Запретная алхимия
Теодор Шоп сосредоточенно нахмурился. Вместо того чтобы поднять руку, он просто смотрел на стакан. Вода в нем начала рябить все сильнее и сильнее, закручиваясь в яростные круги, пока наконец стакан не опрокинулся и вода не хлынула на столешницу и не потекла по ее краям. Быстро подошел слуга с тряпкой, чтобы вытереть лужу, прежде чем она намочила кипы списков.
– Искусник. Чародей! – объявил чиновник, хлопая в ладоши и улыбаясь – первая улыбка за все время. – Стихия: вода!
Теодор Шоп лишь смотрел на беспорядок, который он устроил своим разумом, и на его лице появились румянец и легкая ухмылка.
В следующий миг чья-то рука зажала мне рот и утащила в темную комнату. Дверь захлопнулась, поглотив весь свет. Меня резко прижали к стене, и какой-то инстинкт заставил меня укусить ладонь.
– Ай! – Дыхание Патрика обожгло мне лицо. Его пальцы исчезли. – Дерьмо!
В коридоре послышались шаги, и мы оба замерли. Но они не замедлились и не остановились, и никто не открыл дверь, чтобы проверить. Они прошли мимо, звук затих, и мы с Патриком обмякли, заглушая смех рукавами.
Я приложила руку к бешено колотящемуся сердцу.
– Срань господня.
– Да. – В его голосе слышалась ухмылка. – Срань господня.
Раздался щелчок. Вспышка. В руке Патрика затрепетало пламя, освещая его лицо. На мгновение я уставилась на него. Пламя исходило от крошечной серебряной коробочки.
– Что это? – Меня саму покоробило, как восторженно это прозвучало.
Патрик с любопытством посмотрел на меня:
– Зажигалка. У вас в Скарри таких нет?
– Если бы были, я бы стала спрашивать?
Патрик усмехнулся.
– Эта конкретная – изобретение моего отца. Вот. – И он поднес ее ко мне для рассмотрения. – Это колесико высекает искру из кремня. Масло в канистре поддерживает пламя.
Я с опаской посмотрела на нее:
– Твой отец, говоришь?
Патрик подмигнул мне. Пламя плясало в его зрачках.
– Не все гении – задаваки.
Мой взгляд упал на его губы. Он был значительно выше меня, но так близко, как никогда прежде, и мой живот ожил, сети трескучих вспышек взорвались из моего нутра и понеслись вверх, к груди. Я вдруг почувствовала смущение. Мои щеки загорелись.
– Нам нужно уходить, – прошептала я ему. – Сейчас.
Но Патрик был далек от паники. На самом деле его улыбка стала только шире.
– Ты пошла за мной, – констатировал он. – Не думал, что пойдешь.
– Что? – пробормотала я, очнувшись. – Ты не оставил мне выбора.
– Не-а. – Он покачал головой. – Выбор был. – Огонек зажигалки затрепетал, когда он поднял ее выше, словно чтобы лучше меня рассмотреть. – Ты сама решила пойти со мной.
В животе у меня снова все скрутило, и, кажется, он это заметил. Его глаза блеснули.
– Я тебе нравлюсь, да?
Лицо залило жаром.
– Что?! Фу! Ты отврати…
Тут Патрик что-то в меня бросил. Я едва успела это увидеть, прежде чем оно ударило меня в живот. Что-то круглое и тяжелое. В моих руках оказалась сдобная булочка.
– Ешь, – сказал Патрик. – А потом нам лучше уйти. Ты на меня плохо влияешь, Нина Хэрроу.
Я колебалась, но урчание в животе быстро заглушило все остальные мысли. Я ела молча, но обнаружила, что улыбаюсь, жуя куски сладкой булочки. Я задавалась вопросом, от страха или от бешеного восторга кровь стучала у меня в висках. Эти два чувства, казалось, были тесно переплетены.
Патрик ходил вдоль полок, выстроившихся у стен, освещая небольшие участки своей зажигалкой. Похоже, мы были в каком-то складском помещении. Пахло сыростью и гниющими овощами. В углах что-то шевелилось: свет Патрика загонял крыс обратно в стены. Башня за башней ящиков были расставлены по проходам. Все они были одинаковыми, за исключением клейм, выжженных на дереве, обозначающих их содержимое: «КОНСЕРВЫ БРАНДЛА», «ТИМПТОН И СЫНОВЬЯ», «ЛЬНЯНЫЕ ИЗДЕЛИЯ ЛИПШОРА».
Он чуть не провалился в какую-то дыру. Зажигалка осветила ее края прежде, чем он успел наступить.
– Стой! – прошипела я, протягивая руки и указывая вниз. Его нога зависла над пропастью.
Он посветил зажигалкой вглубь. Неглубокие ступени вели к люку в подвал. Открытому люку.
– Как думаешь, что они там хранят? – спросил он, и я снова увидела в его глазах то безумное безрассудство.
– Даже не думай.
Но Патрик уже начал спускаться по ступеням. Он осторожно опустился на лестницу.
– Мы зашли так далеко, – сказал он. – Можно и осмотреться.
Я мгновение колебалась, а затем последовала за ним.
В подвале было холодно, пол был из утрамбованной земли. Но что там хранилось, я не могла разглядеть. Патрик стоял с высоко поднятой зажигалкой, заслоняя все остальное. Мне пришлось оттолкнуть его, чтобы увидеть.
Полки и полки неглубоких ящиков, сложенных у одной стены. Те самые ящики, которые я видела брошенными у ног чиновников.
– Проклятье, – произнес Патрик.
Он поднес зажигалку к клейму, выжженному на дереве одного из ящиков.
«СОБСТВЕННОСТЬ БЕЛАВЕР ТРЕНЧ», – гласила надпись.
– Ты ведь не думаешь?..
– Конечно, я думаю, – прохрипела я внезапно пересохшим горлом. – Не трогай!
Патрик тут же поднял крышку одного из ящиков. Он вытащил маленький флакон, внутри которого плескалась темная вязкая жидкость.
– Срань господня, – сказал Патрик. Затем громче: – Срань господня!
Я тут же крепко зажала ему рот рукой:
– Заткнись, идиот!
Патрик вырвался из моей хватки.
– Это чернила.
– Мы в кладовке рядом с залом, где проходит Церемония Отбора, придурок. Что ты думал найти?
Грохот наверху возвестил о чьем-то приходе, и моя кровь застыла в жилах. Желтый свет хлынул в подвал через открытый люк.
– Сюда, – приказал бесплотный голос.
В промежутке между вдохами Патрик погасил зажигалку. Его пальцы вцепились в мою блузку спереди, и он потянул меня в сторону. Мы забились в дальний темный угол, где из переполненных ящиков свисали пахнущие сыростью простыни, скрывая нас по пояс. Я молилась, чтобы тени спрятали и наши ноги. Послышались звуки шагов и тяжелого дыхания, хотя я ничего не видела за потемневшей тканью. Грузчики, я полагала, несли припасы над головой и сбрасывали их, куда им указывали. Властный голос давал им указания:
– Не туда! Вон туда.
Непрекращающийся стук моего сердца. Шорох ног Патрика. Ощущение его дыхания на макушке. Мои дрожащие пальцы в его руке.
«Конечно, – подумала я. – Если они спустятся сюда, нас услышат. Нас найдут».
Патрик сжал мои пальцы: мол, тише.
– Идиум, сэр? – спросил грубый голос.
– В подвале, – последовал ответ.
Мое сердце замерло.
Я слышала кряхтение человека, спускающегося в темноту, глухой стук его ног, нашедших землю.
– Передавай, – позвал он.
Я не смела посмотреть. Я зажмурилась и молилась. Раздался стук дерева о дерево и музыка перекатывающегося стекла.
– На этих восковые печати. – Мужчина говорил с усилием, словно пробежал несколько миль. – Никогда не видел, чтобы они с воском возились. А ты?
– Уходи, – был единственный ответ.
Шаги послышались на лестнице и затем удалились, но желтый свет остался.
Комната наверху опустела? Уже можно выходить?
Внезапно к последнему голосу присоединился еще один, и я подпрыгнула. При этом наступила Патрику на ногу и почувствовала, как он вздрогнул. На этот раз голос был высоким и мелодичным. Он эхом отражался от стен. Стук высоких каблуков по плитке наверху сопровождал речь женщины.
– Томас, пусть кто-нибудь придет и уберет мусор в коридоре, ящики снова копятся, а мы еще не добрались до середины списка на Отбор. Где твой проклятый персонал?
– Принимают поставки, мэм.
– Тогда сделай это сам. И принеси еще флаконов, пожалуйста.
Мужчина, казалось, колебался. Я слышала, как он нервно переступил с ноги на ногу.
– Мэм… э-э… с восковыми печатями или…
– Нет, – сказала женщина. – Мы набрали почти всех нужных детей-искусников на этот год, чародей воды был одним из последних. Остались только города Грани.
Пауза, может быть, всего на полсекунды. Достаточно времени, однако, чтобы мое сердце сжалось в груди, чтобы рука Патрика обмякла, чтобы мы оба содрогнулись, потрясенные до глубины души.
– Принеси флаконы с пометкой для ремесленников. Если повезет, мы закончим пораньше, – сказала женщина.
Мужчина, казалось, хотел сказать что-то еще, но передумал.
– Во дворе есть девочка, – все же заговорил он. – Маленькая, с рыжими волосами. Худая, как тростинка. Кажется, она давно не ела.
Женщина глубоко, но беззлобно вздохнула.
– Ее кормили в поезде, – сказала она. – И ее снова покормят, прежде чем она вернется к своей семье.
– Просто кажется, что одного-двух из самых бедных можно было бы избавить от такой жизни, – продолжил мужчина. – Было бы достаточно легко подменить флакон…
– Думайте, что говорите, – прошипела женщина, ее голос понизился до шепота. – Такие мысли приведут вас на виселицу, сэр. Вы меня понимаете?
Шорох.
– Да, мэм.
– Лишь горстка людей допущена к этим знаниям, и вам хорошо платят за вашу работу, не так ли?
– Да, мэм. – На этот раз это прозвучало более подавленно.
Послышался легкий вздох, а затем:
– Всегда были те, кому повезло больше, Томас. Таков уж мир, каким бы жестоким он ни казался. Не всем можно доверять власть. Ее нужно распределять с осторожностью.
– Конечно, мэм. Я только подумал… – Его голос затих. И о чем бы ни думал Томас, это так и не было озвучено.
Мне бы хотелось увидеть лицо этой женщины. Я хотела понять, было ли оно сочувствующим, или злым, или безразличным. Я хотела знать, что мелькнуло в ее глазах, когда она сказала:
– Единственное, что мы можем сделать для этих детей, – это молиться за них.
Раздался звук передвигаемых ящиков, резкий стук каблуков женщины удалялся. Мужчина по имени Томас вздохнул где-то у люка. А затем его ноги снова спустились по лестнице.
Я выглянула из-за заплесневелых простыней, увидела, как он с тоской смотрит на ящик в своих руках, и поняла, что он намного старше, чем я успела представить. Он сжал стенки ящика, словно собирался его раздавить, но вместо этого поставил его рядом с остальными и отвернулся. Он поднялся по лестнице и закрыл люк. Желтый свет исчез.
Мы с Патриком снова остались одни. С онемевшими коленями и языками.
Прошло несколько мгновений, прежде чем Патрик поднял простыни и вышел. И еще больше времени прошло, прежде чем он вспомнил обо мне. Он выпутал меня из простыней в темноте, а у меня даже не было сил ему помочь.
Огонек зажигалки затрепетал в пространстве между его подбородком и моим, окрасив нас обоих в кроваво-оранжевый.
– Что она имела в виду? – спросила я его, как ребенок спрашивает старшего.
Его губы выглядели белыми даже в свете.
– Я не знаю.
– «С пометкой для ремесленников». – Я посмотрела на ящики с клеймом «СОБСТВЕННОСТЬ БЕЛАВЕР ТРЕНЧ». – Она сказала: «С пометкой для ремесленников».
Патрик поднял флакон, который взял ранее. На его пробке была красная восковая печать, едва покрывавшая горлышко. Я подумала о тех детях, которых видела в зале, откупоривавших свои флаконы идиума без восковых печатей. Каждого из них называли ремесленником.
«Мы набрали почти всех нужных детей-искусников на этот год».
– Что это значит? – спросила я снова, и мои слова сочились отчаянием. Желудок сжался. Зажигалка погасла. – Патрик… что это значит?
Где-то внутри меня все туже и туже закручивался некий винт.
Глава 6
Патрик
Нижняя губа Нины дрогнула.
«Надо валить, – подумал Патрик. – Пока они не вернулись».
Но ноги словно приросли к земле, он не мог сделать ни шагу. Мысли лихорадочно метались, цепляясь за ящики на полках, словно пытаясь выцарапать из дерева хоть какой-то ответ.
– Что это значит? – снова и снова шептала Нина, будто молитву.
Эти слова отдавались гулким эхом и в его голове.
«Я не знаю, что это значит».
Он не мог уйти. Не мог, пока не поймет, в чем тут дело.
Патрик опустил три ящика на пол, мысленно проклиная себя за поднятый шум. Он поддел крышки и поморщился от протестующего скрипа дерева. Чиркнув колесиком отцовской зажигалки, он высек искру, и пламя вспыхнуло на уровне его колен.
В двух ящиках оказалось по двадцать четыре флакона, все закупорены пробками, но без восковых печатей. В третьем, поменьше, флаконов было всего двенадцать, и горлышко каждого было небрежно залито тонким слоем красного воска – тот, кто их запечатывал, явно не слишком заботился об аккуратности.
Патрик вытащил один из флаконов и без труда сковырнул воск. Без этой печати флаконы ничем не отличались друг от друга.
Внутри каждого поблескивала чернильная жидкость.
– Они помечены, – выдохнула Нина. – Они помечены для искусников. Для тех… для тех, кого они уже выбрали.
Кровь забурлила в жилах, и Патрик понял, что не может вымолвить ни слова. В голове набатом гудели ядовитые слова, которые он слышал с самого детства, – бесконечная череда проклятий в адрес правительства искусников. Каждое бранное слово, брошенное по пьяни или на трезвую голову, – все они теперь слились в один оглушительный поток.
Его перекосило от ярости. Рука дрогнула, готовая раздавить флакон.
Но пока Патрик сгорал в пламени ярости, Нина, казалось, угасала.
– Значит, у меня никогда и не было шанса? – Ее голос был едва слышен. – Никогда не было шанса.
В глазах Нины заблестели слезы. Бант в ее волосах съехал еще ниже.
Сам того не осознавая, не успев даже подумать, он обнял ее за плечи и притянул к себе. И пусть она считала его глупым и безрассудным, но все же уткнулась лбом ему в грудь и вцепилась обеими руками в рубашку у него на спине.
Он почувствовал сквозь ткань ее теплое дыхание и вздрогнул. И поймал себя на том, что почему-то не хочет ее отпускать.
– Нам нужно уходить, Нина.
– Я знаю.
– Прямо сейчас.
– Знаю.
Но прежде чем они поднялись по лестнице, выбрались через люк в коридор, а оттуда на улицу, во двор, Патрик вытащил четыре флакона идиума и сунул их глубоко в карманы.
Два с восковыми печатями и два – без.
Глава 7
Нина
– Скарри, Соммерленд! – разнесся над двором усиленный микрофоном скучающий женский голос.
В карманах моей юбки затаились два разных флакона с кровью Идии. Я крепко сжимала их, пока толпа несла меня к широко распахнутым дверям.
Патрик ушел. Кентон-Хилл и Лавноншир вызвали, казалось, целую вечность назад.
– Что же нам делать? – взмолилась я тогда.
– Ничего, – ответил он, вытаскивая меня из нашего укрытия обратно к толпе детей. – Теперь уже ничего.
– Это все подстроено. Все решено за нас!
– Да. – Он смотрел так, будто я хлестала его этими словами по лицу.
Я топнула ногой:
– Неправда! Всегда можно что-то сделать. Всегда. Мы не можем просто сдаться!
На миг во взгляде Патрика вспыхнул огонь, он весь подобрался, готовый к борьбе. Но пламя тут же погасло, он тяжело выдохнул, и плечи его поникли. Он утер нос рукавом рубашки и отвернулся.
– Так или иначе, мне суждено было вернуться на этом поезде, – глухо произнес он. И добавил: – Проклятые ублюдки.
А потом с еще большей яростью:
– Я бы прикончил каждого из них.
На один жуткий миг я ему поверила.
– Я никогда… я никогда не стану искусницей, – прошептала я. Спрятанный под одеждой пергамент до боли впился в живот.
Он посмотрел на меня с такой бесконечной жалостью, что мне захотелось провалиться сквозь землю.
Я думала, он снова позовет меня в Кентон-Хилл. И возможно, на этот раз я бы согласилась.
– Кентон-Хилл! Лавноншир! – прокричали у входа.
Патрик выругался. Он взял мои безвольно повисшие руки и вложил в каждую по прохладному флакону.
Его голубые глаза, теперь полные страха, все равно были поразительно красивы.
– У тебя своя голова на плечах, – напомнил он. – Не позволяй этим ублюдкам забрать ее.
Затем он наклонился, коротко коснулся губами моей щеки и шагнул в двойные двери, словно шел на эшафот. У самого порога он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на меня, уголки его губ неловко приподнялись в подобии улыбки и тут же опали.
Казалось, он хотел сказать так много, но лишь стиснул зубы. Вся тяжесть и боль Белавер Тренч застыли на губах сына шахтера.
Так ушел Патрик Колсон, и я была уверена, что больше никогда его не увижу.
Дети из Скарри и Соммерленда вливались в двери Национального Дома Искусников, чтобы узнать, как им предстоит провести остаток своих дней. Мне стало всех их бесконечно жаль. Интересно, были ли среди них те, кто, как и я, надеялся вырваться из своей прежней жизни?
– В пять рядов! – крикнула искусница, и я узнала стук ее каблуков по плитке.
«На этот год мы набрали почти всех искусников».
Зал внутри был прекрасен и до неприличия пышен. Стены украшали огромные картины в тяжелых рамах, каждая – выше меня ростом. От вида сводчатого потолка, сплошь расписанного золотом, кружилась голова. Но это великолепие больше не ослепляло. Оно не поглотило меня, как я всегда мечтала. Не могло поглотить, ведь все вокруг было ложью.
Дети из Скарри выстраивались в очереди перед дубовыми столами в дальнем конце зала. Какой-то мальчишка толкнул меня в спину, когда я замешкалась. Голоса взлетали к высоким потолкам и гулким эхом разносились по огромному пространству, превращая сотню человек в тысячу.
Впереди мальчик вытягивал шею, пытаясь рассмотреть происходящее. Девочка рядом то и дело хватала подругу за руки, причитая, что ее вот-вот стошнит.
– Как думаешь: оно противное на вкус?
– А что, если я не смогу это выпить?
– Я слышала, в прошлом году один мальчик умер прямо на месте.
– А моя сестра говорила, будто молнию глотаешь.
– Следующий!
Они двигались вперед, одетые в свои лучшие, хоть и поношенные, воскресные наряды, с кое-как причесанными волосами и обветренными губами. Когда в последний раз ребенок из Скарри становился искусником? Я не могла припомнить ни одного.
«В последнее время это случается все реже и реже, – говорил мне отец. – Все дело в крови, понимаешь? В тебе нет того, что нужно, чтобы идиум подействовал. Ни единого шанса».
– Следующий!
Я держала руки в карманах, продвигаясь в очереди и поочередно перекатывая в пальцах флаконы, ощущая то гладкую пробку, то шероховатый воск.
Искусник или ремесленник. Выходит, это не судьба, а выбор. Выбор, который казался простым. И смертельно опасным.
– Следующий!
Как бы мне хотелось сейчас увидеть ободряющий кивок Патрика. Как бы мне хотелось, чтобы мама никогда не уезжала.
– Следующий!
Каждый ребенок называл свое имя, вынимал пробку, пил, ждал. Ничего. Их уводили строем по коридорам. Обратно к поезду, который увезет их на северо-восток, навстречу их скромному будущему.
– Следующий!
Я спрятала руки в карманах юбки и за секунду сковырнула воск с пробки.
– Следующий!
Я шагнула вперед.
За блестящей дубовой столешницей сидел мужчина, на вид не старше двадцати, и изучал длинный свиток. Он даже не поднял головы, когда я подошла.
– Имя?
– Хэрроу. Нина.
Он отметил что-то в списке пером. У меня мелькнула мысль: интересно, как он узнает, какие имена для искусников, а какие – для ремесленников?
– Это мой? – спросила я, протягивая ему флакон.
Мужчина на секунду прищурился.
– А… – протянул он. – Откуда он у тебя?
– На полу валялся, – безразлично ответила я. – Должно быть, из ящика выпал.
Он бросил взгляд на шаткую стопку пустых коробок в стороне.
– Идиум – вещь ценная. Слава Богу, не разбился, – добавила я, многозначительно посмотрев на женщину в туфлях на высоких каблуках. Она, словно ястреб, наблюдала за чиновниками.
– Я… мне нужно убедиться, что дозировка верна. – На лбу у мужчины выступили капельки пота.
– Они ведь все одинаковые, – сказала я. – Правда?
Во мне проснулось внезапное злое желание заставить его признаться. Услышать, как он опровергнет мои слова. Тогда бы я могла указать на него пальцем и закричать на весь зал, что все они лжецы. А потом я бы вернулась в Скарри, и ничего бы не изменилось.
Распорядитель кашлянул, украдкой покосившись на женщину.
– Да… Что ж… пейте, – с ноткой сожаления в голосе произнес он.
Я сглотнула желчь, подступившую к горлу. Было чувство, что я совершаю что-то ужасное, непоправимое. Но в моей душе бушевал шторм, вздымались волны цвета и звука, и я знала, что не остановлюсь. Я вытащила пробку.
Я не собиралась домой.
Я поднесла флакон к губам и выпила все до дна. И стала ждать.
Настойка была маслянистой, холодной, с металлическим привкусом. Она неохотно скользнула вниз по горлу.
Сначала – ничего. Легкое покалывание в груди, может быть. Спазм в желудке.
А потом все изменилось.
Я ощутила, как оседающие пылинки касаются моих щек. Лучи света распались на миллионы нитей, пронзая воздух, пронзая мою кожу. Я чувствовала каждый удар сердца, каждый вздох, каждую мышцу своего тела одновременно, в совершенной гармонии. И цвет. Мир взорвался цветом. Оттенки стали глубже, ярче, они засияли изнутри. Я могла различить каждую каплю синевы на холсте с изображением океана на дальней стене. Я слышала музыку в шуме города за окнами. Я чувствовала, как легко моим рукам будет творить – на пергаменте, на стенах, в камне, дереве и земле.
На одно мимолетное мгновение я ощутила себя всезнающей.
А потом это чувство исчезло.
Я вздрогнула. Моргнула.
– Возьмите каждый предмет в руку, – сказал распорядитель, подталкивая ко мне небольшую деревянную шкатулку. Он снова уткнулся в свой список, не обращая на меня внимания, не подозревая, что человек перед ним только что был необратимо изменен чем-то священным.
Дыхание сперло. Я больше ничего не слышала. Я протянула руку. Кожа горела в предвкушении.
Чиновник нетерпеливо вздохнул:
– Ну же.
Я сглотнула. Мои пальцы замерли над шкатулкой. Ничего не произошло. Дерево не затряслось. Предметы внутри не покатились ко мне, словно планеты, притягиваемые солнцем. Стакан с водой рядом не дрогнул.
Но внутри меня все дрожало. В кончиках пальцев ощущалась пульсация. Мой разум расширялся, цеплялся за все вокруг, искал.
– Поднимите их, мисс, – сказал чиновник, подталкивая шкатулку еще ближе. Она проскрипела по столу.
От этого движения в воздух поднялось облачко пыли – мельчайшие частицы камней и самоцветов. Я видела каждую крупинку, кружащуюся в неподвижном воздухе, и распорядитель тоже это видел. Он замер, и капля чернил сорвалась с его пера на пергамент.
Пыли становилось все больше. Она поднималась из щелей в плитке, с подошв обуви, из складок одежды. Она врывалась в двери, закручиваясь вихрем. Поднялся шквал, пыль закружилась со всех сторон. Дети закричали, зажмурившись. Чиновники повскакивали с мест, опрокидывая стулья. Голоса утонули в реве бури.
И я чувствовала себя великаном. Богиней. Вселенная пульсировала вокруг меня.
Что-то в груди лопнуло, как туго натянутая струна, и порыв внезапно утих.
Пыль осыпалась на пол. Нас окутала тишина.
На моей ладони, словно маленький муравейник, лежала небольшая горка пыли. Я улыбнулась ей, на мгновение забыв, где я и кто я. Я ощущала лишь ее невесомость и текстуру. Сколько раз я чувствовала пыль на кончиках пальцев, но никогда прежде это ощущение не взрывало мой разум калейдоскопом образов.
Вдруг послышались торопливые шаги. Стук каблуков – сначала далеко, а потом совсем близко.
Лишь через несколько мгновений я заметила взгляды, устремленные на меня со всех сторон.
И еще больше времени потребовалось, чтобы понять слова, которые они произносили.
Слова, которые я никогда, даже в самых смелых мечтах, не смела отнести к себе.
Чародейка земли.
Чародейка земли.
– Чародейка земли!
Глава 8
Нина
– Чародейка земли, – пробормотал мужчина за столом. Он уставился на флакон в моей руке, словно это была граната с выдернутой чекой. – Искусница, – неуверенно произнес он.
Слово разнеслось по комнате. Оно забилось внутри меня.
И я улыбнулась.
Мне было всего двенадцать.
Позже эти слова станут моим заклинанием. Колыбельной.
«Тебе было всего двенадцать. Ты не могла знать».