Запретная алхимия
Я сдержала улыбку.
– У тебя булавка из задницы торчит, – раздался голос. Я обернулась. Тот самый плевака хмуро смотрел на мою талию, скрестив руки на груди. Заметив мое отвращение, он лишь пожал плечами. – Решил сказать, вдруг не знаешь.
Я поправила булавку сзади на поясе, надежно воткнув ее в складки юбки.
– Не твое дело, – огрызнулась я.
Он нахмурился:
– Если бы мне грозило сесть на булавку, я бы предпочел, чтобы меня предупредили.
– Не собиралась я на нее садиться, – пробормотала я, надеясь, что он отвяжется.
Но парень засунул руки в карманы и вскинул выгоревшие на солнце брови.
– Как тебя зовут?
Я не ответила. Не хотела, чтобы этот плевака знал мое имя. Но он не унимался:
– Меня – Патрик Колсон. Можешь звать Пэтти.
Я продолжала сверлить его взглядом.
– Я из Кентон-Хилла, – упорствовал он. – Скоро туда вернусь. А ты откуда?
– Скарри, – сорвалось у меня с губ, и я тут же захлопнула рот.
Патрик понимающе кивнул:
– У реки который.
Я помедлила и кивнула. Странно было осознавать, что кто-то за пределами Скарри вообще знает о его существовании. И что этот парень вообще что-то знает.
– Тогда буду звать тебя девчонкой из Скарри, – сказал он, и лицо его вдруг стало серьезным. – Так зачем тебе булавка в заднице, девчонка из Скарри?
Я сморщила нос:
– Не называй меня так.
– А как мне тебя называть? Имени-то я твоего не знаю.
– Нина, – раздраженно вздохнула я. – А булавка держит юбку, чтобы не свалилась.
– Вот был бы номер, да? – хмыкнул он.
Я закатила глаза и снова отвернулась, ища глазами, куда бы от него деться.
– А я бы не прочь посмотреть, как вся эта хренова Церемония полетит в бездну, – произнес он убийственно резким тоном.
Я невольно обернулась и снова посмотрела на него, заметив, какими жесткими стали его черты.
– Я так и поняла, – заявила я. – Плюешься, как шахтер.
– А. – Его глаза блеснули, словно я открыла ему что-то важное. – Значит, твой отец – шахтер?
– И такой же озлобленный.
– Чему радоваться, когда весь день торчишь в яме.
– Тогда тебе, наверное, приятно быть здесь? Может, тебе уготована другая судьба? – Сама не знаю, зачем я с ним спорила.
Женщина у микрофона вызвала детей из Бримшира и Бандерли. Толпа редела, дети уходили за двойные двери и не возвращались, а мы с Патриком Колсоном все стояли неподвижные посреди этого потока. Я могла лишь признать, что его лицо меня ужасно бесило, тон его был высокомерным, и мне отчаянно хотелось утереть ему нос. К тому же от него несло той же застарелой ненавистью, что и от мужиков в Скарри, и было гадко слышать ее отголоски здесь, в столице, так далеко от копоти и грязи.
– Нет, – небрежно бросил Патрик. – Это не про меня. Я сын ремесленника, как и мой отец, и дед. К ночи я сяду в поезд и уеду домой, вот увидишь. – Его улыбка слегка померкла, словно уверенность на миг его оставила. – А если идиум вдруг подействует, я просто откажусь пить его снова. Рано или поздно им придется отправить меня домой. – Эта мысль, похоже, его утешила. Я почти ему позавидовала.
Тут я вспомнила о великих свершениях, для которых была рождена.
– А ты? – продолжил он. – Наверное, молишься, чтобы попасть в эту их выпендрежную Школу?
Мне не понравилось, как он это сказал, будто речь шла о какой-то сказке для дурачков. Я вскинула подбородок:
– А почему бы и нет?
Он понимающе усмехнулся.
– Ты похожа на них. Бант в волосах. Булавка в заднице. Никакого интереса к честному труду. – Он говорил заученными фразами. Чужими словами. Обычная песня в наших краях.
Мой отец считал искусников ленивыми, изнеженными белоручками. Он вечно ворчал про их дома, обстановку, водопровод и печи без дров, про то, как они позволяют своим телам дряхлеть, пока их мозги делают всю работу. Слабаки. Целый класс неженок, что боятся запачкать руки. Все это он говорил, в очередной раз накачиваясь выпивкой.
Я подумала о словах Таннера про тело Белавера и его функции, особенно те, за которые отвечали искусники: архитектура, инженерия, изобретения, дизайн, красота. Разве все это могло бы существовать, не будь разума, способного их замыслить? Мир не сводится к одному лишь тупому физическому труду.
Я достаточно наслушалась этих жалоб на «честный труд», чтобы узнать ту же озлобленность, ту же ненависть в тоне, пусть даже и чужую. А значит, я уже слышала все, что мог сказать Патрик Колсон: что правительство искусников коррумпировано и не ценит ремесленников, что платят им гроши – это грабеж средь бела дня, что условия труда смертельно опасны, а все богатства и власть сосредоточены в одних руках. Не то чтобы я была не согласна. Просто мне страшно надоело это слушать и видеть, что ничего не меняется. Мне было трудно сочувствовать тем, кто, казалось, находил в собственных страданиях какое-то извращенное удовольствие. Мама говорила: одно дело – упасть духом, и совсем другое – самому себе рыть могилу.
– Я сама сшила эту юбку, – сказала я Патрику Колсону. – Она слишком большая. Знаешь почему?
Патрик тупо уставился на меня. Ждал.
Я дотянулась до булавки на пояснице и выдернула ее. Юбка соскользнула на бедра, открывая закатанные до колен брюки из плотной ткани. Затем я подобрала юбку, расстегнула ее сзади, накинула на плечи и просунула руки в карманы так, что вшитые рукава вывернулись наружу. Наконец я воткнула булавку себе в волосы. Вот так.
Патрик сглотнул, его щеки слегка порозовели. Готова поспорить на последний пенни, что у него нет сестер и он никогда в жизни не видел, чтобы девушка вот так скидывала юбку.
– Я не сяду в поезд домой, стану я искусницей или нет, – отрезала я. – У меня тоже хватает претензий к жизни на Грани. Только я не вижу смысла ныть. Я лучше буду придумывать и создавать. А если не выйдет стать искусницей, буду пробиваться своим умом. – Я выразительно посмотрела на него. – Домой я не вернусь.
Патрик пялился на меня не моргая. Смотрел, как я стаскиваю с рук свое импровизированное пальто и снова превращаю его в юбку. Господи, какая же она была тяжелая! Достаточно теплая для холодных ночей под открытым небом. Тяжелая от всего, что я умудрилась вшить в подол.
Он встряхнулся, словно очнувшись.
– Ну… – протянул он. – Вот это ты меня уела, а?
Патрик Колсон явно не желал следить за языком.
Глава 4
Патрик
– Зачем тебе быть кузнецом, а не каменщиком? Или чародеем?
– Одно, мать его, слово, Нина Хэрроу, – сказал Патрик, раскинув руки в стороны. – Золото.
Нина поджала губы, как это делают девчонки, когда считают тебя дураком.
– Думаю, ты скоро обнаружишь, что алмазы ценнее золота.
– Нет.
– Еще как.
– Да ну? – заметил он, кинув в нее камешком. Она едва вздрогнула. – Откуда тебе знать, девчонка из Скарри?
– Потому что я читаю, – просто сказала она, и на это ему нечего было возразить. Патрик едва мог разобрать что-то сложнее газетных заголовков. Школа нагоняла на него скуку.
Она была умна, это ясно. Не умнее Патрика, он был уверен, но ум у нее был другой. Жгучий.
– Кем же ты тогда хочешь быть, раз все знаешь?
– Кем-то значимым, – сказала она, подтянув колени к груди.
Он приподнял бровь:
– Ты про терраниум?
Ее бесстрастное лицо подсказало ему, что он прав. Она снова его удивила.
Да, многие их сверстники, вероятно, надеялись стать знаменитыми алхимиками терраниума. В конце концов, что может быть важнее для континента, чем бережное извлечение идиума, – работа, которую мог выполнить только тот, чьей стихией был терраниум. К тому же ходили слухи, что число алхимиков терраниума стремительно сокращается – мало кто знал, сколько их осталось.
Но все же Нина не казалась Патрику человеком, жаждущим славы или почестей. Она казалась той, кто от чего-то бежит.
– Хм, – пробормотал Патрик. – А я думал, ты скажешь – писарем.
Она бросила на него недоверчивый взгляд.
– Самый низший из искусников?
Он пожал плечами:
– Кажется, это интереснее, чем добывать кровь из камня. Писари повсюду путешествуют.
Это была правда. В каждом городе и приходе Траншеи был свой писарь, который отправлял и получал послания из столицы и брал плату со всех, кто мог позволить себе отправить весточку далекому любимому человеку.
Нина покачала головой:
– Если уж я стану искусницей, то не хочу целыми днями сидеть и отправлять записки силой мысли. Я хочу делать что-то более важное.
– И хочешь, чтобы твоей стихией был терраниум?
– Чтобы моей стихией было что угодно, кроме пера и бумаги.
– И все же у тебя за поясом брюк припрятан свиток пергамента, – усмехнулся он. – Я видел, когда ты юбку сбросила.
Ее щеки вспыхнули – маленькая победа. Он кивнул подбородком в сторону ее бедра.
– Можно посмотреть, что ты написала?
– Нет, – тут же отрезала она.
Патрик подумал о зверьках, попавших в капкан, и решил, что лучше на нее не давить. Он закатил глаза и больше не спрашивал.
Вокруг них одновременно велись похожие разговоры. Мальчики и девочки сидели или стояли, а толпа редела. Все они ждали, когда из трескучего микрофона назовут их родной город, а пока спорили об иерархии искусников.
Стихии, известные как низшие искусства, – живопись, рисунок, письмо, сочинение музыки – были развлечением для задавак. Большинство искусников преуспевали в одной или нескольких из них. Некоторые проявляли способности во всех. А были и более высокопоставленные классы…
Стихией писаря, проще говоря, были чернила. Они могли заставить их появиться на другом краю земли.
Огранщики специализировались на драгоценных камнях: алмазах, кварце, аметисте и тому подобном. Они были искусными декораторами, дизайнерами изысканных вещей. Огранщики могли придать самоцветам любую форму, какую пожелает богатая госпожа. Патрик считал их бесполезными.
Кузнецы работали с медью, железом, никелем, золотом и серебром. Патрик признавал, что тонкостью их работы можно было восхищаться.
Каменщики были высшим рангом искусников. Дерево и камень были жизненно важными ресурсами в мире, состоящем почти только из них.
Алхимия, конечно, была самой важной. Только алхимик мог расколоть кусок терраниума. Без них не было бы идиума. Не было бы Церемоний Отбора. Не было бы искусников. Был только один ранг, который мог сравниться с классом алхимика.
– А что, если ты станешь чародейкой? – спросил Патрик у нее, у этой девочки, которая не собиралась домой.
Ее ответ был мгновенным, как и все ее ответы, словно она уже обдумала каждый вопрос, который мог задать мир, и заготовила свое мнение.
– Земли.
– Почему не огня или воды? – Патрику нравилось ее расспрашивать. Нравилось слышать уверенность в ее голосе.
– Нетрудно догадаться почему.
– Полагаю, дело в славе? Ты была бы единственной чародейкой земли за сто с лишним лет.
Она нахмурилась, укоризненно посмотрев на него.
– Больше чародеев земли – меньше обвалов в шахтах, – объяснила она, словно учила жука считать. – Представь: если бы в каждой шахте был чародей, который бы удерживал туннели от обрушения.
Ему не хотелось это представлять. Это значило думать об отце и брате в Кентон-Хилле, готовящихся спуститься в шахту. Он не хотел думать о туннелях, которые складываются как карточные домики.
Вместо этого Патрик вглядывался в нее, пытаясь разгадать ее странности одну за другой. На ее горле были царапины. Ее пальцы то и дело возвращались туда, рассеянно теребя что-то несуществующее. Он никогда не видел, чтобы человек так сильно чего-то желал, что это проявлялось на его коже. Но Нина… Нина просто горела этим. Так, что аж чесалась.
Она указывала на шпили зданий за стенами двора и называла каждое из них, словно они были ей хорошо знакомы. Она скрещивала и распрямляла ноги, то вспоминая о приличиях, то снова превращаясь в ребенка из городка вроде Скарри, который сидит так, как ему удобно. У нее были светлые кудряшки, торчащие во все стороны, румяная кожа, тысяча веснушек и щербинка между верхними зубами. У нее были подвижные пальцы и темные брови, которые взлетали и опускались с каждым словом. Ее ореховые глаза, казалось, замечали все вокруг. Нина указала на часовую башню и сказала ему, что ее создал слепой искусник по имени Джеффри Уолтцер.
Это заставило его широко улыбнуться.
– Мой братишка Донни плохо видит. Уверен, ему бы понравилась эта история.
– Она бьет разным тоном каждый час, – продолжила Нина, – так что не нужно смотреть, чтобы узнать время. Его можно услышать.
– Слышать время, – усмехнулся Патрик. – Чушь в духе искусников.
Нина вздохнула. Ее плечи драматично опустились, и Патрик вдруг забеспокоился, что она устала от него.
– Хотя это умно, – поспешно добавил он.
– Лжец.
Он усмехнулся.
– Я просто этого не понимаю, вот и все.
– Чего не понимаешь?
Он замялся, подбирая ответ, который не прозвучал бы как оскорбление.
– Всю эту творческую ерунду… Слышать время, чувствовать цвета и все такое. Искусники говорят так, будто ветер дует только для них. Но ветер – это просто ветер, в нем нет никакого смысла.
– Ты неправ, – сказала она не сердито, а оживленно, ее сияющие глаза были большими, с планету. – Во всем есть смысл, если присмотреться. В этом есть и радость. Вот в чем беда ремесленников, – фыркнула она, подтянув колени к груди. – Они слишком измотаны, чтобы чувствовать что-либо, кроме злости. Знаешь, что мой отец ненавидит больше всего?
Патрик настороженно пожал плечами.
– Музыку, – сказала она. – И танцы тоже. Говорит, они превращают людей в клоунов. Представь, быть таким… таким…
– Зажатым?
Она неохотно улыбнулась:
– Несчастным. Все они одинаковые. Несчастные и уставшие. Слишком деревянные, чтобы танцевать. – Ее губы сжались, когда она говорила, горечь скривила их. – Все они одинаковые.
– Может, в Скарри, – нахмурился Патрик, – но не везде. Не в Кентон-Хилле.
Нина закатила глаза.
– Мы танцуем. – В нем проснулось странное желание произвести на нее впечатление. – Я вот отличный танцор. То, что мы не искусники, не значит, что мы скучные.
Она рассмеялась, затем отвернула голову, демонстрируя пренебрежение.
Господи, какая же она была надоедливая. Надменная. Нервная. Он подумал, что, вероятно, пришло время поставить ее на место, сбить с нее спесь. Для дочери шахтера у нее были уж слишком здешние замашки.
Патрик резко встал, возвышаясь над ней. Когда она озадаченно подняла на него глаза, он сделал серьезное, сосредоточенное лицо.
И Патрик затанцевал. Ничего особенного, просто джига. Его ноги взметали пыль, и группа девчонок неподалеку захихикала и отступила. Когда щеки Нины вспыхнули, он закружился на месте, поднял руки, подпрыгнул. Он слышал, как другие хлопают в такт, выкрикивая оскорбления.
Затем его дернули вниз, на землю, рука Нины вцепилась в его ремень.
– Проклятье, – выругалась та, отпустив Патрика, только когда его задница крепко приложилась о землю. Она с нарастающим смущением огляделась. – У тебя что, газ в голове?
Он хихикнул:
– Это музыка в ногах, Нина Хэрроу, или как там вы, искусники, такое называете.
Улыбка сорвалась с ее губ, затем она разразилась смехом. А потом он тоже рассмеялся. Они оба катались по земле, держась за животы.
Он хотел задать ей еще тысячу вопросов. Он остро ощущал, как уходит время, хотя совершенно забыл о поезде, на который так отчаянно хотел вернуться.
– Если ты не попадешь в Школу, – осторожно спросил он, – куда ты отправишься?
Она пожала плечами, словно это было неважно.
– Найду себе место.
– В городе? Собираешься работать на фабрике? Здесь все ремесленники только этим и занимаются. Мой отец говорит, это хуже тюрьмы.
– Какая разница, когда я стану искусницей, верно? – Она многозначительно посмотрела на него, вновь вызывая на спор, и он захотел возразить. Если бы не знание, что она может пырнуть его булавкой из юбки, Патрик обозвал бы ее дурой.
– Почему ты так уверена? – Он наклонился ближе, не желая пропустить ответ. На всякий случай он смотрел на ее губы.
Прошло мгновение. Она пожевала губами, словно ей нужно было сначала попробовать слова на вкус. Она посмотрела поверх головы Патрика на бесконечные ряды красных крыш, и ее руки заплясали на коленях. Наконец она снова посмотрела на него, усмехнулась и сказала:
– Просто чувствую. Вот здесь.
И она указала не на голову, где, по мнению искусников, жило творчество. Она указала на свою грудь, и Патрик знал, что если бы она могла показать ему, что находится прямо под кожей, сухожилиями и костями, то там билось бы ее сердце.
Ему отчаянно захотелось узнать, что же такого было в Скарри, что заставляло ее так стремиться на незнакомые улицы. Ему хотелось знать, что заставляло ее так гореть. Что бы ее ни гнало, оно проносилось в ее мыслях, пока они сидели там, в футе друг от друга, в более нарядной одежде, чем привыкли. Оно дико билось в ее крови, увлекая ее прочь.
На одно ужасающее мгновение ее глаза остекленели, и она как-то по-детски сглотнула. У Патрика возникло желание коснуться ее щеки. В итоге он этого не сделал.
– Если идиум не подействует, можешь поехать со мной в Кентон-Хилл, – услышал он себя. Не знал, зачем он это сказал, кроме того, что его грудь распирало, а Нина даже не моргнула.
Она не ответила. Она лишь утерла глаза рукавом и посмотрела на женщину у микрофона.
– Как думаешь, долго нам еще ждать?
– Еще долго, – сказал Патрик, испытав облегчение. – Еще не прошли Дорсер и Даннич.
Она сникла. У нее заурчало в животе, и у Патрика тоже.
Они оба не ели с вокзала, а в вагонах-ресторанах предлагали только хлеб с уксусом или печенье, которое рассыпалось в руках.
Патрик закусил губу и оглядел двор. Сбоку от Национального Дома Искусников слуги входили и выходили через боковую дверь с ящиками товаров. Лысый мужик орал на подводы, которые останавливались перед ним. Водители в кепках с потными лицами слезали со своих мест и выгружали товар.
Обычно Патрик не воровал. Его старший брат Ганнер чуть не лишился руки за мешочек засахаренных апельсинов весом в десять унций – одно из их самых глупых предприятий. Но когда Патрик посмотрел на Нину, увидел ослабший бант в ее волосах, царапины на горле, цепкие глаза, он почувствовал лихорадочное желание совершить что-то глупое.
И он схватил ее за руку:
– Пойдем, девчонка из Скарри.
Глава 5
Нина
Патрик потащил меня через двор, мимо групп детей, от скуки занявшихся школьными играми.
Я шла безропотно. Было жарко. Я устала, проголодалась, и мне смертельно надоело ждать. Меня распирало от нетерпения, которое я не могла скрыть. Движение стало облегчением.
Я слишком поздно поняла, куда он меня ведет. Его пальцы крепко вцепились в мою ладонь и потащили меня вдоль здания, где несколько детей искали тень, а слуги Национального Дома курили. Здесь не было ничего, кроме ограды из песчаника, плюща, карабкающегося по известковым стенам, пыли и грязи под ногами. Улица была заполнена лошадьми, повозками и разнокалиберными фургонами. Возчики орали друг на друга, пытаясь пробиться и объехать, чтобы доставить свой следующий груз. Все они были ремесленниками.
– Нам сюда нельзя, – прошипела я, пытаясь вырвать руку у Патрика.
Он обернулся, подмигнул одним из своих поразительных глаз и усмехнулся.
– Неужели ты боишься?
Я бросила на него самый презрительный взгляд, на какой была способна.
– Что мы делаем?
– Идем поесть. Я умираю с голоду.
«Я тоже».
– Если нас поймают, то выгонят!
Патрик остановился, когда слева от нас открылась дверь, и мы бросились на землю, скрытые от глаз шатко сложенными вдоль стены ящиками. Вышедший слуга не посмотрел в нашу сторону. Он свистнул возчику:
– Ты следующий!
Я вздохнула с облегчением:
– Господи, чуть не попались.
Но взгляд Патрика был прикован к этой открытой двери, к слуге, стоящему спиной, к пространству между ними. Его взгляд лихорадочно сиял.
Мои глаза расширились.
– Патрик. Даже не думай.
– Трусиха, – прошептал он с ухмылкой.
– Я не трусиха.
– Тогда соберись с мыслями, девчонка из Скарри. На счет три. Раз…
– Не смей.
– Два.
– Ты и вправду думаешь, что я за тобой пойду, да? Я что, похожа на дуру?
– Три.
Патрик отпустил мою руку, отдал мне честь, затем перепрыгнул через ящики и вбежал в открытую дверь, исчезнув внутри.
– Вот дерьмо, – выдохнула я.
Следовать за ним не было никакого смысла. Столько людей входило и выходило, Патрика обязательно поймают. Мальчишки – настоящие идиоты. Он, вероятно, врезался прямо в грудь полицейского, как только вошел. Его запястья, наверное, уже в кандалах. Его вот-вот отведут обратно к поезду.
Ему-то что. Патрик хотел вернуться на Грань. Какое ему дело, если Дом откажет ему в праве на Отбор? Возможно, он этого и добивался – способа избежать этого испытания.
Тут мне пришло в голову, что, возможно, Патрик боялся. Что, если он примет идиум и тот покажет, что он искусник? Он не говорил о доме со сжатыми челюстями, как я. Нет, он говорил о нем как о месте, которому он принадлежит. Что, если идиум покажет, что это не так?
Может, оставить его с этим плохо продуманным планом, с его поездом и несчастьем. Какое мне, в конце концов, дело?
Время шло, а он не появлялся. Дверь оставалась открытой, и вышедший из нее слуга, казалось, был занят жарким спором с возчиком. Ни один полицейский не вытащил Патрика обратно в пыль.
«Возвращайся во двор, – сказала я себе. – Пока кто-нибудь не увидел». Но я осталась и ждала. Мое сердце бешено колотилось.
Внезапно снова появилась его голова. Патрик выглянул из-за дверного косяка и заметил меня в углублении между ящиками. Этот самодовольный ублюдок приподнял бровь.
– Возвращайся! – беззвучно прошептала я, отчаянно жестикулируя.
Мой взгляд метнулся к слугам и возчикам, которые были так заняты, что никто не обратил внимания на детей, играющих в кошки-мышки у двери.
– Быстрее! – прошептала я.
Но Патрик Колсон не сдвинулся с места. Вместо этого он закатил глаза, словно никогда не встречал такой истерички, как я, а затем снова исчез.
Слуга и возчик продолжали перепалку, и, казалось, никто, кроме них, ни на что не обращал внимания. Я представила, как еще Патрик назовет меня, если я останусь в безопасности снаружи. Слабачка. Тряпка. Трусиха. Я уже видела ухмылку на его лице.
Была и другая мысль. Я жаждала увидеть, что внутри этого здания.
Внезапно раздался оглушительный грохот – два возчика столкнулись своими фургонами. Заржали лошади. Мужчины выругались. Шум стал громче. Внутри меня что-то щелкнуло.
Сквозь блеяние и ржание я выскочила из своего укрытия, перепрыгнула через кучу рассыпанной картошки и проскользнула внутрь Национального Дома Искусников.
Впереди простирался длинный коридор, а в его конце я увидела ряды дубовых столов в открытом зале. Пятеро мужчин со скучающими лицами сидели за ними, держа в руках флаконы, перед ними – очереди детей. Церемония Отбора.
Только она не была такой уж торжественной. Чиновники кричали: «Имя?» – когда к ним подходили новые дети. Они водили увеличительным стеклом по длинным-предлинным спискам. Они доставали крошечный флакон из беспорядочно сложенных по бокам ящиков и ставили его на стол перед собой.
– Пей! – велели они.
И дети пили. Я завороженно наблюдала, как они дрожащими руками откупоривали флакон и подносили его к губам. Они выпивали раствор и зажмуривались. Затем чиновники указывали на коробку с какими-то предметами, стоявшую на столе перед ними.
– Возьми каждый в руку.
Дети делали, как им было сказано, гадая, должны ли они что-то почувствовать. Они брали и клали обратно каждый предмет из коробки, словно выбирая спелые фрукты на рынке. Когда ничего не происходило, чиновники едва отрывали взгляд от своих списков.
– Ремесленник, – объявляли они. И глаза детей либо опускались, либо расширялись от облегчения.
Лишь один ребенок вызвал иную реакцию. Мальчик, хорошо одетый и ухоженный. Он стоял с прямой спиной и высоко поднятым подбородком. Он выглядел таким аристократичным, что я не могла не уставиться на него.
– Теодор Шоп, – сказал он женщине за столом.
Он выпил свой идиум, и, когда он протянул руку к коробке, стакан с водой угрожающе задрожал. И ребенок, и чиновник отпрянули, их глаза распахнулись.
– Спокойно, мальчик, – сказал ему чиновник. – Позволь ему прийти к тебе.