошил рыжие волосы у себя на голове большой пятерней, будто хотел добраться до рубца. — Помнишь Миранду? Девчонка осталась без ноги, а могла бы без двух. Когда она вышла из лазарета, мне даже показалось, что она хотела меня поцеловать. Просто показалось, на самом деле я не знаю, действительно ли она этого хотела. Такую благодарность я бы принял.

— Может, она хотела упрекнуть тебя в том, что осталась без ноги? — поддела его Ашера.

— Хотела бы — упрекнула. С претензиями у людей никогда не было проблем, — возразил Нэввид. — В общем, я о том, что многие верят на слово. Особенно если есть люди, которых ты действительно спасал.

— Не обижайся, Нэввид, но твой план звучит как полная ерунда.

— Время расставит все по своим местам, вот увидишь. Меня запомнят как героя, а мои подвиги...

— Это всего лишь способ успокоить свой страх.

— Какой страх? — насторожился Нэввид. — Я ничего не боюсь.

— Страх забвения.

— А, ты про это. Не рассказывай никому. Только двое знают мои секреты ты и еще Медея.

Кроме двух подруг его тревоги замечал еще Эсхекиаль, просто молчал об этом. Нэввид допускал, что все его потаенные страхи на учете у хмурого крестоносца, ведь тот служитель чистого Пламени. Он мог сделать ему тайную выволочку, а мог и явную — при всех. Никогда не угадаешь, что Эсхекиаль посчитает нужным. Человек, помеченный клеймом Проявителя — не совсем человек. Но если он до сих пор не проявил его грехи, то уже и не проявит.

При упоминании Медеи Ашера фыркнула.

— У тебя сила, Нэввид, чего тебе бояться? Там, где красный умрет, храмовник выживет. Вспомни Эрнеста... — Ашера поджала губы с досады. А ведь на его месте могла быть она, если бы Эсхекиаль не решил иначе. Он послал ее вверх, в безопасное место, а внизу оставил его. Одно слово храмовника решило, кому жить, а кому умирать.

— Может, ты и права... — задумчиво ответил Нэввид, но без особого энтузиазма. — Сила спасает, по большому счету.

— Именно. Эрнест погиб, потому что у него не было силы. А ты — другое дело.

— Подружись с Медеей.

— Она меня бесит.

— Да почему? Хорошая же девчонка. Не глупая.

— Не глупая? — Ашера вскинула брови. — Ум не измеряется тем, как хорошо ты умеешь накладывать швы. Придет время, и она выкинет какую-нибудь ерунду, которую просто так не зашьешь. Я каждый раз гадаю, что творится у нее в голове, и каждый раз не угадываю. Ты просишь, потому что она твоя подруга.

— А зачем ты гадаешь, что у нее в голове?

— Слушай, хватит. Удивляюсь, как ты вообще можешь дружить с нами одновременно.

— Все проще, чем ты думаешь, — на лице Нэввида растянулась широкая улыбка. — Ты слишком приземленная, а Медея витает в облаках. Это как два полюса, нейтрализующие друг друга. Только с одной из вас дружить я бы не смог. Тут баланс нужен.

— Ну спасибо, — Ашера резко остановилась, развернулась, и Нэввид, шедший позади, чуть в нее не влетел. — Так и будем чесать языком? Зачем позвал? Мы идём в дальнее крыло. Кто там?

— Эуридид. Он утащил с собой Элию.

Эуридид — бессменный обитатель верхних ярусов, парень, поцелованный судьбой сразу в несколько абсолютно неприличных мест. Он зашел на корабль королем жизни, и намеревался сойти с него в точно таком же статусе, несмотря на стеснение и острую нехватку ресурсов. Отец его был видным корейским магнатом в сфере нанотехнологий, мать — миловидная французская модель, нашедшая любовь всей своей жизни. Ее любовь была огромной, чистой и нежной, настолько, насколько только может быть любовь к деньгам. Отец парня посчитал, что уладить дела важнее, чем воссоединить семью, поэтому остался на Земле чуть дольше, чем планировал. Жив ли он до сих пор, Эуридид не знал.

В наследство он получил не только внушительное состояние, но и миловидную внешность, за которую его проклинали все, кому он вскружил голову. На корабле он не изменял собственным принципам, используя свою харизму прямо по назначению — таскал девок по постелям, выбивал привелегии у капитана корабля и задирал нос перед храмовниками. Эуридид хвастался, что его состояние — второе по величине на этом корабле. Богаче только миллиардер, вошедший в десяток крупнейших IT-магнатов планеты. Может, он даже не врал. Нэввид настороженно относился к людям, в основные принципы которых входит драть девок на корабле.

Принципы — единственное, кому он не изменял. Эуридид всегда пытался взять как можно больше.

"Присвоение женщин — главный способ показать свое превосходство. Когда отступают технологии и возвращается каменный век, мы приходим к настоящим ценностям", — однажды сказал Эуридид и с тех пор Нэввид его возненавидел. По его уму выходит, что у самого Нэввида нет никакого превосходства, и он жалкий неудачник. А как же дар? Кажется, для смазливого ублюдка способности не имели никакого значения, статус определялся только по количеству курочек, которых он потоптал. Самое ужасное, что такой же арифметикой пользовались и остальные мужчины на корабле. Только женщинам подобный счет совсем не нравился, да кто их спрашивать-то будет?

— И что ты в нем нашла?

— Не поминай прошлое, если не хочешь почувствовать кистень на своей заднице.

Когда-то робкую влюбленность взрослеющий девочки прервало грубое "на себя посмотри, у тебя бедра как у бегуна и грудь плоская", а на следующий день о ее признании знал весь корабль.

Былые времена Ашера вспоминала с неприятием. Эуридид не замечал невзрачную девочку, целыми днями тренирующуюся в спортивном зале. Потому как помнил исключительно тех, кто был ему полезен: капитана, инженеров, Проявителя и женщин, с которыми спал. Последние уносили с собой подарки, которыми он их одаривал, используя привилегированное положение VIP-пассажирского статуса. Свое превосходство Эуридид покупал за виноград, апельсины и нечищеную картошку. Иногда — абсент, и реже личную протекцию. Бывало, коленки резво расходились даже после обычного самогона из отдела гидропоники, не стоящего даже этикетки элитного вина с южных склонов французских винограден. Видно миллионы километров от Земли здорово набивали цену дешевой бормотухе.

Не хотелось показывать слезы, особенно ему. Спортивная конкуренция закалила Ашеру еще с самой юности, но жесткая борьба была привычней, чем невесомые бабочки в животе. Иногда щекотало так, что невозможно было уснуть.

«Не прикидывайся нежной фиалкой, — сказал Эуридид, когда она пришла к нему в каюту за объяснениями. В этот момент он раздавил всех бабочек, до одной. — Мы оба знаем, что ты звереныш, зверенышем и останешься, сколько бы не признавалась в любви. Что мне с тобой делать?"

"Я не знаю", — честно ответила она.

"Вот и я не знаю. Уходи".

Сколько ему было? Двадцать пять? Тридцать? Эуридид зашел на корабль красивым принцем и за десять лет почти никак не изменился. Всегда оставался молодым, свежим и сдержанно-жестоким.

В тот момент Эуридид спрятал куда-то свое воспитание, о котором так любил говорить, и вынул его только через четыре года, когда у Ашеры отросла-таки грудь. Хорошая грудь, большая, упругая и мягкая, — он так и сказал. "Я всегда рад видеть прекрасных женщин у себя в постели, — Эуридид улыбался масляной улыбкой, за которую она раньше могла убить. — Надеюсь, мы забудем прошлые обиды. Знаешь, время лечит. Я тебе помогу, если захочешь".

К счастью для Ашеры у нее была отличная память и непрощающий характер. Звереныш — она помнила, как он тогда называл ее, пора и ему было вспомнить об этом. Она помогла ему спуститься с лестницы, за что получила четыре дня карцера.

Нэввид утверждал, что он заговоренный. Иначе как можно было объяснить его оголтелую популярность? Эуридид был не единственным богатеньким сынком какого-нибудь магната, прочно засевший своим тощим задом на верхних ярусах.

Это вызывало ещё больше вопросов — зад тощий, лицо бледное, глазки раскосые и черные, как потухшие угольки — что в нем может быть интересного? Нэввид частенько спрашивал Ашеру, что она в нем нашла, но девушка все время огрызалась, уходя от ответа.