Королева Камелота

Отряды солдат патрулировали каждый перекрёсток. Их было так много, что Гвиневра невольно сжала поводья. В такой страже нуждаются завоёванные города, а не собственная столица.

– Неужели было так плохо? – тихо спросила она у Кадваллона.

Тот не ответил. Только чуть покачал головой – жест, который можно было истолковать как угодно.

Нищие, обычно толпившиеся у каждой церкви и на каждом углу, исчезли. Даже у приюта, носящего её имя, было пусто. Гвиневра заметила это, и сердце её сжалось. Туда всегда стекались самые обездоленные – калеки, старики, женщины с младенцами. Сейчас там не было ни души.

«Попрятались», – поняла она. – «Или разогнали».

Дети – вездесущие, шумные, всегда готовые выбежать на дорогу за брошенной монетой – тоже исчезли. Только одна девочка, лет десяти, выглянула из-за угла, увидела всадников и, как испуганный зверёк, метнулась обратно, в темноту переулка.

Гвиневра проводила её взглядом и заставила себя смотреть прямо перед собой.

Через Ворота Благородства они проехали без препятствий. Стражники, узнав королеву, выпрямились и отдали честь. Но стоило лишь Гвиневре оказаться на центральной улице Верхнего города, как в груди застыл ледяной ком.

Здесь было не лучше.

Несколько домов – богатых, с резными ставнями и коваными решётками – стояли обгоревшими скелетами. В воздухе пахло гарью и сыростью. Несколько солдат помогали хозяевам разобрать завалы и найти уцелевшие вещи.

На торговой площади царил хаос. Разбитые прилавки, перевёрнутые бочки, обрывки тканей, валяющиеся в грязи. Жители разбирали то, что ещё можно было спасти, – кто-то тащил доски, кто-то выгребал из-под завалов уцелевшие мешки с мукой. Работали молча, не переговариваясь.

И снова – солдаты. Десятки, а может, и сотни. Они стояли на каждом углу, у каждого уцелевшего здания.

Увидев практически весь Камелотский двор, люди с любопытством провожали их взглядом. Из окон выглядывали жители. Кто-то выкрикивал:

– Королева вернулась!

– Королева!

– Нас защитит…

Кому-то возвращение королевы принесло облегчение. Кто-то оставался недоволен. Кому-то было всё равно. Находились и те, кто подозревал её в причастности к беспорядкам в городе.

– …вернулась… всё закончилось… – услышала она обрывки фраз и огляделась.

Гвиневра встретилась взглядом с женщиной, стоявшей на пороге обгоревшего дома. Та смотрела не с надеждой – с требованием. «Почему ты не защитила нас?»

Королева сжала поводья так, что побелели костяшки. Ей хотелось остановиться, сказать что-то, объяснить, что она здесь, что она вернулась, что…

«Не сейчас», – приказала она себе. – «Объясняться с ними некогда. Сначала – порядок. Потом – слова».

Она выпрямилась, подняла голову выше и, не глядя больше по сторонам, направила коня к замку.

У Каменного пояса процессию встречали.

Бедивер стоял во главе небольшого отряда рыцарей – человек двадцать, не больше. Рядом с ним, чуть впереди, заложив руки за спину, замер герцог Меллигенс. Его плащ был в пыли, лицо осунулось, но взгляд оставался твёрдым. Ворота были распахнуты – её ждали.

Позади, всё ещё растянувшись по узкой улице, маршировали солдаты Камелиарда. Пять сотен человек. Гвиневра видела, как жители Верхнего города жмутся к стенам, пропуская колонну.

Она подъехала ближе, придерживая коня.

– Ваше величество, – Меллигенс поклонился первым – коротко, по-военному. – Город ждал вашего возвращения.

Бедивер склонил голову следом.

– Я видела, милорд, – Гвиневра кивнула в сторону обгоревших домов. – Мы поговорим позже. Сейчас…

– Я распорядился освободить для солдат Камелиарда отдельную казарму, – перебил её Меллигенс. Голос его был сух, но в нём не было и тени вызова. – Чтобы избежать новых стычек. Мои люди уже приготовили помещения.

Гвиневра на миг замерла, удивлённая. Она ожидала споров, возражений, привычного ворчания о чужаках в стенах Камелота. Но герцог смотрел на неё спокойно, без привычной каменной маски.

«Это какая-то уловка?» – подумала она.

– Благодарю вас, милорд, – вслух ответила она, и в голосе её прозвучало больше тепла, чем ей бы хотелось. – Это разумное решение.

Меллигенс чуть склонил голову, принимая благодарность.

Гвиневра обернулась к лорду Горману, который ждал позади.

– Слышали, барон? Ваши люди будут размещены отдельно. Проследите, чтобы никаких ссор, и тем более – драк.

– Я прослежу, ваше величество, – Горман кивнул и отъехал, отдавая приказы колонне.

Гвиневра уже собиралась тронуть коня, когда сзади раздался топот копыт. Она обернулась.

По улице, ловко лавируя между солдатами и придворными, скакали две всадницы. Впереди – Виола, а чуть позади, на более спокойной лошади, ехала Лисбет – раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но счастливая. Следом за ними ехал сэр Алан. Он выглядел уставшим.

Морвенна, уже спешившаяся у ворот, сложила руки на груди.

– Долго же вы! – крикнула она, но в голосе её было не возмущение, а облегчение.

Виола осадила коня, спрыгнула на землю.

– Я же сказала – догоним, – буркнула она, но Гвиневра заметила, как она украдкой оглядела мать, проверяя, всё ли с ней в порядке.

Лисбет, напротив, не скрывала радости. Она соскочила с лошади и, подбежав к Морвенне, обняла её.

– Мы набрали столько трав! Виола нашла целую поляну…

– Потом расскажешь, – Морвенна мягко отстранила дочь, но руку с её плеча не убрала. – Сейчас – в замок. И без глупостей.

Лисбет кивнула, а Виола, уже ведущая лошадь к коновязи, бросила через плечо:

– Я за ней присмотрю.

Морвенна только вздохнула, но Гвиневра заметила, как дрогнули её губы – в улыбке.

«Вот оно, счастье», – подумала королева, глядя на них. – «Страх за детей, радость, что они вернулись, вечная тревога и вечная любовь».

Она тронула коня, въезжая в ворота. Всадники потянулись за ней – Элейна, Кадваллон и другие придворные.

Гвиневра уже почти миновала стражников, когда заметила знакомое лицо.

Сэр Томас стоял во втором ряду. Он не скрывался за спинами других рыцарей, но и не выходил вперёд. Просто стоял и смотрел. В его глазах был вопрос, который он не смел задать вслух: «Жив ли мой сын?»

Гвиневра задержала взгляд на нём, чуть придержала коня. Вокруг суетились, кто-то докладывал Бедиверу, кто-то принимал лошадей, но она видела только этого человека – отца, который не спал все эти дни, который гнал лошадь в Камелот, не зная, встретит ли сына живым.

Она чуть заметно кивнула ему. И улыбнулась – той самой улыбкой, которую сберегла для этого момента.

Лицо сэра Томаса дрогнуло. Губы разжались, выпустив беззвучный вздох, а потом сложились в улыбку – робкую, ещё не верящую, но уже живую. Он опустил голову, коснувшись рукой сердца, и Гвиневра увидела, как дрогнули его плечи.

«Жив», – сказала она ему без слов. – «Твой сын жив».

Она тронула коня дальше, оставив его с этой вестью.

В зале Круглого Стола царил полумрак. Над массивной каменной плитой, за которой когда-то пировали величайшие рыцари Логрии, теперь горело лишь несколько свечей. Их дрожащий свет выхватывал из темноты лица – усталые, напряжённые, с глубокими тенями под глазами. По стенам плясали причудливые тени, делая знакомые черты чужими и зловещими. За окнами – глухая ночь, беззвёздная, тяжёлая.

Гвиневра сидела во главе стола, на месте, где когда-то восседал Артур. По правую руку от неё – Кадваллон, бледный от недосыпа, но собранный. По левую – Бедивер, как всегда с хмурым лицом. Рядом с ним заняла место леди Морвенна. Она, расслабившись, откинулась на спинку кресла и массировала себе висок.

Меллигенс, к удивлению Гвиневры, в этот раз сел ближе. Теперь он сидел справа от Кадваллона, а не напротив неё. Благий же практически терялся в тени. Он занял кресло чуть дальше герцога Олдреда. Вид у него был уставшим. И даже подавленным. Гвиневре на какую-то долю секунды даже стало жаль этого старика.

Меллигенс докладывал. Голос его, обычно сухой и ровный, сейчас звучал глухо, с непривычной хрипотцой.

– Их было около трёх десятков. Врывались в дома, вытаскивали всё ценное, но не ради грабежа. С безумными криками они всё громили и сжигали. Несколько домов знати сгорело дотла. Пострадали люди.

Он запнулся. Гвиневра впилась в него взглядом.

– Говорите, милорд. Что ещё?

Меллигенс перевёл дыхание.

– Жена барона Осберта из Торнклифа, леди Эльфрида, и две их дочери-подростка. Им... – он снова замолчал, сжав челюсть так, что желваки заходили под кожей. – Им клеймом прижгли... причинные места. А леди Эльфриде...

– Что? – голос Гвиневры резанул тишину, как нож.

– Ей отрезали груди, – выдохнул Меллигенс. – Она отдала Богу душу несколько дней назад. Барону уже отправили послание в его поместье. Он на лето уехал с сыном в Торнклиф. Дочерям велел остаться с матерью в столице.

Гвиневру сковал немыслимый ужас. Такое и в самом страшном сне не приснится. Она перевела взгляд на Благия. Тот сидел неподвижно, но в полумраке было видно, как побелели его пальцы, вцепившиеся в подлокотники.

– Вы можете объяснить это, епископ? – голос королевы звучал ровно, но сталь в нём чувствовала каждая тень в этом зале. – Свидетели слышали, что преступники выкрикивали ваше имя.

Благий дёрнулся, будто его ударили.

– Это провокация! – голос его сорвался на фальцет. – Даже среди верующих есть безумцы, которые...

Он спрятал дрожащие руки под стол, но Гвиневра уже заметила эту дрожь.

«Он боится. Не просто боится – в ужасе».

– Я надеюсь, после допроса задержанных мы узнаем больше, – холодно сказала она.

– Я занимаюсь этим лично, – пробасил Меллигенс. – Но ничего толкового от них не добьёшься. Они только молитвы читают и… просят их убить. Хотят поскорее воссоединиться с Богом, – он закатил глаза.

– Значит нужно применять более изощрённые методы, – проговорил граф Гвинедский будничным тоном.

– Если хотите принять участие, граф… – начал было говорить герцог.

– Я тоже хочу присутствовать на допросе, – вдруг подал голос Благий, и в нём прорезалась прежняя наглость. – Я должен знать, кто смеет пятнать моё имя в подобном деле!

– Господин епископ, – Кадваллон даже не повысил голоса, но в тишине зала каждое его слово звучало, как приговор, – вы заинтересованное лицо. После допроса преступники получат приговор. И, наверняка, смертный. Тогда с ними и побеседуете, когда будете отпускать им грехи.

Благий побелел. В перепалку с Кадваллоном он вступать не спешил. Только сглотнул и уставился в столешницу.

– Довольно, – Гвиневра обвела взглядом собравшихся. – Вы можете идти, лорд Меллигенс. И вы, господин епископ.

Двое молча покинули зал. Тяжёлая дверь закрылась за ними с глухим стуком, и в комнате стало тихо – только свечи потрескивали, да где-то в углу скреблась мышь.

Оставшиеся несколько раз переглянулись в полном молчании. Тени плясали по стенам, выхватывая то одно лицо, то другое.

– Думается мне, – Кадваллон не сдержал зевка и тут же прикрыл рот ладонью, – прошу прощения. Думается мне, что беспорядки в столице и отравление оруженосцев могут быть связаны. Слишком гладко ложатся события друг на друга.

– Это вполне возможно, – басом проговорил Бедивер, задумчиво почесав подбородок. – Но почему казармы?

– Потому что это дети, – тихо сказала Гвиневра. – Будущие рыцари. И кто-то хорошо знает, что я не смогла бы остаться в стороне.

Она перевела взгляд на Морвенну. Та сидела, откинувшись на спинку кресла, с красными от недосыпа глазами, но взгляд её оставался цепким, профессиональным.

– Леди Морвенна, что за яд вы обнаружили?

Морвенна поморщилась, будто вспоминая что-то неприятное.

– Болотная гниль, – сказала она просто. – Местные ещё зовут её «ведьминой свечой». Растёт в топях, на вид безобидная травка. Но если смешать её вытяжку с прокисшим элем или кислым молоком – получается отрава, от которой человек умирает в судорогах за несколько часов. Оруженосцам повезло, что яда в колодце было недостаточно. Погибли только те, у кого здоровье и до того было слабым.

– Такая трава растёт в северных землях? – спросила Гвиневра.

– В болотах растёт. А болота есть везде, – Морвенна пожала плечами. – И на севере, и на юге, и на востоке.

– Вот именно, – зло произнёс Бедивер. – На севере есть болота. Моргана могла...

– Могла, – перебил его Кадваллон. Голос его звучал устало, но в глазах горел холодный огонь. – Но это ещё ничего не доказывает. Болота есть везде. Траву могли доставить откуда угодно.

– Защищаешь эту ведьму? – Бедивер подался вперёд, и в полумраке блеснули его глаза.

– Я лишь не хочу исключать того, что отравителем мог оказаться кто-то из союзников, – Кадваллон оставался спокойным, будто не замечал его напора. – Моргана могла подкупить кого-то. А может, здесь есть кто-то третий, действующий в своих интересах.

Повисла тишина. Гвиневра смотрела на Кадваллона, и в голове её билась одна мысль:

«Кто-то третий. Или кто-то, кто сидит с нами за одним столом».

Она перевела взгляд на дверь, за которой скрылся Благий. На его пустое кресло. На тени, пляшущие по стене. На лицо графа Гвинедского. Что-то в груди стянулось в тугой узел. Она заставила себя отвести взгляд.

– Это редкая трава? – спросила Гвиневра.

Морвенна пожала плечами.

– В землях Гленмора – да. В других владениях не скажу. Я её видела всего один раз в жизни – когда наставник показывал мне гербарий.

– Этот яд малоизвестен, – Гвиневра обвела взглядом сидевших за столом. – Ни один из королевских лекарей о нём не знал. Его трудно воспроизвести?

Морвенна усмехнулась – горько, без веселья.

– Ваше величество, я могу сказать только одно: даже мой старый наставник, царствие ему небесное, не мог его воссоздать. У него были записи, подробные, с рисунками, с пропорциями. И всё равно – каждый раз выходила кислая жижа, а не яд. То слишком слабая, то слишком быстрая, то вообще не та. Я знаю эту дрянь только потому, что она описана в его бумагах. И ещё потому, что он надиктовал мне признаки отравления – чтобы я узнала, если с таким столкнусь. Как в воду глядел, – она покачала головой. Помолчала, собираясь с мыслями. – И главное: долго он не хранится. Есть отравы, которые можно держать годами в тёмном углу, ждать удобного часа. А этот... даже если законсервировать – выдохнется. Превратится в болотную жижу, от которой разве что живот прихватит.

Гвиневра подалась вперёд.

– Насколько быстро он теряет свойства?

Морвенна встретилась с ней взглядом. В полумраке её глаза блеснули пониманием.

– День, – сказала она коротко. – Максимум – два. Если его сварили больше двух дней назад – он бы уже не сработал. Или сработал бы не так, как нужно. Даже если бы вылили в колодец бочку.

В зале повисла тишина. Свечи дрогнули от сквозняка – кто-то открыл дверь в дальнем конце коридора? – и тени на стенах качнулись, будто ожили.

Кадваллон медленно выпрямился в кресле. В полумраке его глаза блеснули холодным, расчётливым огнём.

– Значит, – проговорил он, и голос его звучал ровно, но в нём прорезалась сталь, – тот, кто это сделал, сварил яд не раньше чем за два дня до отравления. И значит, он был там. В Каменном Кулаке. Или недалеко оттуда.

Бедивер сжал кулак так, что хрустнули костяшки. Звук этот в тишине прозвучал так громко, что эхом отскакивал от стен.

Все молчали.

Тишина стала другой – не той, что бывает от усталости. Это была тишина осознания. Каждый из сидящих за столом понимал: преступник рядом. Или был рядом ещё пару дней назад. Может быть, он сидел с ними за одним столом. Может быть, они встречали его в коридорах. Может быть, он улыбался им и желал доброго утра.

Бедивер смотрел в одну точку перед собой. Глаза его, обычно твёрдые, как сталь, сейчас казались пустыми – он считал. Считал, сколько человек прошло через казармы за последние дни. Сколько чужих лиц могло затесаться среди своих.

Морвенна первой отвела взгляд. Устало потёрла переносицу – жест, который Гвиневра уже ловила у себя сотни раз.

– Приготовить такой яд смог бы лекарь или травник с огромным опытом, – сказала она глухо. – Это не для новичков.

Кадваллон кивнул, обдумывая её слова.

– За такими людьми слухи и легенды ходят по пятам, – сказал он. – Их знают в округе. К ним приходят за помощью – или за смертью. Спрятаться такому человеку трудно. Попробую что-нибудь разузнать.

Он поглядел на Гвиневру. В его взгляде читался вопрос: позволите?

Гвиневра ответила коротким кивком.

– Мне кажется, это как искать иголку в стоге сена, – тихо сказала она, и в голосе её впервые за весь вечер проскользнула усталость. Не королевская, не парадная – человеческая.

– На самом деле – нет, – Кадваллон чуть покачал головой. – Я же говорю: такие люди не могут жить невидимками. У них есть ученики, есть знакомые, есть те, кому они помогли – и те, кому отказали. Кто-то обязательно вспомнит.

Он говорил уверенно, и в этой уверенности чувствовался не просто расчёт – опыт. Он знал, о чём говорит. Знал, как искать тех, кто не хочет, чтобы их нашли.

– Что ж, это обнадёживает, – вздохнула Гвиневра.

Она обвела взглядом сидящих за столом. Тени плясали по лицам, делая их чужими. Бедивер – каменный, сжавшийся, как пружина. Морвенна – усталая, с красными глазами, но всё ещё цепкая. Кадваллон – собранный, холодный, готовый к действию. Элейна – бледная, сжимающая в пальцах край плаща.

И пустое кресло Благия. Тень от свечи падала на него так, что казалось – в нём кто-то сидит. Смотрит. Ждёт.

– Мы найдём его, – сказал Бедивер. Тихо, но так, что каждое слово отозвалось эхом под сводами.

Никто не ответил.

– Всем отдыхать, – сказала Гвиневра. – Завтра будет долгий день.

Зал Круглого стола опустел. Свечи оплыли, фитили чадили, и в полумраке каменные стены казались ещё более холодными, ещё более чужими. Гвиневра сидела неподвижно, глядя на тёмное пятно на столе – там, где когда-то Бедивер поставил кружку с элем, и кружка оставила след.

Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Просто подняла глаза – и он уже сидел напротив.

Мерлин.

В свете догорающих свечей его лицо казалось высеченным из камня – и в то же время живым, тёплым, почти человеческим. Он смотрел на неё и молчал.

Гвиневра ждала. Минуту. Две.

– Ты хочешь что-то сказать? – не выдержала она.

Мерлин чуть склонил голову. Улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у неё всегда бежали мурашки. Будто он знал что-то, чего не знала она. Будто видел всю её жизнь от начала до конца и уже знал, чем всё кончится.

– Я хочу выслушать, – ответил он.

Гвиневра усмехнулась – горько, устало.

– Хорошо. – Она перевела дыхание. – Я выскажусь.

Королева твердо поглядела на колдуна. Улыбка не сходила с его лица.

– Сначала я верила, что твоё возвращение что-то значит. Что судьба на моей стороне. Что раз ты здесь – значит, я иду правильным путём.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

– Теперь я понимаю, что ошиблась. На моём пути встают всё новые и новые испытания. Будто сам Господь не желает, чтобы я шла этим путём. Будто каждый мой шаг – это борьба, и каждый следующий шаг – ещё более тяжёлая борьба.

Мерлин слушал. Не перебивал. Не утешал. Просто слушал.

– Но я продолжаю идти, – сказала Гвиневра, и в голосе её появилась та самая сталь, которую она так старательно в себе воспитывала. – Потому что должна. Потому что Логрия нуждается во мне. Потому что мой ребёнок...

– Твой ребёнок, – перебил вдруг Мерлин, и голос его прозвучал тихо, но так, что Гвиневра замолчала на полуслове. – Ты правда думаешь, что дело в ребёнке?

Она замерла.

– А в чём же ещё? – спросила она, и в вопросе этом было столько вызова, сколько она не позволяла себе с ним никогда.

Мерлин посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом. Свеча догорала, тени плясали на его лице, делая его то молодым, то древним.

– Ты знаешь, Гвиневра, – сказал он. – Ты всегда знала.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что он ошибается, что он ничего не понимает, что она...

И вдруг поняла, что не может.

Тишина заполнила зал. Гвиневра смотрела на свои руки, лежащие на столе, и видела их будто впервые. Руки королевы. Руки, которые подписывали смертные приговоры. Руки, которые гладили по голове умирающих мальчиков. Руки, которые сжимали рукоять Эскалибура в тот первый день, когда она решила: я буду править.

– Я... – начала она и замолчала.

Мерлин не торопил.

– Я не могу остановиться, – сказала она наконец. Голос её звучал глухо, будто она признавалась в преступлении. – Не потому, что Логрия погибнет без меня. Не потому, что мой ребёнок...

Она сглотнула.

– Я хочу, чтобы они запомнили меня. – Слова вырывались с трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины души. – Чтобы через сто лет, через двести лет, когда будут говорить о королях Логрии, они не забывали добавить: «А после Артура правила Гвиневра. И правила она твёрдой рукой». Чтобы никто не смел сказать: «Слабая женщина, вдова, случайно оказалась у власти». Чтобы...

Она замолчала, потому что горло перехватило.

Мерлин ждал.

– Я честолюбива, – прошептала Гвиневра. – Я прикрываюсь благородством, а на самом деле... я просто хочу быть первой. Хочу, чтобы моё имя знали. Чтобы меня боялись. Чтобы мной восхищались.

Она подняла глаза на Мерлина. В них стояли слёзы – но не стыда, не раскаяния. Какие-то другие.

– Ты это хотел услышать?

Мерлин медленно покачал головой.

– Я ничего не хотел услышать, – ответил он. – Я хотел, чтобы ты услышала себя.

Он поднялся. Свеча догорела, и зал погрузился в полумрак, но Гвиневра всё ещё видела его лицо – спокойное, мудрое, почти печальное.

– Честолюбие – не грех, Гвиневра, – сказал он тихо. – Грех – обманывать себя, что ты делаешь это не ради себя.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

– Ты боишься, что твой путь ведёт в пропасть, – сказал он, не оборачиваясь. – А я тебе скажу: все великие пути ведут в пропасть. Вопрос только в том, что ты увидишь на дне.

Дверь закрылась.

Гвиневра осталась одна в темноте. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их.

«Я честолюбива», – повторила она про себя. И впервые это слово не прозвучало как приговор.

Она долго сидела, глядя на пустое кресло. Потом медленно поднялась, подошла к окну и распахнула ставни. Ночной воздух, холодный и свежий, ворвался в комнату. Гвиневра глубоко вдохнула. И выдохнула. Как учил Галахад.