Смерть - это просто Антракт

СМЕРТЬ - ЭТО ПРОСТО АНТРАКТ

ПРОЛОГ

В тот вечер клуб «У разбитого монокля» был набит под завязку. Публика собралась самая что ни на есть пёстрая: разорившиеся аристократы, которые хохотали чересчур громко, дабы никто не приметил дыр на их манжетах; коммерсанты с лицами цвета переспелого бурака, уже успевшие осушить по три пинты эля и теперь готовые разразиться смехом даже по поводу объявления о распродаже гробов; и, разумеется, те, кто явился единственно потому, что на улице лил такой дождь, что даже уличные фонари выглядели пьяными.

На сцене стоял Эдмунд Траурбель.

Ему шёл двадцать третий год, и вид у него был такой, словно сама Смерть вознамерилась взять у него интервью на тему: «Почему вы до сих пор не мой?» Бледное лицо, тёмные круги под глазами — не от бессонницы, а от привычки экономить на свечах, — и костюм, чёрный не из эстетических соображений, а потому что на чёрном не видно пятен от дешёвого кофе.

— Знаете ли, — молвил он, поправляя микрофон, который тут же испустил звук, до боли схожий с предсмертным хрипом электроники, — я подрабатываю в похоронном бюро. «Прах и Хохот» именуется. ФДевиз: «Последний путь с улыбкой». Признаться, я полагал, что это есть самое забавное, что мне доводилось слышать в жизни.

Публика засмеялась. Пока ещё вежливо, но Эдди знал: вежливый смех — это всё равно что вежливый отказ. Он не согревает, однако и не убивает.

— На днях, — продолжал он, делая шаг вперёд, — заявляется ко мне клиент и говорит: «Мой дядя скончался от смеха. Не возьмётесь ли организовать похороны?» Я отвечаю: «Отчего же нет. Это будет наш самый дорогой тариф. Именуется он "Упал, очнулся — гипс"». Клиент шутки не понял. Молвил, что дядя не падал, а всего лишь смотрел комедию. Тогда я изрёк: «Вот видите. Даже смерть выбирает лучшие места».

Смех сделался громче. Некий джентльмен в первом ряду — толстый, с усами, смахивающими на двух мёртвых гусениц, — даже захлопал в ладоши. Эдди ощутил знакомый подъём в груди — то самое чувство, когда зал начинает дышать с тобой в унисон, когда ты держишь их смех на кончике языка, точно дирижёр — оркестр из безумцев.

— Но если серьёзно, — произнёс он, понижая голос до заговорщического шёпота, — смерть от смеха — это самый дорогой способ отправиться в мир иной. Ибо после того родственники твои полгода судятся с нотариусом: «Это был несчастный случай? Или он сам виноват, что попёрся на стендап?»

Зал взорвался. Хохотали даже те, кто не расслышал шутки — просто потому что сосед справа давился элем и тряс животом, а смех, как известно, заразнее холеры, особливо в дождливый вторник.

Эдди улыбнулся. Улыбка вышла кривая — точь-в-точь половицы в доме, где не платили налогов. Он отступил на шаг, собираясь перейти к следующей шутке — про вдов, что рыдают громче всех, ибо знают, где муж припрятал сбережения, — но тут нечто пошло не по плану.

Он и сам не понял, что именно стряслось. То ли ужин — дешёвая похлёбка с куском хлеба, помнившим ещё Наполеона, — решил напомнить о себе. То ли горло свело судорогой от волнения, которое он тщательно прятал под маской цинизма. То ли сама Ирония, та старая шлюха, вознамерилась проучить наглеца, посмевшего шутить о том, чего не разумеет.

Эдди разинул рот, дабы изречь: «А ведаете ли, чем вдова отличается от...» — но вместо слов из него вырвался звук, похожий на попытку старого аккордеона сыграть похоронный марш в нетрезвом виде.

Публика замерла.

— Э-э-э, — произнёс Эдди. Или попытался произнести. Ибо в ту же секунду его вывернуло наизнанку.

То не было изящным, голливудским извержением желудочного содержимого, какое показывают в дешёвых комедиях, где актёр лишь притворяется, что его тошнит. Нет. То была самая что ни на есть подлинная, физиологичная, уродливая и беспощадная рвота человека, который съел слишком много дёшевой похлёбки на нервный желудок.

Эдди попытался отвернуться, но сцена была мала, а микрофон — предусмотрительно привязан к стойке, дабы не украли. В результате звукорежиссёр — тот ещё прохвост по имени Финниган, который ненавидел всех комиков, ибо сам мечтал выступать, но не умел шутить, — не выключил микрофон.

Зал услышал всё. Эдди рухнул на колени. Он ещё успел подумать: «Какая ирония. Я шутил про смерть от смеха. А умер от собственной блевотины. Это… это материал для следующего выступления».

Следующего выступления не будет.

Он повалился лицом в лужу собственной рвоты, и последнее, что узрели его глаза — которые, как ни странно, оставались открытыми дольше, чем надлежало, — это ноги первого ряда. Толстый джентльмен с усами-гусеницами аккуратно отодвинул стул и молвил соседу:

— А он был недурён. Жаль, финал подкачал.

Мистер Сайлас Гроббинс, владелец похоронного бюро «Прах и Хохот», прослышал о кончине своего лучшего и единственногосотрудника в три часа ночи.

— Мистер Гроббинс? Ваш сотрудник скончался. В клубе. При выступлении.

— От смеха? — с надеждой вопросил Гроббинс.

— От рвоты, сэр. Он захлебнулся.

Гроббинс безмолвствовал ровно три секунды. Затем его лицо — лицо человека, видевшего столько мертвецов, что он мог бы написать книгу под заглавием «101 способ не умереть, если вы всё же умерли», — медленно расплылось в улыбке.

— Отлично, — изрёк он.

Полицейский моргнул:

— Прошу прощения?

— Я говорю, отлично, — повторил Гроббинс, уже натягивая пальто. — Смерть от рвоты после шутки про смерть от смеха? Да это же золотая жила! «Прах и Хохот — у нас даже сотрудники умирают от смеха».

Он уже шагал по улице, не обращая внимания на дождь.

Тело Эдмунда Траурбеля доставили в бюро в пять утра.

Гроббинс развернул мешок на столе для бальзамирования.

— Ну, Эдди, — молвил он, берясь за тряпицу с вышивкой «Смех продлевает жизнь». — Ты всегда желал, чтобы тебя запомнили. Не так ли?

Он отер лицо покойного, поправил волосы, припудрил щёки.

— Отличная реклама, Эдди, — изрёк он. — Ты всегда умел сделать так, чтобы люди тебя запомнили.

Он хлопнул тело по плечу. Тело не возражало.

— Похороны завтра. Заголовок: «Комик умер от смеха. Шутка ли?» Двойной смысл, понимаешь? Гениально.

Гроббинс извлёк из кармана фляжку, отпил глоток и вышел, погасив свечи.

Тело лежало и безмолвствовало.

Но спустя три минуты воздух над столом слегка содрогнулся, и чей-то голос прошептал:

— Чёрт побери. А где мои руки?

ГЛАВА ПЕРВАЯ. СМЕРТЬ - ЭТО НЕ КОНЕЦ

Первые несколько секунд загробного существования Эдди провёл в глубоком и, надобно признать, вполне заслуженном замешательстве.

Он лежал на спине. По крайней мере, ему казалось, что он лежит. Ибо когда он попытался шевельнуть правой рукой, дабы протереть глаза, он обнаружил, что правой руки… нет.

Точнее, она была. Он её видел. Бледную, полупрозрачную, слегка мерцающую по краям, точно старый газовый фонарь. Но когда он попытался ею пошевелить, она двинулась — с опозданием, как актёр, запамятовавший реплику.

— Это… странно, — произнёс Эдди вслух.

Он приподнялся и увидел себя. Своё тело на столе для бальзамирования с открытыми глазами и выражением лица, которое можно было описать единственно как «я, кажется, упустил нечто важное».

— Ах, — вымолвил Эдди.

Это «ах» было не столько словом, сколько звуком, который издаёт человек, когда до него доходит, что его только что уволили, бросила возлюбленная и конфисковали последние штаны, — с той лишь разницей, что всё это стряслось единовременно и навсегда.

Он попытался подняться. Получилось — он завис в дюйме над полом.

— Я парю, — констатировал он. — И это не так забавно, как мне обещали в детстве.

Он попытался приблизиться к зеркалу. Вместо того чтобы шагнуть, он сместился на три фута левее. В зеркале никого не было.

— Классика, — вздохнул он. — Призраки не отражаются. Он попытался почесать нос. Пальцы прошли сквозь лицо.

— Потрясающе. Я — дым.

В этот миг дверь скрипнула. Вошёл Гроббинс с двумя незнакомцами — тощим и толстым.

— Это мистер Блисс и мистер Грим из Департамента Отсрочки, — сказал Гроббинс. — Они здесь, чтобы забрать вас.

— Куда? — спросил Эдди. Его не услышали.

Блисс достал портфель и бумаги. Грим зачитал: номер очереди 47 832 009, время ожидания — от двухсот до трёхсот лет.

— И я не могу даже почесать нос? — возмутился Эдди.

— Зато вы можете издавать звук раз в сутки, — сказал Грим. — Громкостью с испуганную мышь.

— Это худший контракт в моей жизни! — заявил Эдди.

Гроббинс, не слышавший этого, улыбнулся:

— Я использую эту историю для рекламы.

Блисс и Грим ушли. Гроббинс погасил свечи и вышел.Эдди остался один. Он парил над полом, смотрел на своё тело и думал.

— Ну, — сказал он наконец. — Если это комедия, то она очень плохая. Если трагедия — то очень скучная. Если сатира — то, чёрт возьми, я напишу для неё новый акт.

На часах было без десяти двенадцать. До полуночи оставалось меньше двух часов.В три часа пополудни из стены вышла старуха.

Она была махонькой, сгорбленной, в платье, которое вышло из моды ещё при королеве Виктории. На голове — чепец, на носу — очки, в руках — вязание. Она вязала шарф или то, что должно было стать шарфом, но из-за того, что старуха вязала уже сто сорок лет, шарф был длиною с Темзу.

— О, — молвила старуха, приметив Эдди. — Новенький?

— Да, — ответил Эдди. — Умер вчера.

— Вчера, — уверенно поправила старуха. — Я слежу за расписанием. Вы прибыли в 3:47 утра.

— Простите, — сказал Эдди. — Вы… вы кто?

— Миссис Арабелла Мэйфлауэр, — представилась старуха, не отрываясь от вязания. — Скончалась в 1887 году. От скуки, между нами. А вы?

— Эдмунд Траурбель. Скончался от неудачной шутки.

— О, — произнесла миссис Мэйфлауэр. — Оригинально.

Из стены тем временем появились ещё фигуры. Мужчина в цилиндре и фраке, с пятном от соуса на жилете, женщина в фартуке и ребёнок — мальчик лет девяти, в лохмотьях и с трубой под мышкой.

— Это те, кто привязан к этому зданию, — сказала миссис Мэйфлауэр. — Пятеро. Ну и Гюнтер, но он редко выходит из подвала.

— Гюнтер?

— Бывший палач. Очень милый, когда привыкнешь.

Мальчик отделился от стены и направился к Эдди.

— Привет, — сказал он. — Ты комик?

— Был, — поправил Эдди.

— Ты тот, кто умер от смеха, — улыбнулся мальчик. — Я слышал, как Гроббинс рассказывал газетчикам.

— Технически — от собственной рвоты, — сказал Эдди. — Но шутка была неплохая.

— Можно я её услышу?

Эдди вздохнул и рассказал шутку. Тим засмеялся.

— Ты мне нравишься, — сказал он. — Оставайся.

В подвал Эдди спустился через час.

Гюнтер оказался огромным — занимал полкомнаты. Плечи — как шкаф, руки — как две колоды, лицо в шрамах.

— Новенький? — спросил Гюнтер голосом, похожим на трение двух бочек.

— Эдмунд Траурбель. Комик.

— Палач, — представился Гюнтер. — Бывший, в теперь — никто.

— Ты боишься меня? — спросил он.

— Немного, — признался Эдди.

— Правильно. Я боялся себя триста лет.

— Ты комик? Расскажи шутку.

— В чем разница между палачом и врачом?

— Не знаю.

— Палач знает, когда остановиться.

Гюнтер засмеялся — гулко, страшно, так, что стены содрогнулись.

— Хорошая шутка, — сказал он. — Ты остаёшься.

В полночь часы пробили двенадцать. Эдди разинул рот и издал звук. Это был смех. Тихий, хриплый, полупрозрачный, но это был смех.

В комнате сверху кто-то вздохнул — Гроббинс, который допоздна считал выручку.

— Что за… — пробормотал он. — Ветрено, что ли?

Он закрыл окно и лёг спать.

А внизу сидел призрак и улыбался.

Первые две недели загробного существования Эдди посвятил наблюдению. Он наблюдал за клиентами, вдовами и самим Гроббинсом, который вёл учёт в амбарной книге. Наблюдал и за соседями. Миссис Мэйфлауэр вязала, Тим пугал кошек, Гюнтер читал книги на латыни, Сэр Реджинальд почти не разговаривал.

— Вы когда-нибудь закончите этот шарф? — спросил Эдди у миссис Мэйфлауэр.

— А зачем? — ответила она. — Если я закончу, придётся начинать новый.

Однажды вечером Гюнтер подозвал Эдди.

— Ты слышал о Хранителях? — спросил он.

— Нет. А кто это?

— Демоны. Они приходят раз в сто лет и проверяют твой «долг добрых дел». Если ты не рассмешил, не утешил, не изменил жизнь живого — они забирают твоё имя. Ты становишься Никем.

— У меня есть сто лет, — сказал Эдди.

— У тебя есть три месяца, — сказал Гюнтер. — Хранители приходят в декабре.

На следующее утро в бюро пришла миссис Пеннифезер.

— Мой муж умер, — сказала она голосом, в котором не было скорби. — Хочу заказать самые дешёвые похороны.Она торговалась три часа.

— Она вернётся завтра, — сказал Эдди. — Я попробую её рассмешить.

— А если не получится?

— У меня будет ещё восемьдесят девять попыток.

— Восемьдесят девять — это мало, — сказала миссис Мэйфлауэр.

— Для комика — это один неудачный сезон. А я пережил уже три.

Миссис Пеннифезер возвратилась в два часа пополудни.

Она подписала документы и, к удивлению Гроббинса, не ушла, а села в кресло с газетой, а рядом на столе стояла чашка мистера Гроббинса Старая, с трещиной на ручке, с отколотым краем. Он пил из неё уже сорок лет — с тех пор как мать заваривала ему чай по утрам перед школой. Он не выбрасывал её, потому что новая чашка стоила денег, а эта ещё вполне пригодна, но правда была в другом: эта чашка помнила всё. Каждую ошибку, каждую скидку и каждый день его жизни. Гроббинс не любил сантименты, но эту чашку он любил и никогда бы в этом не признался. Гроббинс распылил дешёвые духи, которые купил на распродаже за полцены. — Чтобы смерть пахла розами, а не больницей, — сказал он. Эдди, который в этот момент материализовался из стены, чихнул. Призраки не чихают, но ему показалось, что запах стал ещё сильнее.

— Бедная женщина, — сказала миссис Мэйфлауэр. — Она пустая. Как шарф, который я вяжу.

— Пустых людей труднее рассмешить, — сказал Гюнтер.

— Зато их легче устрашить, — заметил Тим.

В полночь миссис Пеннифезер всё ещё читала. Эдди завис в двух футах от неё. Часы начали бить.

— Кхм, — сказал он.

Миссис Пеннифезер подняла голову.

— Кто здесь? — спросила она.

— Кхм, — повторил Эдди громче.

Она встала. Газета упала на пол.

— Мистер Гроббинс? Вы здесь?

Тишина.

— Хе-хе, — сказал Эдди.

Миссис Пеннифезер побледнела.

— Это… это ты? — спросила она шёпотом.

— Ха, — сказал Эдди.

Она не закричала и не упала в обморок,а улыбнулась.

— Дурак, — сказала она. — Ты всегда был дураком.

Она села обратно в кресло и продолжила читать.

— Она думает, что это муж, — прошептал Тим. — И она не боится.

— Но это не смешно, — сказал Эдди. — Она не рассмеялась.

— Она улыбнулась, — сказала миссис Мэйфлауэр. — Улыбка — это тоже смех. Только тихий.

Эдди посмотрел на свои руки - полупрозрачные, светящиеся. Он услышал тиканье. Как старые часы, которые завели в последний раз ещё при жизни. — Что это? — спросил он. — Твой счётчик, — сказал Тим, свешиваясь с люстры. — Он будет тикать, пока ты не наберёшь тысячу.У меня нет тени, — сказал он. — Я даже этого лишился. — Появится, — сказал Тим. — Со временем. После этого он услышал тиканье. Как старые часы, которые завели в последний раз ещё при жизни. — Что это? — спросил он. — Твой счётчик, — сказал Тим. Руки стали чуть менее прозрачными.

— У меня есть доброе дело, — сказал он.

— Три, — поправил Гюнтер. — За три месяца.

— Завтра похороны, — сказала миссис Мэйфлауэр. — Придут люди и у тебя будет настоящая аудитория.

ЭДМУНД ТРАУРБЕЛЬ (ЭДДИ)

«Комик, который умер на сцене»

Он родился в Лондоне, в семье, которая распалась, когда ему было семь. Отец ушёл к другой женщине, мать осталась одна с двумя детьми и огромными долгами. Эдди был старшим. Он не помнил отца — только запах табака и хриплый голос, который говорил: «Будь мужчиной». Он пытался. Но быть мужчиной в семье, где денег хватало только на хлеб и иногда — на дешёвое печенье, было трудно.

Мать умерла, когда он учился на втором курсе университета. Рак. Быстро. Он не успел попрощаться. Не успел сказать, что любит её. Не успел сказать, что все его шутки — на самом деле о ней. О том, как она улыбалась, когда он рассказывал анекдоты за ужином. О том, как она смеялась, даже когда было больно. О том, как она умерла с улыбкой на лице — потому что он пообещал, что станет знаменитым комиком. Он не стал.

Он бросил университет. Решил, что комедия — это его призвание. Десять лет он выступал в дешёвых пабах, перед пьяными зрителями, которые не помнили его имени на следующее утро. Он писал шутки на салфетках, репетировал перед зеркалом, мечтал о большом зале и тысячах аплодисментов. Но большой зал не приходил. Тысячи аплодисментов не приходили. Приходила только усталость.

Работа в похоронном бюро «Прах и хохот» была случайностью. Он увидел объявление: «Требуется помощник. Зарплата — по договорённости. Опыт не требуется». Он пришёл, и Гроббинс взял его — потому что больше никто не пришёл. Три года он носил гробы, мыл полы, встречал клиентов. И иногда — когда Гроббинс был в хорошем настроении — разрешал ему шутить. Клиенты не смеялись. Гроббинс не смеялся. Но Эдди продолжал.

Он умер на сцене дешёвого паба, рассказывая шутку про налоги. Никто не засмеялся. Но он улыбался — даже мёртвый. Потому что улыбка — это единственное, что остаётся, когда отнимают всё остальное.

После смерти он понял, что его шутки никогда не были плохими. Просто он искал не ту публику. Его публика была здесь — среди призраков, среди забытых, среди тех, кто давно не смеялся. И он нашёл их.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЖИВОЙ КОМИК.

Первые зрители пришли через неделю. Женщина лет сорока в чёрном пальто заказала гроб для сестры.

— Денег мало, — сказала она Гроббинсу.

— Хорошие похороны стоят денег. Плохие — дёшево, а очень плохие — бесплатно, но бесплатно мы не работаем.

В полночь Эдди не стал рассказывать шутку. Он запел колыбельную, которую пела ему мать.Девочка лет десяти, сидевшая в углу с книгой, подняла голову.

— Мама, ты слышишь?

— Что, дорогая?

— Кто-то поёт. Про сон. И про то, что бояться нечего.

Женщина посмотрела в пустой угол.

— Спасибо, — сказала она. — Кто бы ты ни был.

Эдди посмотрел на свои руки. Золотистый оттенок стал ярче.

— У нас первый зритель, — сказал он Тиму. — Точнее, две.

К Рождеству у театра появилась постоянная аудитория — человек пять-шесть в неделю. Тим отвечал за спецэффекты. Миссис Мэйфлауэр вязала шарфы и раздавала скорбящим. Гюнтер стоял в дверях и пугал тех, кто хотел уйти. А потом появился живой комик. Леонард «Ленни» Брайтон пришёл заказывать гроб для отчима.

— Правда, что у вас тут призрак выступает? — спросил он. — Тот самый, который умер от смеха?

— Он выступает только по ночам, — сказал Гроббинс. — И не для всех.

— Для кого?

— Для тех, кто верит.

Ленни усмехнулся и ушёл. Но в полночь вернулся с бутылкой виски.

— Ну, давай, призрак. Покажи, на что способен.

Эдди смотрел на него сверху. Часы начали бить. Он открыл рот.

— Добрый вечер. Меня зовут Эдмунд Траурбель. Я мёртв. А вы — Ленни Брайтон, живой комик, который пришёл посмотреть, стоит ли завидовать призраку.

Ленни услышал только тихий, хриплый звук.

— Это ты? — спросил он.

— Я, — сказал Эдди. — Тот, кто умер от шутки. А вы — тот, кто боится, что его шутки умрут раньше него.

Ленни вздрогнул и выбежал. На следующую ночь он вернулся трезвым.

— Я хочу, чтобы ты научил меня смешить по-настоящему.

— Расскажи шутку. Самую страшную. Ту, где ты не герой, а жертва.

Ленни задумался.

— Мой отчим бил меня. Каждый день, а потом он умер. И на его похоронах я сказал: «Наконец-то ты там, где тебе место».

— Иди на сцену. Расскажи эту историю. Без шуток. Просто как есть. И люди засмеются. Не над тобой. Вместе с тобой.

Ленни ушёл. Через месяц Эдди услышал по радио, что Ленни Брайтон стал звездой.

— Ты сделал это, — сказал Тим.

— Он сделал, — сказал Эдди. — Я просто подсказал.

Это случилось в феврале. Лондон затянуло туманом.

— Сегодня странный день, — сказал Эдди.

— Все дни странные, — ответил Тим. — Мы же мёртвые.

В полночь Эдди вышел в центр комнаты и увидел себя. Живого, молодого и бледного, в дешёвом костюме.

— Ты, — сказал Эдди.

— Я, — ответил живой. — Тот, кем ты был и тот, кого ты предал.

— Я никого не предавал. Я просто умер.

— Ты сдался, испугался. Ты стоял на сцене и думал: «А что, если они не засмеются?» И ты умер. Не от рвоты. От страха.

— Что тебе нужно?

— Чтобы ты вспомнил, каково это — быть живым. Бояться. Сомневаться. Ненавидеть себя за каждую неудачную шутку.

— Ты был ничтожеством, — продолжал живой. — Ты не стал великим комиком. Ты умер в луже собственной блевотины. Единственное, что тебя спасло от забвения — это то, что Гроббинс использовал твою смерть как рекламу.

— Заткнись! — крикнул Эдди.

— Заставь меня.

Эдди попытался ударить двойника. Рука прошла сквозь него.

— Ты не можешь меня коснуться. Потому что я — это ты.

Эдди опустил руку.

— Ты прав. Я был жалок. Я умер от шутки. Это идиотизм.

— Эдди, нет! — крикнул Тим.

— Сдайся, — сказал живой. — Стань Никем. Это проще.

Эдди закрыл глаза. Вспомнил свои страхи, свои провалы. Вспомнил, как умер.

— Я был жалок. Но это не вся правда.

Он открыл глаза.

— Ты сказал, что я не стал великим комиком при жизни. Это правда, но ты не сказал, что я пытался. Каждый день и каждый вечер. Я выходил на сцену, даже когда боялся. Я рассказывал шутки, даже когда они были плохими.

Он шагнул вперёд.

— Я не стал великим при жизни. Но я стал им после смерти. Не потому, что умер, а потому, что продолжил. Я продолжил выходить на сцену. Даже когда зал пуст. Даже когда зритель один. Даже когда этот зритель — ты.

Он засмеялся. Живой Эдди попятился.

— Ты не можешь…

— Могу. Я могу смеяться над собой. Это единственное, что я умею по-настоящему хорошо. Смеяться над тем, как был глуп. Как боялся и как умер. Потому что если я не буду смеяться, я буду плакать, а плакать — не моя работа.

Он засмеялся снова и к нему присоединились все.

Живой Эдди растворился.

— Ты победил себя, — сказал Тим.

— Не победил. Принял.

К весне слухи о призраке-комике превратились в легенду. Говорили, что если прийти на кладбище Сент-Мэри в полночь и трижды постучать по надгробию Эдмунда Траурбеля, можно услышать смех.

— Ты слышал? — сказал Тим. — Нас включают в туристические маршруты!

— Мой смех не продаётся, — сказал Эдди.

— Гроббинс уже продал билеты на месяц вперёд.

Эдди посмотрел на свои руки — золотистые, тёплые. За несколько месяцев он накопил шестьдесят восемь добрых дел. И всё равно чувствовал пустоту.

— Я устал, — сказал он миссис Мэйфлауэр.

— Призраки не устают.

— Не физически, не морально. Каждую ночь одно и то же.

В ту ночь среди зевак он заметил старуху с внуком. Мальчик плакал.

— Почему он плачет? — спросил Эдди.

— Его собака умерла. Лабрадор. Мальчик не понимает, почему собака не вернётся.

— Я хочу ему помочь.

— Ты не можешь. Он слишком мал. Услышит твой смех и испугается.