Королева Камелота

Их осмотр прервал нарастающий гул голосов и топот многих ног. С полей, пыльные и потные, вернулись оруженосцы постарше – юноши пятнадцати—семнадцати лет. Их лица, загорелые и уже с первыми загрубевшими чертами, были румяны от бега, тела дымились на прохладном воздухе, но в глазах горела не усталость, а какая—то дикая, животная энергия выполненного долга. Увидев на плацу королеву, они мгновенно смолкли и, без всякой команды, выстроились в безупрежно ровные, дышащие силой шеренги. Их поклон был не таким робким, как у младших, но более весомым, почти рыцарским. Гвиневра ответила кивком, и ей вновь подумалось, как тонка грань между этим юношеским пылом и той суровой силой, что будет нужна ей для защиты трона.

– На обед! – рявкнул Бедивер, и вся эта масса в сотню с лишним человек организованным потоком хлынула к следующему зданию.

Столовая оказалась огромным помещением с тяжелыми дубовыми столами и скамьями. Воздух гудел от голосов и был густо пропитан запахом горячей похлебки, ржаного хлеба и чего—то тушеного. Гвиневру провели к главному столу на небольшом возвышении. Рядом сел Бедивер, пригласительным жестом указав место слева от себя леди Элейне. Та, слегка покраснев, заняла его.

Когда все расселись, гул стих в ожидании. Гвиневра поднялась.

– Приятного аппетита вам, будущие защитники Логрии. Пусть эта пища даст вам сил для доблестных свершений, – сказала она просто и ясно.

– Благодарим, ваше величество! – грянуло в ответ, и зал наполнился звуками ложек о миски.

Перед королевой поставили такую же грубую глиняную миску, как и у всех. Внутри дымилась густая похлебка с ячменем, кореньями и кусками баранины, лежал ломоть темного, душистого хлеба и кусок сыра. Еда была простой, сытной, без изысков. Гвиневра, подавив привычную брезгливость, взяла ложку и осторожно попробовала. Это было… честно. Землисто, солено, по-крестьянски сильно. Она ела медленно, глядя, как юные воины уплетают свою порцию с одинаковой жадностью и мальчишки, и почти взрослые юноши. Это был хороший знак – значит, кормят их досыта.

Её взгляд невольно скользнул в сторону. Бедивер, разговаривая с одним из своих рыцарей, отломил кусок хлеба и, почти не глядя, протянул его Элейне – ту, что лежал ближе к её краю стола. Та, слушая что—то, автоматически приняла хлеб и откусила. И в этот миг их взгляды встретились. Не долго – всего на мгновение. Но Гвиневра увидела то, чего раньше не замечала: привычная суровая складка у рта Бедивера сгладилась, а в его стальных глазах, обычно видевших только дислокацию войск и слабости противника, мелькнул тёплый, живой блеск. Элейна же, поймав этот взгляд, опустила глаза, но на её щеках вспыхнул нежный, не от жара зала, румянец.

Они тут же вернулись к прерванному разговору с рыцарем, но между ними уже висело это молчаливое, крошечное понимание. Гвиневра отвела взгляд, к сердцу её подступила странная смесь – легкой удивленной радости за свою верную наперсницу и острого, щемящего укола одиночества. «Так вот что за странный блеск был у неё с утра», – догадалась она.

Но она не подала виду. Не улыбнулась, не подняла бровь. Она просто продолжила есть свою похлебку, давая им эту крупицу приватности в окружении сотни глаз. Пусть у них будет этот тихий, никому не заметный союз. В мире, где каждый её шаг – расчет, а каждое чувство – слабость или грех, такая простая, человеческая связь казалась редким и хрупким даром. Смущать их вниманием было бы жестоко. Пусть растет тихо, как полевой цветок меж камней.

Закончив обед, она отставила миску, поймав на себе полный надежды взгляд рыжего оруженосца. Она кивнула ему, и его лицо озарилось такой безудержной радостью, что Гвиневре на миг стало теплее. Возможно, не все в этом королевстве строилось на долге и страхе.

Обед прошел спокойно, и вскоре зал опустел – оруженосцы разошлись на положенный часовой отдых. Бедивер вывел Гвиневру и Элейну во внутренний двор, где обычно тренировали стрельбу из луков и арбалетов. Запах скошенной травы смешивался здесь с ароматом дерева и смолы от мишеней.

Двор был пуст, если не считать одну одинокую фигурку. Невысокий, тщедушный мальчишка лет одиннадцати, с веснушчатым лицом и светлыми вихрами, выбивавшимися из-под простого холщового капюшона, отчаянно пытался справиться с луком, который казался ему явно великоват. Он натягивал тетиву, щурясь на мишень в двадцати шагах, но стрела, летя криво и слабо, раз за разом втыкалась в землю или пролетала мимо щита.

– Джон, – раздался спокойный, но несущийся через весь двор голос Бедивера. – Ты снова пренебрегаешь отдыхом?

Мальчик вздрогнул, обернулся и, увидев рыцаря и королеву, мгновенно вытянулся в струнку, лицо его покрылось краской смущения.

– С-сэр Бедивер… я… я просто…

Бедивер подошел ближе, и его суровое лицо смягчилось. Он посмотрел на мальчика не с гневом, а с той отцовской, требовательной заботой, которую видели лишь немногие.

– Лук – не дубина, Джон. Им не машут, а управляют, – сказал он, и в углу его глаза дрогнула едва заметная усмешка. – Плечи не задирай. Левая рука должна быть прямая, как копье, а не согнутая, как крюк. И дыши ровно перед выстрелом. Не задерживай воздух, а то весь содрогнешься.

Мальчик кивнул, стараясь впитать каждое слово. Он снова принял стойку, стараясь скопировать указания. Натянул тетиву, замер… и выстрелил. Стрела с жалобным свистом просвистела в сантиметре от края мишени и воткнулась в забор.

Плечи Джона безнадежно опустились.

Тут к нему подошла Гвиневра. Её тёмное платье мягко шуршало по траве.

– Позволь мне, – тихо сказала она, и её голос прозвучал не как приказ, а как просьба.

Мальчик, завороженный, молча протянул ей лук, но она мягко отстранила его руку.

– Нет, ты будешь стрелять. Я помогу.

Она встала сбоку от него, её движения были неторопливыми и уверенными. Она легонько поправила его хват на рукояти тёплой ладонью.

– Вот так. Пальцы не сжимай, будто хочешь задушить. Обними лук, он – часть тебя.

Затем она коснулась его локтя, выправляя линию.

– И не торопись. Видишь мишень? Не глазами, а… здесь, – она легонько ткнула пальцем ему в солнечное сплетение. – Чувствуй её. А теперь дыхание. Вдох… и на выдохе отпускай. Плавно, как будто выпускаешь птицу.

Её слова лились тихо, почти шёпотом, полные спокойной силы. Джон, слушая её, словно обретал опору. Он вдохнул, выровнял лук по новой линии, которую ему задали её руки, и на медленном, ровном выдохе разжал пальцы.

Стрела взвилась и с глухим стуком вонзилась в мишень! Не в яблочко, но в самую гущу чёрного круга. Это была первая за сегодня попаданная цель.

Мальчик ахнул, и его лицо озарилось восторгом, смешанным с недоверием. Он обернулся на Гвиневру, и в его глазах читался немой вопрос.

– Ваше в—величество… а вы… вы умеете стрелять?

Гвиневра улыбнулась. Она взяла у него лук и одну из его стрел с оперением, уже немного помятым.

– Давай посмотрим, – сказала она просто.

Она встала в стойку, движения её были отточенными и грациозными, выдавшими годы тренировок в Камелиарде. Она прицелилась, держа лук с той же уверенностью, с какой держала скипетр. Тетива натянулась… и стрела полетела. Она вонзилась в мишень, в паре дюймов от яблочка – отличный выстрел для большинства, но не идеальный.

Гвиневра опустила лук и повернулась к мальчику, который смотрел на неё с обожанием.

– Вот видишь, – сказала она, и в её голосе зазвучала тёплая, участливая нота, – я не так уж и хороша. Я могу попасть рядом, но в самое сердце цели – не всегда. Поэтому мне и нужны такие стрелки, как ты, Джон. Ты будешь расти, тренироваться, и однажды твоя стрела будет попадать точно в яблочко. И тогда ты будешь защищать Камелот. Меня. И всех, кого любишь.

Мальчик смотрел на неё, затаив дыхание. Его смущение растворилось в волне безмерного восторга и внезапно обретённого смысла. Он кивнул, не в силах вымолвить слова.

И только тогда Гвиневра заметила, что они не одни. Из-за угла казармы, из дверей столовой, тихо столпившись, наблюдала кучка оруженосцев – и младших, и тех, что постарше. Они стояли в почтительном, но живом молчании, наблюдая за сценой. В их глазах не было и тени насмешки над неудачником Джоном – только любопытство, уважение к королеве, а у некоторых и та самая, только что зажжённая в мальчике, искра надежды. В этом простом дворе, пахнущем деревом и травой, она только что завоевала нечто большее, чем формальную верность. Она затронула самое сердце этой будущей армии.

После двора лучников Бедивер повёл их дальше, к крытому манежу, где даже в самый зной или дождь шли тренировки. Звуки ударов дерева о дерево, сдавленных выкриков и тяжёлого дыхания встретили их ещё на подходе. Внутри царила атмосфера сосредоточенной ярости. Здесь дрались старшие оруженосцы – юноши, чьи плечи уже начали наливаться силой, а движения обрели опасную резкость будущих воинов.

В центре, на отгороженном помосте, шли учебные поединки. Деревянные мечи—болты со стуком и скрежетом встречались в атаке и парировании, тела, облитые потом, двигались в сложном, смертельном танце. Гвиневра остановилась у края, наблюдая. Её взгляд, привыкший оценивать не только красоту, но и суть, скользил от одной пары к другой, отмечая грубую силу одного, неуклюжую выносливость другого.

И тогда она увидела его.

На дальнем конце помоста, в паре с коренастым черноволосым юношей, дрался светловолосый оруженосец. Он не был самым высоким или мускулистым, но в его движениях была та самая змеиная грация, что отличает мастера от ремесленника. Он не рубил – он фехтовал. Его деревянный клинок казался продолжением руки, живым и послушным. Он парировал яростные атаки противника не силой, а точным, почти небрежным отклонением, заставляя того спотыкаться о собственную инерцию. А затем следовал контратака – стремительная, неожиданная, как удар молнии. Удар пришелся точно по ребру, и коренастый юноша с стоном выронил меч, потирая бок.

Светловолосый отступил на шаг, сделал короткий, учтивый поклон противнику, и в этом жесте, в плавном наклоне головы, в том, как прядь влажных волос упала ему на лоб… что-токольнуло Гвиневру в самое сердце.

Ланселот.

Это было словно призрак, явившийся из её памяти и воплотившийся в этом незнакомом юноше. Та же естественная, врождённая элегантность в бою. Тот же ясный, сосредоточенный взгляд, видящий не просто врага, а всю шахматную доску поединка. Та же тихая, невысказанная уверенность, не нуждающаяся в криках.

Сердце её сделало болезненный, тяжёлый переворот. Она внезапно ощутила не привкус пыли и пота в воздухе, а запах ночного сада, смешанный с ароматом вина и её собственного страха… и желания. Она услышала не скрежет дерева, а тихий, мелодичный голос, говорящий слова, которые не должны были быть сказаны никогда.

«Остановись», – приказала она себе мысленно, сжимая пальцы в складках платья. Это не он. Это всего лишь мальчик. Думай о деле. Думай о королевстве.

Но сердце, глупое, непокорное сердце, уже сорвалось с цепи. Оно не хотело слушать разум. Оно активно противилось, накатывая волной щемящей, запретной тоски. Она переживала не просто за рыцаря, пропавшего без вести на поле брани. Она переживала за него. За того, чьи руки помнили тепло её кожи, чьё дыхание смешивалось с её дыханием в ту единственную, роковую ночь. Она боялась не просто за потерю опытного воина – она боялась, что его тело лежит где-то в холодной грязи, что его светлые глаза навсегда закрыты, что он никогда больше не посмотрит на неё тем взглядом, полным поэзии и обречённой страсти.

Это была не забота королевы. Это была мука женщины.

– Кажется, у нас растёт достойная смена, – голос Бедивера, грубый и реальный, словно верёвкой, вытащил её из пучины воспоминаний.

Гвиневра вздрогнула, силой воли заставив дыхание выровняться. Она кивнула, не доверяя своему голосу. Когда она снова посмотрела на светловолосого юнца, то уже видела не призрак Ланселота, а просто талантливого оруженосца. Но глубоко внутри, в той части души, что принадлежала не короне, а ей самой, тревога продолжала тлеть, тихим, настойчивым огнём. Она пыталась заглушить его долгом, засыпать пеплом расчёта, но он не гас. Он просто ждал.

Гвиневра вернулась в Камелот уже к закату. Она чувствовала усталость, но была довольна прошедшим днём. Смена обстановки всегда шла ей на пользу.

У самых дверей в замок её перехватил сэр Ронан.

– Ваше величество, герцог Меллигенс ожидает вас, – оповестил он с поклоном, – В кабинете. С ним его сын.

– Сын? Который из них? – с усмешкой спросила Гвиневра.

– Не могу знать, – коротко ответил рыцарь. Гвиневра уловила его осторожный взгляд. Судя по всему, Ронан уже имел честь познакомиться с гостем. И, судя по взгляду, Гвиневре на голову свалилась ещё одна проблема.

– Благодарю, сэр Ронан, – она поглядела на Элейну и Бедивера, которые после вести о сыне Меллигенса молча переглядывались с очень настороженным видом, – Сэр Бедивер, можете проводить леди Элейну до её покоев и идти отдыхать, – королева постаралась скрыть свою улыбку, когда заметила, как блеснули их глаза, – Сэр Ронан, проводите меня к лорду Меллигенсу. Он, должно быть, уже заждался.

Зайдя в замок, они разошлись в разные стороны – сэр Ронан шёл позади Гвиневры в кабинет, сэр Бедивер шёл с леди Элейной почти наравне в сторону восточного крыла.

До кабинета в спокойствии добраться Гвиневра не смогла. На полпути ей встретился лорд Кадваллон. Вынырнул из тени коридора, будто уже давно ждал там королеву.

– Добрый вечер, ваше величество, – поприветствовал он с поклоном.

– Приветствую вас, милорд, – она старалась сохранить непроницаемую маску на своём лице. Кадваллон же улыбался своей доброжелательной улыбкой.

– Наш многоуважаемый герцог вызвал из своих земель одного из своих сыновей, – граф не стал тратить время на пустые разговоры, – Как я уже успел убедиться – умнейшего из своих отпрысков. Очаровательный молодой человек, – он усмехнулся, а в глазах его застыл лёд.

– Приехал он сюда не просто так, – сказала Гвиневра.

– Верно. Есть две причины его прибытия сюда. Официальная – навестить отца и выразить своё почтение королеве. Реальная – помочь отцу в нашей тихой невидимой борьбе, – теперь Кадваллон стал серьёзным. Черты его лица стали жёсткими, как сталь, – С этим парнем нужно быть осторожнее. Через своего отца он имеет влияние на основную армию Логрии. Герцог старый воин и смекалки в борьбе против вас ему не хватает. Мальчишка – совсем другое дело. Вы вскоре сами это поймёте, ваше величество.

– Чем дальше в лес… – пробормотала Гвиневра, усмехнувшись, – Благодарю, милорд, за столь оперативное информирование.

– Всё, согласно нашего уговора, – он откланялся, напоследок окинув королеву неоднозначным взглядом, и ушёл.

Гвиневра задумалась на мгновение. Граф Гвинедский будто всегда был на шаг впереди всех. Его умение узнавать всё и обо всём впечатляло и пугало одновременно. Если однажды он обернётся против королевы, то она обречена.

«Он – лишь одна из фигур на моей доске. Мне решать, доживёт он до конца партии или станет жертвой во имя моей победы», – твёрдо сказала себе женщина.

Она вошла в свой кабинет полная решительности показать лорду Олдреду и его сыну своё превосходство.

– Ваше величество, – поприветствовал молодой мужчина и поклонился. Меллигенс-старший сделал тот же жест, но более небрежно.

– Добрый вечер, господа, – Гвиневра по-деловому прошла к столу и грациозно присела в кресло. Она сразу принялась изучать документы и отчёты, лежавшие на её столе. Она не читала содержимого, но разглядывала буквы и цифры с таким видом, будто в данный момент нет ничего важнее в целом мире.

– Позвольте представить вам своего среднего сына, – сухим голосом проговорил герцог и продолжил лишь, когда Гвиневра подняла на них глаза, – Ваймунд из герцогства Меллигенского.

Его сын ещё раз поклонился, и Гвиневра теперь уже рассмотрела его. Такой же высокий, как отец, но худощав. Он носил длинные волосы ниже плеч, в отличии от отца, который с незапамятных времён брил голову налысо. В его серых глазах не было той же стали, что у отца. На гладковыбритом лице не было ни единого шрама. Тёмная одежда идеально сидела на худощавой фигуре. Он был серьёзен, но в глазах сверкал честолюбивый огонёк.

– Чем обязана вашему неожиданному визиту? – спросила королева. Она не указала гостям на места, приглашая присесть, и они остались стоять перед её письменным столом.

– Ваше величество, мой визит в Камелот обусловлен неотложными делами нашего герцогства, – учтиво ответил Ваймунд, подарив Гвиневре обворожительную улыбку, – И я не мог не выразить вам лично свои соболезнования. Знайте, что всё герцогство Меллигенское скорбит о гибели своего сюзерена.

– Ваша преданность памяти короля Артура трогательна. Теперь по последней его воле ваш сюзерен – я, – напомнила она.

– Несомненно, пока длится регентство, – уголки его губ дрогнули, взгляд опустился на бумаги на письменном столе. Кровь в жилах Гвиневры начала вскипать, но она не выразила своих эмоций.

«Будь стойкой. Пусть обломают свои зубы о сталь твоей маски», – прозвучали в голове слова её отца.

– А какие дела вашего герцогства требуют моего внимания? – задала королева вопрос, чуть склонив голову и, не моргая, уставилась на Ваймунда.

– Я прибыл по поручению моего старшего брата, который держит в порядке земли в отсутствие нашего отца. Дело в том, что нам внезапно пришло уведомление о требовании выплатить долг в казну короны, – он сделал шаг в сторону Гвиневры, и положил на стол письмо со сломанной печатью Пендрагонов. Королева продолжала держать в руке один из отчётов. На положенное перед ней письмо она даже не взглянула. Она глядела на сына герцога, пыталась считать его эмоции.

– Как досадно, когда финансовые обязательства напоминают о себе в самое неподходящее время. Уверена, что у столь упорядоченного дома, каким вы являетесь в глазах многих, архивы велись безупречно. Внезапность – лишь для нерадивых. И всё же по этому вопросу вам лучше пообщаться с графом Кадваллоном и бароном Годвином. Сейчас они отвечают за финансовые вопросы королевства, – сказала Гвиневра и снова вгляделась в документ в руках. Ей хотелось показать, сколь незначительными для неё являются эти двое по сравнению с другими делами королевства.

– И всё же, милость и рассудительность – добродетели истинного правителя. У кого, как не у вас следует просить отсрочки? – Ваймунд продолжал гнуть свою линию. Королева снова отвлеклась от отчёта и встретилась взглядом с собеседником. Он глядел на неё прямо, не выражая эмоций. В серых глазах не было надежды или мольбы. Он не просил – требовал, пытаясь надавить на те точки Гвиневры, в которых она могла быть наиболее уязвимой. Тогда она решила прекратить весь этот фарс. Ваймунд , скорее всего, даже не подозревал, на какой тонкий лёд он ступил, приехав в Камелот. Королева впервые за весь разговор позволила себе лёгкую, ледяную улыбку.

– Вы тонко льстите мне, юной сын лорда. Милость проявляется к тем, кто признаёт свою вину. Рассудительность – к тем, кто не пытается торговаться с короной, прикрываясь её же добродетелями. Моя рассудительность велит мне прекратить нашу беседу с вами, ибо вы не являетесь главой своего дома. Всё-таки герцогом является ваш отец, – она перевела взгляд на лорда Олдреда. Он оставался скалой. Её слова и замечания не задевали его. Либо он был слишком туп, чтобы понять их, – А моя милость… Она закончится вместе с моим терпением слушать посредников.

– Государыня, времена тяжёлые…

– Они тяжёлые для всего королевства. И тем не менее, есть лорды, которые свои долги выплачивают или не берут в долг вовсе, – теперь Гвиневра не глядела на Ваймунда. Она смотрела в лицо его отца, показывая тем самым, что сын герцога более не заслуживает её внимания к своей персоне.

– Извините, – снова подал голос Ваймунд. Теперь он звучал громче и требовательнее, – но из всех знаменосцев именно наш герцог отдаёт в армию Логрии большее количество человек. Именно наше герцогство кормит большую часть войск, которые гарантируют королевству спокойствие и защиту. Я считаю, что наш денежный долг короне можно справедливо пересчитать с учетом этих фактов.

Королева не потеряла самообладания в этот момент только благодаря железной силе воли. Она, хоть и ожидала подобного разговора, всё же надеялась его избежать. Меллигенс прекрасно понимал, что его влияние на армию неоспоримо. Ведь большая часть солдат в Камелоте – уроженцы его герцогства.

Лицо Гвиневры потеряло все оттенки вежливости. Она смерила Ваймунда ледяным взглядом.

– Вы заботитесь о спокойствии? Как трогательно. Знайте же: истинное спокойствие королевства зиждется не на сомнительной бухгалтерии одного герцогства, а на нерушимом принципе – долг должен быть выплачен. Армия служит Логрии, а не герцогство содержит армию из милости. Не смешивайте эти понятия. А что до справедливости, – Гвиневра замолчала, наблюдая за лицами своих гостей. Лорд Олдред по-прежнему стоял перед ней – точно статуя. Его сын глядел на неё с некоторой растерянностью, но старался держать лицо. Глаза его выдавали. Он не мог выдержать долгого зрительного контакта, – Справедливость вершит корона. И мой вердикт таков: вы говорите не по делу, юный сын лорда. Ваш отец утомлён ожиданием. Не заставляйте его ждать дольше.

– Ваше величество, мой сын говорит то, что велю сказать ему я, – вдруг подал голос герцог, – Это позволяет сгладить некоторые углы, ибо в данном споре я сам могу быть слишком резок в своих высказываниях.

– Милорд, в нашем споре я считаю вашего сына лишним. Посредники в таких деликатных делах ни к чему, – она красноречиво поглядело на Ваймунда и он, нехотя, откланялся и покинул кабинет, – Теперь поговорим с глазу на глаз. Быть может, у нас получится найти компромисс? – теперь она указала рукой на кресло напротив себя, пригласив герцога присесть.

– Компромисс – это когда сходятся две воли. Моя воля связана клятвой. Ваша воля… пока неясна. О чём нам договариваться? – он опустился в кресло и откинулся на спинку кресло, выглядя при этом так, будто очень сильно устал. И это наверняка так и было. Герцог Меллигенский был уже почтенного возраста. Воины редко доживали до таких лет. Он был ветераном множества битв и повидал многое, пережил двух королей и ни разу не восставал против Логрии. Это заслуживало, если не восхищения, то уважения и признания со стороны Гвиневры. И она была признательна. Но даже её глубокое уважение к этому человеку не могло перечеркнуть её сомнения в том, что герцог продолжит хранить свою верность клятве в дальнейшем.

Гвиневра ещё раз окинула взглядом лорда. Он глядел не на неё, а куда-то в сторону. Морщины изрезали его суровое лицо не хуже шрамов.

– О благополучии Логрии, лорд Олдред. Способны мы прийти к соглашению, как вы считаете?

– Я уверен, что соглашения между нами не будет никогда, – он говорил спокойно, лишь констатируя факт. Эти слова Гвиневру не задели. Она и сама это понимала.

– Каковы на то причины, лорд Олдред? – она чуть усмехнулась.

– Мы с вами никогда не были соратниками. Не бились на одном поле против одного врага. Вы не Пендрагон по крови. Я до сих пор служу в Камелоте лишь потому, что надеюсь на рождение наследника Артура. Спорить с вами о долгах, которые я давно выплатил Пендрагонам собственной кровью – это последнее, чем мне хотелось бы заниматься.

– Моргана – Пендрагон по крови. Почему вы не перешли на её сторону? Разве это сложно? Избавиться от меня, сдать Камелот Моргане? – Гвиневра говорила, и чувствовала, как душа её замирает. Вдруг сейчас он осознает, что это действительно не худший вариант? Но Меллигенс молчал, всё так же глядя на неё устало и немного надменно, – Кажется я поняла. Моргана ведь тоже женщина. Видимо, сама мысль о том, что вам нужно преклонять колено перед слабой женщиной тяготит вас, как человека привыкшего к тому, что миром правят сильные мужчины. Скажите, милорд, что будет, если я рожу девочку? Закончится ли ваша верность дому Пендрагонов на дочери Артура?

– Я никогда не стану клятвопреступником. Я дал клятву Утеру Пендрагону служить ему и его потомкам, Пендрагонам по крови, – он ответил несколько резко. Сомнения в его верности династии Пендрагонов задевали его за живое. Возможно, что у этой реакции была своя история, уходившая корнями в далёкое прошлое.

– Почему Моргану ваша клятва обошла стороной? – Гвиневре действительно было интересно. Ни Артур, ни кто-либо другой, никогда не раскрывали ей этой непостижимой тайны. Почему Моргана ополчилась против Артура? Как вышло, что она осталась обездоленной после смерти Утера Пендрагона?

– Морганы эта клятва никогда не касалась. Утер не признавал в ней свою наследницу. Считал, что её способность к колдовству погубит всю династию. И оказался прав в какой-то мере. Ублюдок Морганы погубил моего короля. Я никогда не склонюсь перед ней. Но и вам я не могу быть предан. Я повторю свою клятву ребёнку, которого вы родите. Если вы родите. И если этот ребёнок – действительно дитя Артура, – он теперь поглядел на Гвиневру. В его глазах не было насмешки или желания увидеть её уязвлённой. Он сказал то, что думает, не боясь последствий своих слов. Прямолинейный и честный воин. Не политик. Гвиневра подавила подступившую к горлу панику. Её понадобилось неимоверное усилие, чтобы не проявить свою дрожь от нахлынувшей липкой эмоции страха.