Королева Камелота

«Если этот ребёнок не Пендрагон по крови, то мне придётся лгать всю свою жизнь. А если правда вскроется, то меня нарекут королевой-грешницей. Мой ребёнок и я… Нас разорвёт разъярённая толпа».

Её внутренний диалог прервал очередной тихи стук в дверь, после которого в покои вошла леди Элейна, держа в руках небольшую корзину, прикрытую чистой салфеткой.

– Ваше величество! Почему не в постели? – тут же воскликнула она и поставила корзину на столик рядом с подносом, – Сестра Агнесс наказала вам отдыхать, – уже спокойнее, но с ноткой строгости, сказала фрейлина и подошла к Гвиневре почти вплотную.

– Не волнуйся так, Элейна, – попыталась королева успокоить наперсницу, – Голова у меня не кружится. Я не упаду.

– Любая нагрузка может обернуться… – она замолчала, страшась озвучивать свои опасения, – Вам всё же лучше прилечь, государыня, – тихо произнесла Элейна и положила ладонь на спину своей королевы, намереваясь проводить ту к кровати.

– Если я так и буду лежать в постели, то обязательно обессилю. Моё недомогание прошло. Я выспалась, хорошо поела. Может уже прекратим всё это? – запротестовала Гвиневра.

– Нет, госпожа. Сестра Агнесс ясно сказала, что вам требуется несколько дней отдохнуть. Только так мы можем быть уверены, что малышу ничего не грозит, – настойчиво продолжила наперсница, и королева сдалась. Тратить силы на споры было неохота. Она присела на край кровати и взглянула на принесённую Элейной корзинку.

– Что там? – спросила Гвиневра. Элейна убрала салфетку.

– Свежий хлеб, яблоки, тёплое молоко и сыр. Я знаю, что от вяленного мяса вам нехорошо, поэтому не стала его класть. Вечером принесу вам кое-что особенное, – она улыбнулась королеве.

– Что ж, буду ждать это кое-что, – королева улыбнулась в ответ, и взяла из корзины тёплую булочку, – Расскажи, как обстановка в замке?

– Пока всё тихо, государыня. Признаться, я боялась, что авантюра лорда Кадваллона слишком… смелая. Но, лорды и придворные дамы сохраняют спокойствие. Правда, леди Мот поинтересовалась, почему сегодня только мне позволено прислуживать вам. Мне пришлось сказать, что вы сегодня не в духе, – она скрыла рукой улыбку.

– Замечательно, – кивнула королева и внутренняя тревога снова стихла.

– Что ж, госпожа, мне нужно идти. Если у вас есть пожелания, касательно вечерней трапезы, то я сделаю всё, что в моих силах.

– Всё, кроме вяленного мяса, – Гвиневра улыбнулась.

– Поняла вас, – наперсница кивнула, поклонилась и покинула королевские покои. Королева же приступила к своей скромной трапезе.

Около часа спустя она вновь погрузилась в дрёму. Сама не заметила, как в хороводе размышлений её тело стало невесомым, а мысли становились более хаотичными. Ей снился странный сон, где она уже родила ребёнка, но никак не могла его найти. Детский плач доносился отовсюду и сводил с ума. Гвиневра пыталась найти колыбель глазами, но в её покоях не было ничего. Голые каменные стены окружали её. Тогда королева выбежала в коридор и бежала по нему, пытаясь обнаружить своё дитя. Так она дошла до тронного зала и увидела странную картину. На троне восседал граф Кадваллон. Он держал на руках младенца, но тот не плакал. Он глядел на Гвиневру с улыбкой. А детский плач по-прежнему звучал отовсюду. Королева стала оглядываться, но не видела ничего, кроме Кадваллона с младенцем на руках. Вдруг Гвиневра услышала тихую игру на лютне. Странную мелодию, которая звучала всё громче и громче. Тогда плач невидимого ребёнка утих.

Гвиневра раскрыла глаза, обуреваемая странным предчувствием. Это первый сон за несколько месяцев, который она запомнила. Он вселил в неё страх. И вселил надежду. Призрачную и хрупкую. Но вселил.

Королева перевернулась на другой бок и обняла вторую подушку, на которой когда-то спал Артур. Её тоска не стала слабее, но её заглушали другие чувства и мысли. Она с самого известия о гибели мужа была погружена в дела и заботы. А сейчас, когда эти дела и заботы решает кто-то вместо неё, она могла погрузиться в своё горе. И всё же, чувство, будто она не имеет морального права страдать по умершему мужу, не отпускало её. Строить из себя скорбящую вдову притом, что совершила измену незадолго до гибели Артура, казалось ей неправильным и чем-то неестественным.

«И всё же, я любила своего мужа. И буду любить всегда», – сказала она себе.

Перед глазами встал образ Артура в их последнюю ночь, проведённую вместе. Он был погружен в заботы о последних приготовлениях к походу. С раннего утра и до заката Гвиневра с ним не встречалась, и ей оставалось лишь лелеять мысль о том, что ночью он будет принадлежать только ей.

Разделить ложе перед его уходом было не просто прихотью. Это была их обязанность. Но к этой обязанности король и королева всегда подходили с особым рвением. Каждая ночь, проведённая вместе, была особенной. Каждая ночь была наполнена теплом, любовью и тихими разговорами.

Когда солнце уже скрылось за горизонтом, и Камелот окутала тёплая майская ночь, Артур пришёл в покои. Гвиневра услышала его шаги ещё до того, как дверь отворилась – тяжёлую, усталую поступь человека, который нёс на плечах больше, чем кто-то мог себе вообразить. Она не встала. Только повернула голову к двери и ждала.

Он вошёл – и на мгновение остановился на пороге, будто собираясь с духом перед тем, как переступить невидимую черту. В свете огня из камина его лицо казалось высеченным из камня: резкие тени под глазами, глубокая складка между бровями. Уставший. Но едва его взгляд нашёл её, лежащую в постели, что-то в нём дрогнуло, смягчилось. Решимость воина уступила место чему-то гораздо более хрупкому.

Он не сказал ни слова. Просто подошёл к кровати и опустился на край, лицом к ней. С минуту они смотрели друг на друга – и в этой минуте поместилось всё: страх разлуки, горечь неизвестности, благодарность за каждое прожитое вместе мгновение и любовь, такая огромная, что слова для неё казались слишком тесными.

Гвиневра первая протянула руку. Кончиками пальцев коснулась его щеки – колючей от отросшей за несколько дней щетины, тёплой, живой. Такой бесконечно родной. Он прикрыл глаза, будто это прикосновение было единственным, что удерживало его в этом мире, не давая раствориться в тревогах грядущего похода.

Потом он взял её ладонь в свои руки – большие, шершавые, пропахшие кожей сбруи и металлом. Поднёс к губам и поцеловал каждый палец. Медленно, бережно, словно прощаясь с каждым в отдельности. Когда он прижал её ладонь обратно к своей щеке, она почувствовала, как под кожей бьётся жилка – неровно, взволнованно.

«Ты боишься», – поняла она. Он, король, первый рыцарь Логрии, боялся. Не смерти – разлуки.

Гвиневра высвободила руку и положила обе ладони ему на грудь. Под тканью дублета размеренно и сильно стучало его сердце – тот самый ритм, который стал для неё музыкой всех этих лет. Она чувствовала тепло, исходящее от него, и ей казалось, что если она сможет вобрать в себя достаточно этого тепла, то его хватит на все холодные ночи ожидания.

Артур чуть приподнялся на локте, нависая над ней, но не тяжестью, а защитой. Его дыхание коснулось её лица – тёплое, чуть сбивчивое. Она видела каждую морщинку в уголках его глаз, каждую прядь тёмных волос, упавшую на лоб. Он смотрел на неё так, будто видел впервые – и в то же время прощался с чем-то бесконечно дорогим.

Их губы встретились. Поцелуй был долгим, неторопливым, полным той глубины, которая доступна только людям, прожившим вместе не один год. Он не требовал, не торопил. Он просто был – как обещание, как печать на сердце. Когда его щетина кольнула её кожу, Гвиневра улыбнулась сквозь поцелуй – эта лёгкая боль была такой знакомой, такой родной.

– Моя Гвиневра, – выдохнул он ей в шею, и от этих двух слов по спине пробежали мурашки. Не от страсти – от узнавания. Так он называл её только в самые сокровенные минуты, когда между ними не было короны, долга, придворных – только они двое.

Его пальцы коснулись завязок её сорочки – и она помогла ему, приподнявшись навстречу. Когда ткань скользнула с плеч, Гвиневра не почувствовала ни стыда, ни смущения. Только освобождение. Быть обнажённой перед ним значило быть собой – без прикрас, без масок, без страха.

Он смотрел на неё – и в его тёмных глазах зажёгся тот самый огонь, который всегда горел только для неё. Не грубый, не пожирающий. Тёплый, ровный, бесконечно нежный. Огонь домашнего очага, а не пожара.

Вскоре Артур избавился от своей одежды. И теперь они были друг перед другом обнажены не только телами, но и душами. И Гвиневра всегда находила в этом что-то поистине ценное. Что-то, что не было доступно тем, кто не проживал такую любовь, такие чувства.

Когда их тела соединились, мир перестал существовать. Не было Камелота, не было войны, не было Мордреда, Морганы и тревожных вестей. Была только эта комната, этот узкий круг света от догорающей свечи, его дыхание у её виска, его руки, обнимающие так крепко, будто он хотел защитить её от всего мира, даже от времени.

Гвиневра прикрыла глаза и позволила себе просто чувствовать. Тепло его кожи. Ритмичное движение, похожее на покачивание лодки на тихих волнах. Тяжесть его тела – надёжную, укрывающую. Запах – дым, лошади, чуть слышный вереск от мыла, которым он пользовался утром.

Она не думала о завтрашнем дне. Не позволяла себе. Сейчас было только сейчас – и она впитывала каждое мгновение, каждую секунду, зная, что потом эти мгновения станут её единственной опорой.

В какой-то момент она почувствовала, как его дыхание участилось, как напряглись мышцы под её ладонями. Он уткнулся лицом в её волосы, и она услышала приглушённый, почти болезненный вздох – звук человека, отдающего всего себя без остатка. Гвиневра обняла его крепче, прижимая к себе, принимая, удерживая.

А потом наступила тишина. Та особенная тишина, которая бывает только после – полная, звонкая, наполненная покоем.

Он не отстранился. Остался лежать на ней, тяжёлый, реальный, дышащий. Его сердце колотилось где-то у её груди, и она считала удары – один, два, три… замедляясь, успокаиваясь. Она гладила его по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждую линию мышц.

– Я вернусь, – прошептал он в её волосы. Не спросил, не пообещал – просто сказал, как факт.

– Я знаю, – ответила она. И в этот момент действительно верила.

Только когда их дыхание выровнялось, он осторожно перекатился на бок, притянув её к себе спиной к груди. Его рука легла на её живот – ладонь раскрытая, тёплая, защищающая. Гвиневра накрыла её своей.

Они лежали так, дыша в унисон, слушая, как за окном просыпаются птицы. Она чувствовала его дыхание на своей шее, тепло его тела вдоль всей спины, биение его сердца – и пыталась запомнить это каждой клеточкой.

«Запомни, – шептал ей внутренний голос, – Запомни это тепло. Этот запах. Его руку. Всё запомни».

Она и запомнила. До последнего вздоха.

Воспоминание болезненным уколом вошло в грудную клетку и заставило Гвиневру содрогнуться. Чувство вины вновь запустило свои щупальца под её кожу. Это было больно на каком-то фантомном уровне. В голове запульсировала одна единственная мысль.

«Как ты могла? Как могла предать его?»

И ведь действительно, она едва помнила тот момент, когда смогла позволить себе переступить грань дозволенного. Всё было как в тумане – и одновременно каждый миг того дня отпечатался в её сознании калёным железом.

Перед глазами пронеслись воспоминания о том дне, который перечеркнул все прошедшие годы.

Едва рассвет коснулся Камелота, Артур уже был на ногах. Он оставил Гвиневру одну в королевских покоях – ушёл туда, куда она не могла ступить. Она не воин, не рыцарь, лишь женщина, чья доля – ждать, надеяться и молиться.

Гвиневра надела своё лучшее зелёное платье. Леди Элейна заплела золотые волосы и водрузила на голову корону. Но даже в этом великолепии Гвиневра не выглядела торжествующей. На её лице застыла тревога и какое-то тихое примирение с неизбежным.

Король ждал её в саду, на скамье под беседкой. В дублете с гербом Пендрагонов, с Эскалибуром на коленях. Спокойный, но в глазах – та же тоска, что разъедала её изнутри. Они встретились взглядами – и ничего не сказали. Гвиневра опустилась рядом, прижалась головой к его плечу. Вокруг цвёл май: яблони, вишни, первые розы. Каждый цветок, каждая пчела, каждая птица стали безмолвными свидетелями их беззвучной тоски друг по другу.

Время текло странно – слишком медленно и слишком быстро одновременно.

– Ваше величество, пора.

Голос сэра Галахада разрубил тишину. Артур сжал её руку, поднялся. Гвиневра встала следом, не разжимая пальцев. Короткий жест – и они оба знали, что он значит: «Я не хочу отпускать тебя».

По пути к конюшням Артур говорил о делах – о том, что оставляет ей часть обязанностей, о распоряжениях лордам. Гвиневра слушала вполуха, впитывая не слова, а звук его голоса.

– Я не подведу, – ответила она, когда он замолчал.

– Я знаю.

У клумбы с незабудками Артур остановился. Сорвал веточку, улыбнулся:

– Пусть эти цветы станут символом моей победы.

Гвиневра улыбнулась в ответ – через силу, через сдавившее горло:

– Обязательно станут.

У конюшен их ждали. Сэр Кей и сэр Гавейн держали коней. Гавейн, завидев королеву, широко улыбнулся и подмигнул:

– Не скучайте без нас, ваше величество! Мы мигом – только хвосты драконьи причешем!

Кей проворчал что-то о том, что мог бы сейчас пить эль у камина, а не трястись в седле. Гвиневра улыбнулась сквозь слёзы – так знакомо, так по-домашнему звучало его ворчание.

Сэр Галахад стоял чуть поодаль – молодой, светлый, с какой-то детской верой в глазах. Он поймал взгляд королевы и чуть заметно кивнул: «Не бойтесь. Всё будет хорошо». Гвиневра кивнула в ответ, хотя ком в горле мешал дышать.

Ланселот и Лионель были здесь же – им предстояло отправиться к Западным границам лишь утром. Лионель переминался с ноги на ногу, явно рвавшийся в бой. Ланселот же стоял неподвижно, и его взгляд – Гвиневра почувствовала его кожей – был прикован к ней.

Она не обернулась. Не посмела.

Артур уже сидел в седле, всё ещё сжимая в руке веточку незабудок.

– Не задерживайтесь на границе дольше, чем нужно, – бросил он рыцарям.

Лионель и Ланселот склонили головы. Артур в последний раз посмотрел на жену.

– До свидания, моя королева.

– Жду нашей встречи, мой король, – ответила она, и улыбка вышла почти настоящей.

Он пришпорил коня. Кей, Гавейн и Галахад поскакали следом. Копыта взбили пыль, и через мгновение всадники скрылись за воротами.

Гвиневра смотрела им вслед, пока пыль не осела. Слёзы текли по щекам – она даже не пыталась их вытирать.

– Они обязательно вернутся, ваше величество.

Голос Ланселота прозвучал совсем рядом. Она обернулась. Он стоял в двух шагах – и в его глазах было что-то, от чего сердце пропустило удар. Не просто сочувствие. Не просто рыцарская преданность. Что-то глубже, темнее, теплее.

– Обязательно, – эхом отозвалась она и отвернулась, потому что не могла больше выносить этот взгляд. Слишком глубоко он проникал и грозился вытащить на поверхность то, чего Гвиневра боялась так сильно и долго.

Она, не попрощавшись с Лионелем и Ланселотом, вернулась в замок, где приступила к исполнению обязанностей, возложенных на неё королём. И весь день прошёл в какой-то суматохе. Череда сменяющихся собеседников, скучных сухих отчётов, жалоб от простолюдинов сводила с ума, но и не давала впасть в уныние.

Ближе к вечеру королева, наконец, смогла запереться в своих покоях. Подальше от сочувствующих взглядов и подбадривающих речей.

Гвиневра сидела в кресле у камина, глядя, как, потрескивая, горят поленья. За окном уже давно опустилась ночь – тёплая, майская, напоённая ароматами цветущего сада. Такая ночь создана для любви, для тихих разговоров, для того, чтобы лежать в объятиях мужа и слушать, как бьётся его сердце.

Но его сердце билось сейчас где-то далеко, на пыльных дорогах Логрии.

Она осталась одна.

В груди росла тяжесть – не та, знакомая, от разлуки с Артуром. Другая. Та, что годами пряталась по углам души, забивалась в щели между долгом и желанием, маскировалась под верность и дружбу. Теперь она выползла наружу и дышала в лицо своим горячим, стыдным дыханием.

«Ланселот».

Имя вспыхнуло в голове, и Гвиневра зажмурилась, будто от удара.

Она пыталась не думать о нём весь день. Пыталась убедить себя, что тот взгляд в овраге, тот миг, когда его руки держали её, когда его сердце билось под её щекой, – ничего не значил. Просто страх. Просто миг слабости. Просто благодарность за спасение.

Ложь.

Она лгала себе шесть лет.

С того самого дня в лесу, с того самого подъёма из оврага, с того самого момента, когда он посмотрел на её губы, а она – Боже, прости – захотела, чтобы он поцеловал её. Всё это время она носила в себе эту отраву, запечатав её в самый дальний угол сердца, завалив камнями долга, молитв и надежд, что это пройдёт.

Не прошло.

Стало только хуже.

Гвиневра поднялась и подошла к окну. Луна висела над башнями Камелота – огромная, белая, равнодушная. Внизу, во дворе, горели факелы. Там, в восточном крыле, за одной из этих стен, сейчас был он. Собирался в дорогу. Завтра утром уедет – к Западным границам, к мятежникам, к смерти, которая поджидает каждого, кто берёт в руки меч.

«А если он не вернётся?»

Мысль ударила под дых. Гвиневра схватилась за подоконник, чувствуя, как дрожат пальцы.

Если он не вернётся – что останется? Годы молчания. Взгляды, украденные на пирах. Случайные встречи в коридорах, когда сердце замирало, а лицо оставалось непроницаемым. Ни одного слова. Ни одного признания. Только эта тяжесть, которую она носила одна.

«Я должна поговорить с ним».

Мысль пришла внезапно – и тут же вызвала приступ страха.

«О чём говорить? Что сказать? «Я знаю, что ты чувствуешь, потому что чувствую то же самое»?»

Это было бы предательством. Предательством Артура, предательством Бога, предательством всего, чем она была.

Но молчание – тоже предательство. Предательство себя. Предательство правды, которая жгла изнутри.

Гвиневра отошла от окна и остановилась перед зеркалом. Из серебряной глади на неё смотрела королева – безупречная, холодная, с короной, вплетённой в золотые волосы. Но Гвиневра видела другое: женщину, которая устала быть сильной. Женщину, которая хочет одного – сказать правду. Хотя бы раз в жизни. Хотя бы тому, кто поймёт.

«Я скажу ему, что между нами ничего не может быть. Я поставлю границы так чётко, что между нами никогда больше не возникнет даже тени. Я попрощаюсь. По-настоящему. И тогда, может быть, эта тяжесть отпустит».

План казался разумным. Правильным. Единственно возможным.

Она накинула тёмный плащ, скрывающий лицо и фигуру. Выскользнула в коридор. Сердце колотилось где-то в горле, но шаги были твёрдыми. Королева шла ставить точку.

Восточное крыло спало. Лишь изредка попадались стражники, но они отводили взгляды, узнавая королевский плащ. Никто не посмел спросить, куда она идёт глубокой ночью.

Дверь в покои Ланселота. Та самая, мимо которой она проходила сотни раз за эти годы – и каждый раз сердце замирало на долю секунды. Сейчас она стояла перед ней, и времени больше не было. Гвиневра постучала.

Тишина. Шаг. Щеколда лязгнула. Дверь открылась.

Ланселот стоял на пороге – без дублета, в одной льняной рубахе, с распущенными светлыми волосами, падающими на плечи. Увидев её, он замер. В его глазах мелькнуло удивление, потом тревога, потом что-то ещё – то самое, что она надеялась больше никогда не увидеть.

– Ваше величество? – голос хриплый, сбитый. – Что-то случилось?

– Можно войти? – спросила она.

Он отступил. Пропустил.

Комната была скудно освещена одной свечой. На столе лежала карта, рядом – походная сумка, меч, ножны. В углу – плащ, свёрнутый на скамье. Всё говорило о скором отъезде.

Гвиневра вошла, остановилась посередине. Стянула капюшон. Повернулась к нему.

Ланселот закрыл дверь – и остался у порога. Не приближался. Словно давал ей пространство. Словно боялся спугнуть.

– Я хотела поговорить, – начала она. Голос звучал ровно. Почти, – До твоего отъезда.

– Я слушаю.

Она смотрела на него – и слова, заготовленные заранее, выученные наизусть, вдруг показались чужими, мёртвыми. Как она могла думать, что сможет сказать это спокойно?

– Шесть лет, – выдохнула Гвиневра, её пальцы впились в ткань плаща, – Шесть лет я ловлю твой взгляд на турнирах, на пирах, в коридорах. Шесть лет я делаю вид, что не замечаю, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Шесть лет я сама смотрю на тебя так же – и ненавижу себя за это.

Она перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

– Тот день в лесу... когда ты нёс меня на руках. Я помню каждое мгновение. Как ты смотрел на меня. Как твои руки держали меня. Как твоё сердце билось под моей щекой. Я помню, как ты посмотрел на мои губы – и я... – голос дрогнул, – я хотела, чтобы ты поцеловал меня.

Ланселот шагнул ближе. Лицо напряжённое, глаза горят.

– Гвиневра...

– Дай мне закончить, – перебила она, хотя внутри всё кричало от того, как он произнёс её имя, – Я ношу это в себе шесть лет. И больше не могу. Я пришла сказать тебе правду. Чтобы между нами больше не было этого... этого немого соучастия . Я чувствую к тебе то, чего не должна чувствовать. И ты – я знаю – чувствуешь то же самое. Я видела это в твоих глазах сотни раз.

Она замолчала, собираясь с духом для главного.

– Но это ничего не меняет. Ты – рыцарь Артура. Я – его жена. И когда вы вернётесь, между нами не должно быть ничего, кроме долга и верности. Поэтому я пришла попрощаться. По-настоящему. С тобой... и с тем, что я чувствую.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, которые она больше не пыталась скрыть.

– Ты понял меня, Ланселот?

Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом шагнул – и оказался так близко, что она слышала его дыхание.

– Я понял тебя, Гвиневра, – сказал он тихо, – Ты хочешь, чтобы я ушёл завтра и забыл всё. Чтобы между нами был только долг.

Голос был ровным. Спокойным. И в этой ровности, в этом принятии было что-то страшное. Он не спорил. Не возражал. Не просил. Он просто... согласился. Принял её решение. Как принимал все эти годы – молча, издалека, с той самой поэтической печалью, которая всегда разрывала ей сердце.

Он не сделает ничего. Не скажет ни слова. Он отпустит её. Прямо сейчас. Навсегда.

Гвиневра должна была уйти. Всё было сказано. Всё было решено.

Она повернулась к двери. Сделала шаг. И остановилась. Прямо возле него. Так близко, что плащ задел его руку. Она чувствовала его дыхание – тёплое, сбивчивое, совсем не такое спокойное, как его голос. Чувствовала напряжение, которое он сдерживал из последних сил. Она не оборачивалась. Не могла. Боялась, что если увидит его лицо – не уйдёт никогда.

Но он не двигался. Не касался её. Не звал. Он просто стоял и ждал. Чего? Того, что она сделает выбор? Или того, что она уйдёт, и он останется один с этим навсегда?

Гвиневра медленно повернула голову.

Их взгляды встретились. В его глазах не было ни мольбы, ни надежды. Только принятие. Только тихая, мужественная готовность принять любой её шаг. Если она уйдёт – он останется здесь и будет молчать до конца своих дней. Если останется – он примет и это.

Он не выбирал за неё. Никогда не выбирал. И это было невыносимее любых слов.

Гвиневра шагнула. Не назад – к двери. Вперёд. К нему.

Расстояние между ними исчезло. Она стояла так близко, что видела, как дрожат его ресницы, как пульсирует жилка на виске, как сжаты губы – в попытке сдержать то, что рвалось наружу.

Его руки поднялись. Медленно, осторожно, давая ей время отстраниться, если она передумает. Легли на её талию – едва касаясь, спрашивая разрешения.

Внутри Гвиневры всё кричало.

«Беги. Сейчас же. Пока не поздно. Ты королева. Ты жена Артура. Ты...»

Она запрокинула голову. Встретила его губы.

Крик стих. Осталось только одно слово, пульсирующее в такт сердцу:

«Ближе».

Его руки – те самые, что шесть лет назад несли её из оврага, – прижали её крепче. Осторожно. Нежно. Будто она была соткана из лунного света и могла рассыпаться.

Поцелуй был не жадным, не торопливым. Он был долгим, глубоким, вбирающим в себя все шесть лет молчания. В нём не было победы или обладания – только узнавание. Только эхо того, что оба носили в себе так долго, что забыли, каково это – дышать иначе.

Мысли в голове Гвиневры таяли, как свечной воск. Одна за другой.

«Это грех».

«Мне всё равно».

«Артур...»

«Потом. Всё потом».

«Остановись».

«Больше».

Его пальцы скользнули по её спине выше, прижимая к себе. Она чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань, слышала, как сбивается его дыхание, как бьётся его сердце – уже не в такт её, а быстрее, горячее, отчаяннее. Она оторвалась от его губ на мгновение – чтобы вдохнуть, чтобы посмотреть в его глаза. В них больше не было принятия. Не было покорности. Был голод. Тот самый, который она видела лишь однажды – в овраге, когда он смотрел на её губы под дождём.