Королева Камелота
Он читал, и каждое новое слово Роланда было как удар – жалкий, трусливый, но удар. Когда Кадваллон дошёл до места про «королеву Гвиневру, которая недавно овдовела», она вскочила с кресла, забыв про плед и он упал на пол.
– Что?! Этот старый боров намекает, что приедет свататься ко мне?!
На лице её отразилось недоумение вперемешку с брезгливостью.
Кадваллон сложил письмо, опустился в соседнее кресло и с наслаждением откинулся на спинку, наблюдая за королевой. Она заметалась по комнате, и в каждом её движении чувствовалась ярость. Красивая. Живая.
«Она даже не представляет, как хороша в гневе, – подумал он. – И как опасна».
– Да как он смеет?! – Гвиневра мерила шагами комнату. – Я королева Логрии, регент, мать наследника, а он... он... старый боров!
– Как это… точно, – заметил Кадваллон. – А я всё думал, кого же Роланд мне напоминает, – граф приглушённо рассмеялся.
– И вы ещё смеётесь?! – Гвиневра поглядела на него тем самым взглядом, который так нравился Кадваллону.
– Я восхищаюсь, – поправил он, и в его голосе не было и тени насмешки. – Этот человек только что дал нам в руки всё, что нужно. Жадность, тщеславие, глупость – всё в одном письме.
Немного успокоившись, королева вернулась в кресло, накинула на колени плед.
– Что делаем дальше? – спросила она, пытаясь вернуть своё дыхание в норму.
Кадваллон поднялся, подошёл к столу, где лежали перья и чернильница. Взял всё необходимое для письма и вернулся. Он развернул чистый пергамент, поглядел на Гвиневру.
– Мы должны заставить его поверить, что у него есть шанс. Пусть думает, что Моргана... заинтересована. Что она рассматривает его предложение. И тогда он напишет ещё. И ещё. А в каждом следующем письме будет всё больше грязи.
Гвиневра задумчиво перевела взгляд на перо в его руке. В её глазах боролись гнев и холодный расчёт.
– Это отвратительно, – сказала она, наконец.
– Это политика, – поправил он. – Разница невелика, согласен.
Гвиневра посмотрела на него долгим взглядом. Потом усмехнулась – горько, но с каким-то новым чувством.
– Вы знаете, милорд, порой мне становится жутко рядом с вами.
Он не ожидал этих слов. Внутри что-то дрогнуло – непрошеное, неуместное. Он подавил это чувство, позволив себе лишь лёгкий наклон головы.
– Лучший комплимент за сегодня. Итак, диктуйте.
Она продиктовала письмо – чётко, холодно, с каждым словом затягивая петлю на шее Роланда. Кадваллон писал, и где-то на краю сознания отмечал, как уверенно она выбирает слова. Ни одного обещания, но иллюзия интереса – полная.
Когда он закончил и перечитал письмо вслух, она кивнула.
– Думаете, этого достаточно?
– Этого более чем достаточно, – он спрятал письмо за пазуху. – Роланд теперь будет думать, что Моргана вот-вот согласится. А мы будем получать письмо за письмом.
Он помолчал, чувствуя, как напряжение отпускает. Взгляд его упал на неё – укутанную в плед, уставшую, но довольную.
– И всё же... «старый боров» – это было сильно. Я запомню.
– Запоминайте, – она уже отвернулась к огню. – Можете использовать при случае.
– Непременно.
Он направился к двери. Уже взялся за ручку, но остановился.
«Подходящий момент», – подумал он и обернулся.
– Вы понимаете, что это только начало?
Она подняла голову.
– Что вы имеете в виду?
Он медленно вернулся к креслу, опустился, давая себе время. Разговор предстоял непростой.
– Роланд не единственный, кто уже строит планы.
– Объясните.
Он откинулся на спинку, повернулся лицом к Гвиневре, вгляделся в её черты.
– При дворе шепчутся. Вы не слышите, потому что не хотите слышать. А я слышу всегда. Это моя работа.
– И что же они шепчут?
– То, что траур однажды закончится, как и написал Роланд, – он говорил ровно, буднично, словно обсуждал погоду. – Королева молода. Королеве нужен муж. Королеве нужен защитник. Королева не сможет защитить…
Она хотела возразить, но он поднял руку.
– Дайте закончить. Меллигенс уже примеряет корону, – Кадваллон чуть заметно усмехнулся, разгладив усы. – Он будет говорить о стабильности, об опыте. Он будет намекать, что без мужа вы не справитесь. Вы же заметили, как он изменился в своем поведении? Наверное, Ваймунд подсказал. Сам он, кстати, тоже не прочь увести вас под венец. Будут и другие молодые лорды, которые увидят в вас шанс подняться. Будут старые, которые захотят прибрать к рукам всё, что у вас есть. Будут умные, которые попытаются убедить вас, что брак – это единственный способ удержать трон.
Он чуть ближе наклонился к ней, голос стал тише, но от этого – только пронзительнее:
– Я здесь, чтобы сказать вам: как бы вы не сопротивлялись, лорды будут давить. Если вы читали поэму Одиссея, то должны понимать, что сейчас вы подобны Пенелопе. Вот только лорды Логрии не будут ждать десятки лет. Придётся выбирать.
Она смотрела на него, и в её глазах он читал благодарность и страх. Страх не перед ним – перед тем, что он говорил правду.
– Вы хотите, чтобы я выбрала вас, – сказала она.
Он позволил себе чуть заметную улыбку.
– Я хочу, чтобы вы выбрали с умом. Если этим умным выбором окажусь я – я не буду против. Если нет – я уйду. Но я не хочу, чтобы вы ошиблись из страха или отчаяния.
– Вы претендуете на мою руку? – спросила она.
Он встретил её взгляд. Без игры. Без уловок.
– Да. Претендую.
Она молчала. Секунду. Две. В камине щёлкнуло, выбросив сноп искр.
– Почему?
– Потому что я могу дать вам то, чего не даст никто другой.
– Что?
Он посмотрел на неё. На её руки, сложенные на животе. На лицо, освещённое огнём. На тени под глазами, которые не скрывала даже королевская маска.
– Возможность править. Возможность вырастить не марионетку, а кукловода.
Она замерла. Он видел, как слова вошли в неё – глубже, чем она ожидала.
– Сейчас у вас есть время. Но оно идёт неумолимо быстро. Дитя появится на свет. И ему нужна не только мать. Ему нужен наставник. Но кто? Бедивер? Меллигенс? Из ребёнка вырастит второй Артур. Король, который любит войну, и не любит политику – обречён.
Он помолчал.
– Я не предлагаю вам любовь, Гвиневра. Не предлагаю страсть. Я предлагаю партнёрство. Союз двух людей, которые понимают цену власти. Которые не будут врать друг другу. Которые смогут вырастить достойного правителя.
– А если я не захочу замуж вообще? – спросила она. – Если я решу править одна?
– Тогда вам придётся стать сильнее, чем вы есть, – ответил он. – Сильнее, чем любой мужчина. Потому что они не отстанут. Они будут точить когти, ждать вашей слабости, искать щели в вашей броне. Вы сможете противостоять им всем? Сможете уберечь своего ребёнка от их влияния?
Она смотрела на него. Он видел: она хочет сказать «да». Хочет верить.
Но в её глазах – тень сомнения.
– Я не знаю, – призналась она тихо.
Он кивнул.
– Это честный ответ. Подумайте. У вас есть время до конца траура.
Он поднялся. На этот раз – действительно уходя.
– Кадваллон.
Он обернулся.
– Спасибо, – сказала она. – За честность.
– Не за что, – ответил он. – Мы теперь в одной лодке, помните? Если она утонет – утонем оба.
Он задержал взгляд на её лице – на секунду дольше, чем следовало. Потом развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.
***– Я повторю вопрос: кто среди вас главный?
Голос Кадваллона был хриплым. Горло саднило – он задавал вопросы без остановки уже который час. И каждый раз слышал в ответ несуразную чушь. В висках болезненно пульсировало – от спёртого воздуха темницы, криков заключённого и собственных действий.
Угли в жаровне успели остыть и разгореться вновь столько раз, что он сбился со счёта. Инструменты – щипцы, иглы, клещи, ножи – лежали на столике ровными рядами, кроме тех, которые Кадваллон уже откинул в сторону в кратких приливах гнева.
Рыбак по имени Симон, пристёгнутый к железному стулу, не мог держать голову прямо. Она клонилась к груди, и каждый раз, когда Кадваллон задавал вопрос, он с усилием поднимал её, глядя на палача безумными, воспалёнными глазами.
Сейчас он застонал, дёрнувшись в ремнях, и улыбнулся. Улыбка была кривой, сломанной – от неё у Кадваллона по спине пробежал холодок.
– За мои страдания… м-м-м… я получу… награду на Небесах! – голос его срывался, но в нём было что-то торжествующее.
Кадваллон медленно поднялся с деревянного стула. Спина затекла, ноги занемели – он не замечал этого, пока не встал. Подошёл к жаровне, взял щипцы. Рукоять была горячей, он чувствовал это через плотную перчатку. Подошёл к Симону.
– Кто вас собрал? – спросил он, поднося щипцы к лицу рыбака. – Кто заплатил?
Симон смотрел на раскалённый металл, и на миг в его глазах мелькнул страх. Но только на миг. И тут же сменился безумным фанатичным блеском.
– Господь… – прошептал он. – Господь собрал нас. А вы… вы все сгорите.
Кадваллон ухватил щипцами его левое ухо и сжал.
Крик, который вырвался из груди рыбака, был нечеловеческим. Он бился в ремнях, рвал их, выгибался, но Кадваллон держал крепко. В воздухе повис запах палёной кожи, смешанный с потом, кровью и мочой. Кадваллон почувствовал, как комок подступил к горлу, но продолжал держать, стиснув зубы. Когда Симон обмяк и перестал дёргаться, он бросил щипцы обратно в жаровню. Угли зашипели, выбросив сноп искр.
Кадваллон сел на деревянный стул, чуть подался вперёд.
– Где вы собираетесь? – спросил он. – У вас есть место, где вы встречаетесь? Кто вас ведёт?
Фанатик глухо рассмеялся. По его подбородку стекали слёзы, слюни, сопли – всё смешалось в омерзительную кашицу. Кадваллон не отвёл взгляда. Смотрел прямо на него.
– Для меня… уже уготовано место в Раю! – выкрикнул рыбак. Глаза его горели, безумные, пустые. – А тебе… тебе – гореть! Гореть!
Он дёрнулся, пытаясь плюнуть, но слюна упала на его собственное колено.
Кадваллон ухмыльнулся.
– Как интересно. Поразительная преданность. Или настоящее безумие.
– Никто из нас… – Симон закашлялся, и его тело сотряслось от боли. Сломанные рёбра давали о себе знать. – Никто не скажет вам…
– Можешь не продолжать, – прервал Кадваллон и поднялся, стягивая с рук перчатки. – Прежде чем попасть в Рай, тебе самому придётся гореть. Долго и мучительно.
Он развернулся и вышел, оставив Симона захлёбываться собственным смехом. Смехом, от которого кровь стынет в жилах.
За дверью Кадваллона ждал Седрик. Помощник стоял, прислонившись спиной к стене, лицо его было белым, губы сжаты. Увидев графа, он только тяжело вздохнул – слова были лишними.
Кадваллон прислонился к холодному камню, закрыл глаза на секунду. Руки дрожали – он посмотрел на них, сжал в кулаки. Заставил себя успокоиться.
Лишь спустя несколько минут он смог оттолкнуться от стены, и пошёл прочь по сырому коридору. За спиной, сквозь тяжёлую дверь, всё ещё доносился тихий, безумный смех.
***Вернувшись из купальни, граф рухнул плашмя на свою кровать.
Покои его были просторными – для знатного гостя здесь было всё, что нужно: широкий стол, тяжёлые гардины на окнах, камин, в котором ещё тлели угли, бросая на стены красноватый, дрожащий свет. Но Кадваллону здесь всё казалось чужим. Перина была недостаточно жёсткой, одеяло – недостаточно тонким. Кровать скрипнула, когда он перевернулся на спину, и этот звук раздражал.
Он закрыл глаза. В темноте под веками всё ещё стоял Симон. Его сломанная улыбка. Его пустые, безумные глаза. Запах палёной кожи, казалось, въелся в кожу, и никакая вода не могла смыть его.
Никто из задержанных фанатиков не выдал ничего. И пытки, под которыми Кадваллону выдавали все свои секреты даже самые суровые воины, оказались бесполезны. Молитвы и мысли о Рае каким-то образом помогали этим людям выносить любую боль.
«Как заставить говорить этих безумцев?» – граф устало вздохнул.
Он стал вспоминать истории, которые когда-то читал о подобных случаях. Обычно фанатиков сжигали без суда и следствия. А порой это фанатики захватывали города, верша суд над «неверными».
Граф представил, что бы смогло его выдать свои тайны. Пытки? Боль? Угрозы? Нет.
«Одиночество», – мысль стрелой вонзилась в его сознание.
Кадваллон резко поднялся. Влажные волосы налипли на лоб, он убрал их одним небрежным движением, накинул халат. На столике у кровати стояла кружка с водой – он схватил её, выпил залпом, не чувствуя вкуса. Холодная вода обожгла горло, саднящее после долгих часов допроса.
За окном стучал дождь. Мелкий, осенний, настойчивый. Капли били в стекло, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Где-то далеко, за стенами замка, сверкнула молния – свет на секунду залил комнату, выхватив из темноты тёмные балки потолка, массивную спинку кровати, его собственную тень на стене.
– Седрик! – голос его прозвучал резче, чем он хотел.
Помощник появился в ту же секунду, будто стоял за дверью. Он был готов к любым приказам.
Кадваллон ходил по комнате, от камина к окну, от окна к столу. Босые ступни ступали по холодному каменному полу, и это было почти приятно – чувствовать хоть что-то, кроме усталости.
– Нужно найти подходящего человека, – сказал он, задумчиво потирая подбородок. – Бедняка, который за деньги сделает всё, что угодно. Он должен быть из Нижнего города.
– Для чего? – спросил Седрик.
Кадваллон не ответил. Он снова прошёлся по комнате, и тени плясали за его спиной, повторяя каждое движение.
– Посмотрим, сколько они продержатся…
– Кто? – недоумевал помощник.
Наконец граф остановился, поглядел на парня. В красноватом свете камина его лицо казалось высеченным из камня – усталое, но спокойное. И только глаза горели тем холодным, расчётливым огнём, который Седрик знал так хорошо.
– Отправляйся к начальнику тюрьмы. Передай мой указ: тех фанатиков – изолировать друг от друга. Так, чтобы они даже слышать друг друга не могли. Кормить и поить их в полной темноте. Пусть стража хранит молчание. И… пусть носят доспехи, не показывают лиц.
– Зачем это всё? – голос Седрика дрогнул.
– Одиночество заставит их говорить, – Кадваллон усмехнулся. – Когда человек остаётся в темноте, без звуков, без лиц, без времени – его разум начинает ломаться. Он начнёт слышать голоса. Видеть то, чего нет. И когда мы подсадим к нему нашего человека, он примет его за своего. За друга. За ангела. За кого угодно. И расскажет всё.
Седрик вскинул брови. Должно быть, ужаснулся. Но не спросил больше ни о чём.
– Передай указания тюремщикам. А сам – в Двуречье. Найди бедняка. Умного. Такого, кто сможет войти в доверие.
– Когда это понадобится? – спросил Седрик.
– Когда я скажу.
Помощник кивнул и уже двинулся к двери, но Кадваллон остановил его:
– И, Седрик. Человек этот не должен знать, на что идёт. Скажешь ему, что нужно будет только говорить. Сидеть в камере и говорить. Остальное – наша забота.
– Гениально, милорд, – Седрик чуть улыбнулся, и в этой улыбке было что-то похожее на гордость.
– Знаю, – ответил Кадваллон. – А теперь иди.
Дверь закрылась, и граф остался один.
Он подошёл к окну, отодвинул тяжёлую гардину. За стеклом – чернота, только дождь стучит, и редкие молнии вспарывают небо, на мгновение превращая двор в бледную, призрачную картину. Внизу, у ворот, мелькнул факел – стражник сменился на посту.
На губах Кадваллона заиграла улыбка. Одна из тех, от которых Гвиневра порой чувствовала холодок по спине. Он довольно разгладил усы, представив, как сыграет эта партия.
«Сначала – одиночество. Потом – страх. А потом…»
Он вернулся в постель, надеясь поспать хоть несколько часов. Кровать скрипнула под его весом, дождь за окном стучал ровно, монотонно, убаюкивающе. Кадваллон закрыл глаза.
В темноте под веками всё ещё стоял Симон. Но теперь граф думал о другом. О том, как этот фанатик заговорит. О том, как найдёт главного среди них. И возьмёт под свой контроль.
Улыбка не сходила с его лица.
Глава 19. Праздник урожая
Последующие две недели прошли на удивление спокойно. Сентябрь подходил к концу. В воздухе пахло опавшей листвой и сыростью от долгих дождей. К счастью, в канун дня святого Михаила над Камелотом, наконец, появилось солнце.
Гвиневра уединилась в своём кабинете, погрузившись в изучение отчётов. Казна короны пополнилась. Кадваллон всё же сумел договориться с герцогством Меллигенским – Гвиневра не спрашивала, как именно, не хотела знать. И даже граф Роланд, для которого уже была готова удавка, выплатил короне всё, что полагалось.
Королева мысленно улыбнулась.
«Не зря графство Гвинедское считается богатейшим в стране».
Она отложила в сторону очередной свиток с бесконечными цифрами и откинулась на спинку кресла. Положила руки на округлившийся живот и погладила.
– Ты сегодня чересчур активный, малыш, – с улыбкой прошептала Гвиневра. Ответом послужил очередной толчок.
Живот её рос очень быстро. Каждое утро она просыпалась от толчков в животе. И в течение дня ей казалось, будто ребёнок в её чреве уже тренируется, чтобы после рождения сразу взять в руки меч и сесть на коня.
Но вместе с тем, Гвиневру наконец-то покинула утренняя тошнота и головокружения. Теперь она ела с большим аппетитом и чувствовала себя такой же энергичной, как десять лет назад.
– Ваше величество, – Бедивер вошёл без стука, что само по себе говорило о тревоге. – Барон Осберт из Торнклифа прибыл. Просит аудиенции.
Гвиневра выпрямилась. Сердце ухнуло вниз. Короткий покой снова оборвался внезапно.
– Это тот, чью жену… убили? – уточнила королева.
– Да, – подтвердил рыцарь. – Он с сыном. Дочери его всё ещё в лазарете.
Гвиневра кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она уже знала, зачем пожаловал барон. Он хотел требовать смерти преступников. И она уже знала, что пока не способна это ему дать.
– Примите его, ваше величество, – тихо сказал Бедивер. – Он имеет право.
– Я знаю. – Она поднялась, одёрнула платье, положила руку на живот. – Зови.
Бедивер открыл дверь и внутрь кабинета вошёл мужчина лет сорока с мальчиком лет двенадцати. Бедивер остался стоять у двери, сложив руки на груди. Он не вмешивался в разговор, но по его взгляду Гвиневра поняла: он сочувствует барону.
Осберт вошёл тяжело, будто нёс на плечах непомерную ношу. Он был одет неброско, но опрятно. Его обветренное лицо было бледным. Глаза, полные скорби, устремились на королеву.
Мальчик, стоявший за его спиной, сначала глядел себе под ноги. Когда отец вывел его вперёд, он поднял голову. Гвиневра успела заметить, что сын совсем не похож на отца – тонкие черты лица, светлые волосы, большие серые глаза. Совсем другой.
«Наверное, унаследовал черты погибшей матери», – подумала она. И тут же, словно змея, в сознание вползла другая мысль: «Или слухи о её неверности были правдой».
Она мысленно укорила себя за эту жестокость. Но мысль уже пришла, и её было не прогнать. Впервые за продолжительное время Гвиневра вспомнила о своём грехе.
«А если мой ребёнок не будет похож на Артура? Если у него будут светлые волосы и голубые глаза, как у…»
Она не закончила. Заставила себя вернуться в реальность.
Барон с сыном поклонились, соблюдая приличия.
– Приветствую вас, ваше величество. Я – барон Осберт из Торнклифа. Это, – он похлопал мальчика по плечу, – мой сын – тоже Осберт.
– Добро пожаловать, – королева указала на стулья, предназначенные для гостей, приглашая их присесть.
– Нет, спасибо, ваше величество. Мы ненадолго.
– Я знаю, по какому вы вопросу пришли. И всё же, присядьте, пожалуйста, – сказала Гвиневра голосом, не терпящим возражений.
Отец и сын приняли приглашение и заняли свои места. Тогда королева тоже опустилась в кресло.
Время близилось к полудню. В окно кабинета падали яркие тёплые лучи, в которых танцевали пылинки, сверкая золотом. За окном послышался шёпот ветра. Осенью он стал чуть громче, но ещё не веял зимним холодом.
– Раз вам известно, зачем я пришёл, – начал Осберт, – я не буду ходить вокруг да около. Я требую казни преступников, нанёсших мне и моей семье оскорбление.
– Это ваше право, – кивнула Гвиневра. – И я хочу вас заверить в том, что казнь обязательно состоится. Но не сейчас.
– Не сейчас? Почему?
– Милорд, идёт расследование. Пока мы не узнаем имя зачинщика – мы не можем казнить тех, кто это имя знает.
– Плевать мне на имена! – вскипел барон, подскочив с места.
– Прошу, милорд, – басом проговорил Бедивер. – Сохраняйте спокойствие.
Осберт бросил на рыцаря недовольный взгляд, но вернулся на место.
– Казнь – это лишь вопрос времени. Я думаю, вам не хотелось бы, чтобы подобное пережил кто-то ещё, – твёрдо сказала Гвиневра. – Для этого нужно закончить расследование и найти всех преступников.
– И сколько оно будет длиться? – Осберт скептично поглядел на королеву. Без тени страха.
– Столько, сколько понадобится.
– Это очень расплывчатое число, не находите?
– Милорд, я понимаю, в каком состоянии вы сейчас пребываете, но всё же прошу не выходить за рамки дозволенного, – голос королевы стал стальным. – Вы предстали перед королевой-регентом. Как смеете вы усомниться в моей справедливости?
Барон стушевался, отвёл взгляд. Его сын напрягся, втянул голову в плечи, но Гвиневра заметила, как он украдкой посмотрел на неё. В его глазах не было ненависти – только усталость. Такая, какая бывает у взрослых, прошедших войну.
– Вы не так поняли, – начал оправдываться Осберт.
– Я всё прекрасно поняла, – оборвала Гвиневра. – Настоятельно рекомендую вам забрать детей и вернуться в свои земли. Так вам всем будет проще пережить потерю. Когда придёт время предать преступников суду, я пришлю вам приглашение. Вы сможете выступить на стороне обвинителей и потребовать того наказания, какое посчитаете справедливым. Что касается сгоревшего дома в Верхнем городе: я велю выделить из казны средства на восстановление всех зданий, что пострадали в ту ночь от огня.
Осберт поглядел на неё снова. Теперь в его глазах появилось нечто иное – не страх, не восхищение, а что-то похожее на уважение.
– Благодарю, государыня, – проговорил он. – Вы так мудры. Да хранит вас Господь.
– Пусть Господь сохранит и вас, милорд, и вашу семью. Я искренне соболезную вашей потере. Ступайте.
Он поднялся, взял сына за руку и направился к двери. Мальчик, проходя мимо, снова посмотрел на Гвиневру. Она встретила его взгляд и не отвела глаз.
Дверь закрылась.
Гвиневра опустилась в кресло, чувствуя, как дрожат руки. Бедивер молчал, глядя на неё.
– Я не могу дать им то, что они хотят, – сказала она тихо. – Не сейчас.
– Они подождут, – ответил он. – Вы дали им надежду.
– Надежду? – она усмехнулась. – Или пустые обещания?
Бедивер не ответил. Только подошёл и положил руку на её плечо. Она не отстранилась.
За окном шумел ветер. Пылинки всё так же танцевали в солнечных лучах. А Гвиневра смотрела на дверь, за которой скрылся мальчик с чужими глазами, и думала о том, что её собственный ребёнок, возможно, тоже не будет похож на отца.
И кто тогда поверит, что он – наследник Артура?
***После обеда и короткого отдыха королева вошла в большой пиршественный зал.
Там уже кипела работа. Слуги сновали между столами, кто-то устанавливал тяжёлые железные подсвечники с сотнями свечей, кто-то таскал охапки дров для огромных очагов. В углу двое парней спорили, как лучше поставить длинные дубовые скамьи, чтобы гостям было удобно, и, не сойдясь во мнениях, затеяли возню. Один из них обо что-то запнулся и с грохотом рухнул, увлекая за собой соседа. Скамья, которая и была предметом их спора, со страшным грохотом упала на каменный пол, создав в зале протяженное эхо. Следом за скамьёй со стола была стянута светлая скатерть с разложенными приборами. Ложки и ножи со звоном попадали вниз. На краткий миг все люди в помещении замерли и повернулись в сторону, откуда донёсся шум.
Сэр Алан, руководивший приготовлениями, строго поглядел на виновников. Те, покраснев, быстро поднялись и принялись собирать рассыпавшиеся ложки и ножи. Гвиневра сдержанно улыбнулась и покачала головой.
Из королевской кухни, которая располагалась рядом, доносились весёлые возгласы поваров и кухонных работников – кто-то кому-то что-то доказывал, кто-то рассказывал шутки, кто-то ругал поварёнка, и всё это сливалось в тот особенный, предпраздничный шум, который Гвиневра любила с детства. В воздухе уже витал аромат свежего хлеба и варёных овощей, смешанный с запахом воска и древесины.
– Всё готово, ваше величество, – докладывал сэр Алан, разворачивая длинный свиток. – На главных площадях Двуречья установлены столы. В тавернах и пекарнях, с которыми мы заключили договор, уже почти всё готово. Праздник будет ничем не хуже, чем в предыдущие годы. Сцены для бродячих артистов готовы, фокусники и жонглёры уже в городе. Стража переведена на усиленный режим.