Королева Камелота

— Вашество, вы ж меня знаете! Я — могила, — шут приложил руку к груди и склонил голову.

— И где же ты пропадал всё это время? — Гвиневра решила сменить тему разговора.

— Я… Шут ведь на то и шут, что должен веселить всех. А как же я буду веселить, ежели мне самому так горько, что слёзы льют и льют? — он вздохнул. По его отстранённому взгляду королева поняла, что Фальк думает об Артуре, — Вот и ушёл. Поболтался по Двуречью, немножко исцелил свою израненную душу, — он шмыгнул носом, да так громко, что Гвиневру передёрнуло от характерного звука, — А теперь буду, как прежде, потешать вас, вашество, — он по-детски покачал ногами в воздухе и вдруг вскочил с кресла. Лицо его выражало восторг, — А потом и вашего ребёночка буду развлекать. Но это потом, — его взгляд уставился на живот Гвиневры, который был едва незаметным.

— Да, потом, — она рефлекторно положила ладонь на свой живот, — Фальк, больше не исчезай так. Иначе мне придётся найти нового королевского шута.

— Вы раните меня в самое сердце, вашество! — он обе руки приложил к грудной клетке и изобразил на лице неимоверную боль, — Я обещаю, что никогда больше… Никогда! Не покину этот замок! Даже, если палками погоните!

— Верю, — королева улыбнулась, — Коль был в Двуречье, расскажешь, что интересного там происходит? Что люди говорят? — женщина устроилась в одном из кресел, приготовившись слушать Фалька. Он же устроился на полу подле её ног.

— Ой, вашество, всякое говорят. Кто хорошо, кто плохо, а кто только зубами скрипит. Одни боятся. Другие уважают. Но равнодушных нет.

— Продолжай.

— Ну, как хотите, вашество, — он снова почесал затылок, продолжил, — В Нижнем городе не любят в принципе никого из знати. Могут делать вид, что любят, но на деле…

— Ближе к сути, шут.

— Недовольны простые люди. Война у многих отняла золотишко-серебришко, жильё или родных. Тут уж ничего не поделать. Но, конечно, беднякам и простым ремесленникам то, что знатные люди спят мягко да едят сладко… В общем, злит их это… Тут и там слышно шепотки, мол, долой этих прихлебателей…

— Прихлебателей?

— Ну, эт не мои слова… Я-то просто слушал да на ус наматывал. Тут и там наблюдал. Те слова, из-за которых тот простолюдин языка лишился… — он вздохнул и взгляд его стал серьёзнее, чем когда бы то ни было, — Люди продолжают шептать. Вечером после трудной работы, когда сидят в трактирчике и пьют дешёвое пойло, тогда и начинают болтать лишнего. Так я подсел к одной компашке. Выпил с ними да спросил, откуда, мол, знаете, что там в замке да как? А они мне: «Слухами Земля полнится!» — лицо шута нахмурилось и даже покраснело, — Такие слухи ползут из этих стен, — он внимательным взгляд обвёл покои, словно ожидал обнаружить шпиона в ближайшем углу, — От фрейлины какой, или кухарки. А может и кто из монахов с языком без костей, — последние слова он выплюнул с нескрываемым презрением, а Гвиневра вдруг почувствовала, как где-то в груди закипела злость. В висках запульсировало, отдавая болью.

— Довольно, — твёрдо сказала женщина, — Я не хочу больше говорить об этом, шут. Оставь меня, — приказала она, вопреки своему нежеланию снова оставаться наедине с собой.

— Как прикажете, вашество, — он бодро вскочил на ноги и сделал глубокий поклон. Длинный рукав его яркой туники подмёл каменный пол.

— Можешь выйти через дверь. Ни к чему людям видеть, как в мои покои лазают шуты через окна, — Гвиневра позволила себе улыбнуться и улыбка эта вышла несколько вымученной.

— Как угодно, вашество, — Фальк поклонился ещё раз, — Только бы вы улыбались.

Он выскользнул из покоев так бесшумно, что Гвиневра поразилась. Как может такой заметный человек быть таким скрытным?

Гвиневра откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза и глубоко вздохнула.

Пока она отсиживается в своих покоях, среди людей зреет недовольство. И повезёт тому, кто успеет подхватить разъярённую толпу и направить её против врага. И горе Гвиневре, если этим везунчиком окажется не она.

«С этим нужно срочно что-то делать», — подумала женщина, — «Стоило тебе умереть, Артур, как твоё королевство стало рассыпаться. Пока незаметно, понемногу. Но стало. И как мне удержать всё это?»

— Вы сегодня поздно, граф, — проговорила королева в темноту, из которой выплыл лорд Кадваллон. Он, держа в руках какой-то свёрток, деловито опустился в кресло и поглядел на неё. Гвиневра сидела в кресле у камина, укутанная в плед.

— На то есть причины, ваше величество, — с этими словами он выудил из свёртка небольшую печать.

— Это…

— Печать Морганы, да, — он покрутил небольшой предмет в пальцах и положил на столик, — Теперь мы можем воплотить в жизнь один из наших планов.

«Откуда у него печать? Выкрал? Хранил копию? Есть ли у него другие печати? Например, моя?» — ряд вопросов возник в голове королевы. И от разных догадок она почувствовала покалывание на коже, будто тысячи ледяных иголочек вонзались в её тело.

— Вы говорите «наших», но этот план вы придумали без меня… Как и все другие, — сказала Гвиневра, игнорируя своё уязвлённое эго. Кадваллон был эффективен, порой даже слишком. Она не могла не признать это.

— Без вашего дозволения ни один из этих планов не может быть воплощён в жизнь. Потому вы являетесь их неотъемлемой частью, — он сохранил нейтральное выражение лица, но вновь разгладил пальцами усы. Королева уже понимала, что этот жест он делает неосознанно в моменты, когда сильно собою доволен.

— Что ж, пусть так. Пока эти планы служат мне во благо, я буду их частью, — она легко улыбнулась и попыталась расслабленно откинуться на спинку кресла.

«Нельзя показывать ему своё напряжение», — эта мысль прозвучала в голове голосом отца. Он именно так и сказал бы ей.

— Тогда приступим, — сказал мужчина и начал разворачивать на столике пергамент, перья и чернильницу. За окном давно стемнело, в покоях горели только свечи, и их дрожащий свет придавал лицу графа ещё более хищное выражение.

— Вы уверены, что это необходимо? — спросила Гвиневра, наблюдая, как он макает перо в чернильницу.

— Это единственный способ поймать Роланда, — ответил Кадваллон, не поднимая глаз, — Он жаден, труслив и глуп. Идеальная жертва во имя будущего порядка. Тем более, когда он пытается восстановить лордов против вас, — он чуть заметно пожал плечами.

— Я не о Роланде, — Гвиневра помолчала. — Я о том, что мы сейчас делаем. Вдвоём.

Королева до сих пор сомневалась в том, что стоит настолько плотно сотрудничать с графом Кадваллоном. Ведь в этот момент они фактически связывали друг друга по рукам и ногам. И если кто-то из них окажется в опале, он потянет за собой другого. Общая тайна делала их соучастниками преступления.

Кадваллон поднял на неё взгляд. В полумраке его глаза казались почти прозрачными.

— У вас есть другой способ заставить его сознаться? Есть идеи, как заставить лордов присмиреть?

Она молчала.

— Вот именно, — он снова склонился над пергаментом, — Итак, начнём.

Он писал быстро, уверенно, и Гвиневра с удивлением заметила, как легко его рука выводит буквы — острые, с резкими наклонами, совсем не похожие на его обычный, каллиграфически ровный почерк.

— Откуда вы знаете, как пишет Моргана? — спросила она, надеясь получить хоть немного информации. В голове созревали догадки об общем прошлом Кадваллона и Морганы.

— Изучал, — после недолгой паузы ответил Кадваллон, — Её письма к союзникам, её приказы, даже её личные записи, которые удалось раздобыть. Она пишет, как живёт: резко, без сантиментов.

— И вы научились подделывать её почерк?

«И только ли почерк Морганы?»

— Я научился всему, что может пригодиться, — ответил мужчина, поглядев в лицо Гвиневры прямо. В глазах не было и тени усмешки. Это был абстрактный ответ, который таил в себе слишком многое. Сможет ли Гвиневра разобраться в этом? Сможет ли хоть что-то полезное узнать о Кадваллоне? С каждой их встречей ей всё сильнее хотелось понять его мотивы, его образ мыслей.

Кадваллон закончил первую фразу и прочитал вслух:

— «Граф. Я слежу за вами давно и вижу, что вы колеблетесь в принятии стороны. Время колебаний прошло. Артур мёртв. Я единственная законная наследница трона. Вы либо со мной, либо против меня. Выбирайте».

Гвиневра поморщилась.

— Нет, — коротко сказала она.

Кадваллон поднял бровь.

— Что «нет»?

— Она бы так не написала.

— Почему?

— Потому что она женщина. И она знает, что Роланд — мужчина, который не терпит, когда им командуют. Если она начнёт с угрозы, он ощетинится и пойдёт к Гвиневре с повинной, лишь бы насолить той, кто посмела ему приказывать, — если бы у Гвиневры были усы, то она непременно разгладила бы их пальцами, как всегда делал граф Гвинедский. Так сильно она была довольна собой в этот момент.

Кадваллон смотрел на неё долгую секунду. Потом кивнул.

— И как бы написали вы, как женщина?

Гвиневра взяла перо, обмакнула, задумалась на мгновение. Потом вывела на отдельном клочке:

«Граф Роланд Марредид, я знаю, что вы человек чести и не привыкли к неопределённости. Позвольте мне предложить вам определённость. Вы получите земли на юге, титул и мою благосклонность. Взамен я прошу лишь одного: чтобы вы вспомнили, кто на самом деле достоин сидеть на троне Логрии по праву крови».

Она протянула ему листок.

Кадваллон читал, и его лицо медленно менялось. Сначала удивление, потом... что-то похожее на уважение.

— Это... — он подбирал слово, — это тонко. Очень тонко. Она не приказывает, она предлагает. Не угрожает, а льстит, — на короткое мгновение в его лице промелькнуло что-то странное. Гвиневра буквально почувствовала, как на эти пару секунд граф выпал из реальности, но он быстро вернулся назад и продолжил сосредоточено всматриваться в текст.

— Потому что женщина, которая хочет получить власть, не может позволить себе угроз, — сказала Гвиневра тихо. — Ей приходится быть умнее. Хитрее. Она должна заставить мужчину думать, что выбор — его прерогатива, хотя выбора попросту нет. Есть только ультиматум.

Кадваллон смотрел на неё с новым выражением. Тем самым, которое она уже научилась распознавать в последние дни — смесь удивления и... восхищения?

— Продолжайте, — сказал он и положил перед собой чистый пергамент, — Диктуйте. Я буду писать её рукой.

Гвиневра вновь откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза, входя в роль.

— Дальше она должна напомнить ему о том, что он теряет, если откажется. Но не прямо. Намёком.

— Например?

— «Я слышала о богатстве ваших лесов, полей и рек. Будет жаль, если ваша неопределённость повредит финансовой обстановке графства».

Кадваллон усмехнулся, записывая.

— Хорошо. Ещё?

— «Камелот ослаблен. Король погиб. Кто придёт на защиту Мидлэндшира, если будет в том нужда? Кто протянет вам руку помощи в час, когда ваш замок Торнвуд возьмут в осаду? Гвиневра? Ваши соседи? Мидлэндшир — богатое графство и многие мечтают отхватить от него кусок. Я же предлагаю вам, граф, своё покровительство. Предлагаю помощь в час нужды, а он непременно настанет. Так пусть же в этот час мы окажемся на одной стороне».

— Невероятно. От такого и я не смог бы отказаться, — Кадваллон вскинул брови и чуть покачал головой.

— Закончим, — сказала Гвиневра и лорд Гвинеда снова сосредоточился на письме, — «Когда я сяду на трон, вы будете моей правой рукой. Не на словах — на деле. Я нуждаюсь в таких умах, как ваш. Для этого вам нужно лишь присягнуть мне на верность и признать меня своей королевой».

Кадваллон дописал, отложил перо. Перечитал всё письмо целиком. Потом поднял глаза на Гвиневру. Его губы тронула улыбка. Редкая. Настоящая.

— Знаете, что самое страшное?

— Что?

— Если бы Моргана умела писать такие письма, она бы давно сидела на троне.

Гвиневра усмехнулась — горько, устало.

— Она не умеет. Потому что так и не поняла, что с силой других нужно считаться. И что кровь Пендрагонов в её жилах — это далеко не всё, что нужно, чтобы надеть корону, — сказала она, потерев переносицу. Жест усталости, который не остался незамеченным.

Кадваллон быстро сложил письмо, запечатал воском, приложил печать — ту, что принёс с собой. Всё это он делал с такой ловкостью и такой сноровкой, что Гвиневра в удивлении вскинула брови.

«Эти движения он проделывал уже тысячи раз».

— Я сейчас же отправлю гонца, — сказал он. — Через две недели у нас будет первый ответ.

— А если Роланд не ответит? Вдруг побоится?

Кадваллон посмотрел на неё с той самой холодной усмешкой.

— Ответит. На такое письмо и я бы ответил. Только он ответит, потому что ищет выгоды и жаден до власти. Я ответил бы скорее из чистого любопытства. Хотя… пожалуй, это тоже иллюзия выбора. На такое письмо нельзя не ответить.

Гвиневра кивнула. В комнате повисла тишина — та самая, новая, в которой они учились находиться рядом.

— Спасибо, — сказал вдруг Кадваллон, поднявшись с места.

— За что?

— За то, что поправили. Я думал как политик. А надо было — как женщина.

Гвиневра посмотрела на него долгим взглядом.

— Мы теперь в одной лодке, милорд. Если она пойдёт ко дну — утонем оба.

— Тогда будем грести, — ответил он, — Вместе. Доброй ночи, ваше величество.

Он поклонился и вышел, оставив её одну у камина.

Гвиневра смотрела на огонь и думала:

«Странно. Я ему не доверяю. Я его боюсь. Но с ним я чувствую себя... нужной. Не как королева. И не как женщина. Как равная. Знать бы, к чему приведёт меня это сотрудничество».

Так она просидела ещё несколько минут, пока не осознала, что её спина затекла от долгой неподвижной позы. Медленно поднявшись с кресла, Гвиневра потянулась. Плед с её плеч упал на пол и она не стала его поднимать. Развернулась и прошла к кровати, легла на холодную постель и укрылась тяжёлым пуховым одеялом.

Она надеялась тут же провалиться в сон, но вместо него были бесконечные мысли, сменяющие друг друга.

Прохлада простыни послала по спине Гвиневры волну мурашек. Так часто бывало, особенно в зимние вечера. В такие моменты королева любила прижаться к своему мужу. Он согревал не только её тело, но и душу. Когда, лёжа позади неё, шептал ей на ухо что-нибудь приятное. Когда сжимал в своих руках так сильно, что на секунду перехватывало дыхание. Такие вечера Гвиневра любила и хранила в своей памяти, как самое драгоценное сокровище.

Постепенно постель согрелась, и вскоре женщине стало жарко. Она раскрылась наполовину и уставилась в темноту комнаты, которую разбавлял лишь огонь очага. Из-за пляшущих языков пламени тени от предметов прыгали на стенах.

Гвиневра вдруг подумала о Моргане. Её всегда пугали странные истории о тёмной магии, которой сестра Артура, как многие утверждали, владела с детских лет. И говорили, что именно из-за этого Утер не хотел делать дочь своей наследницей. Но подлинную историю Гвиневра не знала. Артур и сам её не знал, ибо рос он не в Камелоте и при жизни своего отца не знал.

«Семья Пендрагонов — это самое странное, что я встречала в жизни», — подумала женщина, — «Столько загадок и тайн. И какую роль во всём этом играет Мерлин? Почему он был так привязан к Артуру?»

Гвиневра задалась этими вопросами, но даже не надеялась получить на них ответ. Самое большее, на что она могла рассчитывать — это загадочные фразы Мерлина. А от них голова начинала болеть пуще прежнего.

«Единственный, кто хоть сколько-то понимал Мерлина — это Артур. Возможно, что мне тоже стоит научиться понимать его».

Королева зевнула и потёрла глаза. От зевка они заслезились.

«Надо же. Я ещё не все слёзы выплакала, — усмехнулась она про себя, — А могут ли вообще слёзы закончиться?»

Это были её последние мысли, прежде чем Гвиневра по-настоящему провалилась в сон.

— Я думаю, опасности нет, — приглушённым голосом сказала сестра Агнесс. Она сидела на стуле напротив кровати Гвиневры, — Но нужно оставаться осторожной. Любое отклонение может стоить вам дорого, государыня. Если почувствуете недомогание, головокружение или боль, вам стоит сразу же прилечь. Пусть при вас всегда будет одна из моих помощниц на такой случай.

Она по-матерински легонько похлопала Гвиневру по коленке. Этот жест показался Гвиневре приятным, но таким чужим. Ни отец, ни настоятельница Сидгрейн никогда так не делали. Но старушечьи тёплые руки дарили королеве какое-то странное спокойствие.

— Это лишнее, — проговорила королева, поправляя сорочку, — Я чувствую себя прекрасно, — она улыбнулась монахине, — Не хватало мне ещё монашек, охраняющих меня вместе с рыцарями.

— И всё же…

— Достаточно, сестра, — оборвала Гвиневра, — Если я почувствую себя плохо — вам сообщат незамедлительно.

Сестра Агнесс поднялась со стула, поклонилась и направилась к двери, у которой замерла.

— Береги себя, дитя, — сказала она, повернувшись к Гвиневре, — Под сердцем своим ты вынашиваешь Надежду для всей Логрии, — её тонкие губы растянулись в доброй улыбке.

— Я буду себя беречь, — пообещала королева, улыбнувшись в ответ.

Сестра Агнесс вышла из покоев, продолжая улыбаться. Гвиневра же бодро подскочила с кровати, подошла к зеркалу и покрутилась перед ним, сияя улыбкой.

Её заточение окончено. Больше никаких долгих часов в одиночестве. Никаких самозванок в её платьях.

— Доброе утро, ваше величество, — донёсся до Гвиневры голос леди Элейны, — Сестра Агнесс сказала, что вы здоровы и угрозы ребёночку нет. Но она просила следить за вами.

Договорив, Элейна поставила на столик перед камином поднос с едой. Следом в покои прошла леди Исельда с небольшим кувшином в руках. Взгляд её был несколько отсутствующим.

«Неужто опять в какого рыцаря влюбилась?» — с улыбкой подумала Гвиневра.

— Доброе утро, государыня, — елейным голоском пропела Исельда, — Мне кажется, будто я целую вечность вас не видела.

— Слишком много забот, леди Исельда, — чуть пожав плечами, ответила Гвиневра, присела в кресло и принялась за трапезу.

— Разве обязана королева отчитываться перед вами, леди Исельда? — строго произнесла Элейна и Исельда вдруг присмирела, — Где ваши манеры?

— Прошу прощения, — поджав губы, извинилась юная фрейлина. Она чуть не выронила из рук кувшин от растерянности, но вовремя поймала баланс. Элейна немного резко забрала этот кувшин у Исельды и разместила его на столике рядом с подносом.

— Ничего страшного, Элейна, — мягко сказала королева, легко взяв свою наперсницу за руку, — Я и сама соскучилась по своим фрейлинам. Нужно будет собраться после воскресной службы. Хочу послушать музыку. К тому же Фальк вернулся в замок. В такое тяжкое время нам необходимы улыбки.

— Фальк вернулся? — прижав руки к груди, воскликнула Исельда. Её лицо, ещё мгновение назад смущённое, озарила улыбка, — Где же был этот пройдоха?

— Скоро сам вам всё расскажет, — ответила Гвиневра, — А может и не расскажет. Вы же знаете, какой он, наш Рыжий Фальк.

— Тогда я отдам распоряжение, чтобы подготовили всё для вечера воскресенья, — игнорируя обсуждение шута, сказала Элейна. Лицо её стало сосредоточенным.

— Собираться будут только дамы? Придёт ли кто-нибудь из лордов и рыцарей? — неконтролируемым потоком заговорила леди Исельда, — Может сэр Бедивер захочет побыть там? — с лукавой улыбкой спросила она, покосившись в сторону Элейны. Та зарделась и даже не успела ничего сказать, — Жаль, что сэр Лионель не в Камелоте, — продолжала тараторить Исельда и теперь уже сама залилась пунцовым румянцем, — А сэр Ланселот... Он лучше всех пел серенады… — она, наконец, выдохлась и теперь стояла, опустив глаза в пол. Видимо, смысл сказанного только дошёл до неё самой.

— Присутствовать будут только дамы, — сохранив невозмутимое выражение лица, сказала Гвиневра, — И Фальк.

Королева почувствовала ноющую в груди тоску при упоминании Ланселота. И заставила себя продолжать улыбаться.

«Ланселот больше не будет петь. Никогда. В этом замке».

— Леди Исельда, вы так болтливы, — сказала строго Элейна, — Ваша безграничная болтовня может утомить её величество.

— Прошу прощения, — снова смущённая, Исельда присела в поклоне.

— Достаточно дамы, — проговорила Гвиневра, — Помогите мне одеться.

Тяжёлые двери тронного зала распахнулись с коротким неприятным скрипом, и звонкий голос герольда разрезал тишину, царившую в коридоре:

— Её величество, королева Гвиневра Пендрагон, регент Логрии!

Гвиневра сделала шаг вперёд — и на мгновение ей показалось, что время застыло. Она вдруг вспомнила, как впервые вошла в этот тронный зал. Вспомнила удивлённые, восхищённые взгляды придворных, устремившиеся на неё, как на что-то инородное. Сейчас на неё смотрели так же. В этих взглядах читались разные чувства и мысли. Неприятие, отчуждение, восхищение, сочувствие, любопытство, настороженность… Десятки разных взглядов, которые прожгли бы в ней дыру, если бы могли.

Зал был полон. Лорды и леди, рыцари и слуги. Все сохраняли тишину. И тишина эта отчего-то резала слух. В ней будто было скрыто гораздо большее, чем в тысячах криках на городских площадях или на поле брани.

Среди этой тишины каждый шорох её платья, каждый шаг по каменному полу отдавался эхом под высокими сводами.

Гвиневра не ускорила шаг. Не замедлила. Она шла ровно, как когда-то учила её настоятельница Сидгрейн: спина прямая, взгляд перед собой, ни тени сомнения на лице. Грация и достоинство.

Ковровая дорожка цвета тёмного вина вела её к трону. К её трону. К месту, которое она не занимала уже несколько дней — и которое за эти дни словно стало чужим.

За Гвиневрой по пятам следовала её небольшая свита: сэр Бедивер в лёгкой экипировке с гербом на груди, леди Элейна чуть позади рыцаря, и придворный шут Рыжий Фальк, перетянувший на себя большинство взглядов.

Краем глаза Гвиневра заметила графа Кадваллона. Он стоял чуть в стороне от других лордов, скрестив руки на груди. Лицо его было непроницаемо. Но по внимательному взгляду, окидывающему всех присутствующих, Гвиневра поняла, что он оценивал обстановку и ждал. Вот только чего он ждал?

Королева подошла к трону, развернулась и медленно опустилась на него. Дуб резных подлокотников, гладкий и прохладный под ладонями, вернул ей ощущение реальности.

Бедивер встал в ряды других рыцарей и устремил свой взгляд на королеву. Леди Элейна встала перед другими фрейлинами, показывая свой статус. Придворные дамы почтенно расступились, дав ей больше пространства.

Фальк прошёл до самого трона и опустился на ступеньки у ног своей королевы. Он с улыбкой оглядел всех лордов и леди. Кому-то приветственно кивнул, кому-то скорчил рожицу, чем вызвал тихий залп смешков.

Позади трона Гвиневры, по обе стороны, неподвижно замерли двое рыцарей из гвардии Бедивера. Их лица скрывали забрала шлемов, оставляя снаружи лишь тёмные прорези для взгляда. Их тихое, синхронное дыхание было единственным звуком, нарушавшим мертвенную тишину у трона.

Королева обвела взглядом присутствующих, и позволила себе чуть заметную улыбку. Только уголками губ.

— Рада видеть вас всех в добром здравии, — сказала она и слова её эхом отразились от каменных стен.

Придворные склонились в приветственном поклоне. Все до единого. Одновременно, будто все эти дни только и делали, что оттачивали синхронность своих движений.

— Прошу простить мою занятость в последние дни, — продолжила королева, когда придворные выпрямились, — Дела, не терпящие огласки и заминок, требовали моего личного присутствия.

Она сделала паузу, дав придворным время на переваривание её слов.

— Теперь я всецело посвящу себя нашему общему делу. У кого есть вопросы к короне?

После секундного промедления из толпы к подножию трона вышел престарелый лорд Эдвин из Дорсета. Он поклонился ради приличия и тут же посыпал на Гвиневру ворох своих жалоб.

— Ваше величество! Я… как бы это сказать… барон Эдвин из Дорсета, к вашим услугам! — громко сказал он.

— Я слушаю вас, милорд. Что беспокоит вас?

— Люди Ранульфа, государыня. Они, — он запнулся, прочистил горло и тут же продолжил, — Они суют нос в мои владения! Охотятся в лесах Дорсета! А эти леса вот уже четверть века, как признаны моими! — тараторил он, активно жестикулируя руками и указывая пальцем в ряды придворных.

— Лорд Ранульф… Он сейчас здесь? — спокойно спросила королева.

Тут же из толпы вышел и встал рядом с бароном Эдвином молодой невысокий мужчина.

— Я барон Ранульф Честерский, — с поклоном представился он, — К вашим услугам, государыня.

— Твои услуги впору назвать медвежьими! — проскрежетал лорд Эдвин.

— Смею заявить, ваше величество, — заговорил лорд Ранульф, проигнорировав слова старика, — Леса, в которых мои люди охотятся, всегда были спорной территорией. Они не принадлежат ни Честеру, ни Дорсету. Потому я считаю, что мои люди могут охотиться там так же, как и люди барона Эдвина.

— Эти леса всегда принадлежали Дорсету! — возразил барон Эдвин, — Двадцать пять лет назад Утер Пендрагон во всеуслышание объявил, что эти леса принадлежат мне!