Смерть - это просто Антракт

— А если не смех? Если… лай?

В полночь Эдди открыл рот и залаял. Негромко. Так, как лает старая больная собака.В этот момент наверху, в конторе, Гроббинс открыл сейф.Он достал фотографию отца. — Он никогда не улыбался, — сказал он. — Как и я. Гроббинс делал это каждый вечер перед сном — проверял, все ли деньги на месте, не случилось ли чего, но сегодня он задержался у сейфа дольше обычного. Он достал не деньги — он достал чашку. Ту самую, старую, с трещиной на ручке. Он держал её в сейфе последние двадцать лет — на всякий случай.

Он открыл книгу, но вместо цифр написал: «Сегодня я впервые пожалел, что не умею считать улыбки. Улыбок было больше, чем пенсов- это неприбыльно, но почему-то приятно».

Он посмотрел на чашку — старую, треснутую — и подумал: «Может, дело не в деньгах. Может, дело в трещинах. В тех, которые мы замечаем, и в тех, которые не замечаем».

Он отпил глоток чая который остыл, но Гроббинсу показалось, что он стал теплее. Или это просто трещина на чашке так отражала свет?

Он пожал плечами и закрыл книгу.

«Вдруг та, что на столе, разобьётся», — думал он. Он посмотрел на чашку, провёл пальцем по трещине и убрал обратно. Потом закрыл сейф и пошёл спать на гроб. Ему приснилась мама. Она заваривала чай. Чашка была целой.

Мальчик поднял голову.

— Бабушка, это Рекс.

— Что, милый?

— Рекс. Он здесь.

— Это ветер.

— Нет. Это Рекс. Я знаю его лай.

Эдди залаял снова. Мальчик улыбнулся.

— Спасибо, Рекс. Я знал, что ты не ушёл.

Бабушка перекрестилась.

— Это доброе дело? — спросил Эдди.

— Это больше, чем доброе дело, — сказала миссис Мэйфлауэр. — Это надежда.

На следующее утро Гроббинс нашёл на пороге письмо детским почерком:

«Спасибо, что вернули Рекса. Он хороший пёс. Я буду приходить каждую субботу. С уважением, Томми (5 лет)».

Эдди посмотрел в окно. Луна светила холодным серебряным светом. — Она холодная, — сказал он. — Как и мы, — сказал Тим. — Но иногда она становится тёплой, — добавила миссис Мэйфлауэр. — Когда кто-то улыбается.

Тим спрыгнул с подлокотника и подлетел к Эдди.

— А теперь пойдём в подвал, — сказал он. — Гюнтер не спит. Гюнтер никогда не спит. Он читает. Книги на латыни. Я не понимаю ни слова, но он говорит, что это помогает ему не думать о прошлом.

— Гюнтер — это тот, кто... — начал Эдди.

— Палач, — сказала миссис Мэйфлауэр. — Не бойся этого слова. Он был палачом. В маленьком немецком княжестве. Казнил трёхсот человек. Не потому что хотел. Потому что был приказ. Потом казнили его. За ошибку — обезглавил не того дворянина.

— И он здесь? В подвале?

— Здесь, — сказала миссис Мэйфлауэр. — Триста лет. Триста лет он сидит в подвале и читает книги на латыни. Иногда я спускаюсь к нему — приношу шарф, чтобы он мог за него держаться. Гюнтер боится, что если отпустит нить, то потеряется. В себе. В своей вине. В своих мыслях.

Эдди встал.

— Пойдём, — сказал он Тиму. — Покажи мне Гюнтера.

Они пошли по коридору. Стены были старыми, обшарпанными, с обоями, которые помнили ещё викторианскую эпоху. На обоях были цветы — бледные, выцветшие. И на каждом цветке, если присмотреться, была капля росы — или слеза.

Подвал находился в конце коридора, за тяжёлой дубовой дверью. Тим прошёл сквозь неё, не задумываясь. Эдди задержался на секунду — прикоснулся к дереву рукой. Дерево было твёрдым, холодным, настоящим. Не как стены, сквозь которые он проходил без труда. Это дерево не пускало его. Оно помнило. Оно помнило, что такое быть живым.

— Ты идёшь? — донёсся голос Тима.

— Иду, — сказал Эдди и прошёл сквозь дверь.

Подвал был большим — гораздо больше, чем казалось снаружи. Каменные стены, сводчатый потолок, пол, выложенный булыжником. В углу стоял старый дубовый стол, на котором горела свеча. Живой огонь колыхался от сквозняка.

Гюнтер сидел за столом. Он был огромным — даже сидя, он занимал полкомнаты. Плечи — как шкаф, руки — как две колоды, лицо изрыто шрамами. На нём был тёмный балахон — единственная одежда, которая помнила его ещё живым.

В руках Гюнтер держал книгу — большую, в кожаном переплёте. Он водил пальцем по строкам, шевеля губами. Латынь. Эдди узнал несколько слов: «mors» — смерть, «vita» — жизнь, «paenitentia» — раскаяние.

— Гюнтер, — сказал Тим, подлетая к столу. — Это новенький. Эдди. Он умер сегодня. В пабе. Прямо на сцене.

Гюнтер поднял голову. Глаза у него были тяжёлыми, свинцовыми, с красными прожилками. Но в них мелькнуло что-то детское, беззащитное.

— Уходи, — сказал он. Голос был низким, гулким, как будто он говорил из бочки. — Я не разговариваю с новенькими. Новенькие уходят. Новенькие становятся Никем. Я не хочу знать ваших имён. Память — это боль.

— Он не уйдёт, — сказал Тим. — Я видел его. Он смешной. Он заставил миссис Пеннифезер улыбнуться. А она не улыбалась три года.

Гюнтер посмотрел на Эдди с интересом.

— Ты комик? — спросил он.

— Был, — сказал Эдди. — Теперь я мёртвый комик. Это почти то же самое, только зрителей ещё меньше.

Гюнтер не засмеялся. Но уголки его губ дрогнули.

— Расскажи шутку, — сказал он.

— Прямо сейчас?

— Да. Я не слышал шуток триста лет. Последний раз, когда я слышал шутку, меня казнили. Шутка была плохой. Палач сказал: «Не волнуйся, это не больно». А потом отрубил мне голову. И это было больно.

Эдди задумался. Триста лет без шуток — это много. Триста лет без смеха — это смерть. Настоящая смерть.

— Знаешь, — сказал Эдди, садясь на пол, — почему палачи не ходят на свидания?

— Почему? — спросил Гюнтер.

— Потому что после первого поцелуя они всегда думают: «Это было быстро. Как в работе».

Гюнтер замер. Тим замер. Даже свеча на столе, казалось, перестала гореть.

А потом Гюнтер засмеялся. Гулко, низко, раскатисто — так, что стены подвала задрожали. Смех вырывался из него, как лава из вулкана, который спал триста лет и наконец проснулся. Тим захихикал — сначала тихо, потом громче. Эдди сидел на полу и улыбался.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ИНСПЕКТОР НЕБЕСНОГО ПОРЯДКА.

На следующее утро — если, конечно, можно назвать утром время, когда призраки перестают делать вид, что спят, и начинают делать вид, что бодрствуют, — Эдди проснулся на дубовом гробу с ощущением, что кто-то всю ночь перекладывал его внутренности с места на место. Внутренностей, впрочем, у него больше не было — как и всего остального, что составляло тело, но привычка чувствовать, казалось, умирала медленнее, чем сам Эдди.

Он открыл глаза. Сквозь мутные стёкла похоронного бюро пробивался лондонский рассвет — серый, водянистый, похожий на чай, который Гроббинс заваривал уже в третий раз, потому что экономил на заварке. Тим всё ещё висел на люстре, но теперь он не раскачивался, а тихо посапывал — призраки не нуждаются во сне, но Тим считал, что «сон создаёт иллюзию нормальной жизни, а без иллюзий жить или не жить совсем скучно».

Эдди сел и огляделся. Он заметил на сундуке старую фотографию. — Это моя мать, — сказала миссис Мэйфлауэр, проследив за его взглядом. — Она умерла, когда я была молодой. — Она улыбается, — сказал Эдди. — Она счастлива, — ответила миссис Мэйфлауэр. — Была. Когда-то. За прошедшую ночь он успел привыкнуть к этому месту — к запаху дерева и воска, к тихому позвякиванию хрустальных подвесок, к призракам, которые шуршали по углам, как осенние листья, но привыкнуть к мысли, что он теперь — один из них, было труднее. Он был мёртв. Настоящим образом мёртв. Не «устал и заснул», как говорил хозяин Тима его матери, а мёртв. Без вариантов и без возврата.

— Ты слишком рано проснулся, — сказал Тим, не открывая глаз. — Призраки не должны просыпаться рано. Призраки должны просыпаться поздно или никогда. Это написано в регламенте.

— Каком регламенте? — спросил Эдди.

— Небесного Порядка, — сказал Тим, открывая один глаз. — Пункт 3, параграф 7: «Призракам рекомендуется соблюдать режим бодрствования, синхронизированный с фазами луны. Нарушение режима карается штрафом в размере одного доброго дела».

— Ты выучил регламент?

— Выучил, — сказал Тим с гордостью. — На всякий случай. Чтобы меня не обманули. Призраки — доверчивые. Особенно маленькие.

Эдди хотел ответить, но не успел. Потому что в этот момент в конторе, где мистер Гроббинс раскладывал бумаги по папкам. А делал он это каждое утро, даже в выходные, потому что порядок в бумагах — это порядок в деньгах, а порядок в деньгах — это порядок в жизни. Внезапно появился он.

Инспектор Уильям Бланк из Небесного Порядка, Отдел контроля за призрачной активностью.

Он появился не из трещины в воздухе, как Регистратор в пабе. Он появился из двери — обычной деревянной двери, которая вела на улицу. Он открыл её, вошёл, закрыл за собой и огляделся так, будто был здесь уже тысячу раз. И, возможно, так оно и было. Бланк проверял призраков в этом районе уже сто лет. Сто лет он ходил по одним и тем же улицам, заходил в одни и те же дома, видел одни и те же лица — живые и мёртвые — и заполнял одни и те же бланки.

Мистер Гроббинс не заметил Бланка. Живые не замечают призраков, если только те не прикладывают специальных усилий, а Бланк не прикладывал усилий. Он делал свою работу, а работа заключалась в том, чтобы наблюдать, фиксировать, отчитываться. Не вмешиваться, не помогать и не мешать.

— Эдмунд Траурбель, — сказал Бланк, поднимая голову к потолку, где на люстре висел Тим, а на дубовом гробу сидел Эдди. — Призрак третьей категории. Привязка — территория бюро «Прах и хохот». Радиус действия — три метра в каждую сторону от здания. Добрые дела на текущий момент — сорок восемь. Прогресс — ниже среднего.

Голос у Бланка был монотонным, безжизненным, как у диктора, который читает новости уже тридцать лет и устал от них так сильно, что перестал понимать смысл слов.

— Вы кто? — спросил Эдди, хотя уже догадался.

— Инспектор Бланк, — ответил тот, доставая из портфеля стопку бумаг. — Небесный Порядок, Отдел контроля. Ваше дело передано мне. Я буду проверять ваш прогресс раз в неделю, а иногда чаще или реже. В зависимости от загруженности.

— А что вы проверяете?

— Всё, — сказал Бланк. — Количество добрых дел, качество, весомость смеха, аутентичность реакций. Некоторые призраки пытаются жульничать. Щекочут живых. Щекотка вызывает смех, но Небесный Порядок не засчитывает щекотку как доброе дело. Почему? Потому что щекотка — это физическое воздействие. А доброе дело должно быть душевным. Так написано в регламенте. Пункт 47, параграф 12.

— Я не щекочу людей, — сказал Эдди. — Я комик и я шучу.

— Это засчитывается, — кивнул Бланк. — Если шутка смешная. Если нет — не засчитывается. Критерии оценки прописаны в приложении 3 к пункту 47. Там всё подробно. Объём смеха, продолжительность, количество вовлечённых лиц, коэффициент искренности.

Он протянул Эдди бумагу. Бумага была исписана мелким шрифтом — так мелко, что даже если бы у Эдди были живые глаза, он бы не разобрал ни слова.

— Я не могу это прочитать, — сказал Эдди.

— Это не важно, — сказал Бланк. — Важно то, что вы соблюдаете правила. А правила просты: одна тысяча добрых дел за один год.

Он сел на стул — тот самый, на котором обычно сидели клиенты, когда заказывали гробы. Стул скрипнул, но не потому что Бланк был тяжёлым — призраки не имеют веса, — а потому что стул был старым и скрипел от любого прикосновения.

— Начнём, — сказал Бланк. — Первичный опрос. Вопрос первый: как вы умерли?

— Инфаркт, — сказал Эдди. — На сцене. В середине шутки.

— Какая шутка?

— Про смерть и налоги.

Бланк записал что-то в бланк. Его почерк был мелким, аккуратным, без единой помарки.

— Вопрос второй: есть ли у вас сожаления о том, что вы не успели сделать при жизни?

— Много, — сказал Эдди. — Не успел стать знаменитым. Не успел купить дом. Не успел завести собаку. Не успел сказать матери, что люблю её, хотя она и так знала.

— Достаточно, — перебил Бланк. — Вопрос третий: считаете ли вы, что заслуживаете реинкарнации?

Эдди задумался. Он не убивал, не крал, не предавал. Он просто был неудачником. Неудачником, который работал в похоронном бюро и рассказывал плохие шутки в дешёвых пабах.

— Не знаю, — сказал он наконец.

— Ответ «не знаю» не принимается, — сказал Бланк. — Регламент требует определённости. Скажите «да» или «нет».

— Нет, — сказал Эдди. — Не заслуживаю.

Бланк записал. Лицо его не изменилось — оно вообще никогда менялось.

— Вопрос четвёртый: что вы готовы сделать, чтобы набрать тысячу добрых дел?

— Всё, — сказал Эдди. — Я готов шутить каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я готов стоять на голове. Глотать огонь. Танцевать чечётку на гробах.

Он запнулся, потому что понял, что говорит правду. Он действительно был готов на всё. Потому что альтернатива — стать Никем — была хуже смерти.

— Вопрос пятый, последний, — сказал Бланк. — Есть ли у вас вопросы ко мне?

Эдди посмотрел на инспектора. На его серый костюм, золотые пуговицы, портфель, бланки. На его лицо, которое не выражало ничего.

— Да, — сказал Эдди. — Вы когда-нибудь улыбались?

Бланк замер. Ручка застыла в его руке.

— Это не относится к делу, — сказал он.

— Но я всё равно спрашиваю.

Бланк молчал. Сто лет молчания — это много. Сто лет без улыбки — это вечность.

— Давно, — сказал он наконец. — Очень давно. Я не помню когда. Я не помню почему. Я не помню, как это делается.

Он положил ручку в портфель. Закрыл его. Застегнул замок.

— Опрос окончен, — сказал он. — Следующая проверка — через неделю. За это время вы должны набрать не менее двадцати добрых дел. Иначе — рапорт о недостаточном прогрессе. Рапорт ведёт к сокращению отсрочки. Сокращение отсрочки ведёт к статусу Никто.

— К ничему? — переспросил Эдди.

— К буквально ничему, — сказал Бланк. — К отсутствию всего. К пустоте. К тишине. К тому, что хуже смерти. Смерть — это событие. А Никто — это отсутствие событий.

Он встал. Поправил галстук. Направился к двери.

— Подождите, — сказал Эдди. — У меня есть ещё один вопрос.

Бланк обернулся.

— Кто вы были при жизни?

— Никто, — сказал Бланк. — Я был никем. Мелкий клерк в министерстве финансов. Сидел в кабинете, заполнял бумаги, считал чужие деньги. Умер от пневмонии. Простудился в нетопленом кабинете. Никто не пришёл на мои похороны. Никто не заплакал. Никто не вспомнил. Я стал призраком, потому что мне некуда было идти. И я пошёл в Небесный Порядок. Потому что там пахло бумагой. Как при жизни. Как дома.

Он открыл дверь. Сделал шаг.

— До встречи, мистер Траурбель, — сказал он. — Я надеюсь, вы наберёте тысячу. Но я не верю в это. Я ни во что не верю. Веровать — это привычка живых. А я только существую.

Дверь закрылась. Бланк исчез.

Эдди остался один — с Тимом, который всё это время висел на люстре и слушал, не издавая ни звука.

— Он грустный, — сказал Тим наконец. — Грустнее, чем мы. Грустнее, чем Гюнтер. Он забыл, как улыбаться. А без улыбки человек — не человек. Даже мёртвый.

— Я заставилю его улыбнуться, — сказал Эдди.

— Ты думаешь?

— Я знаю. Я комик. Это моя работа.

Тим спрыгнул с люстры, кувыркнулся в воздухе и приземлился на гроб, где лежало тело Эдди.

— Тогда начинай, — сказал он. — Времени мало. Год — это не вечность.

Эдди посмотрел на свои руки — полупрозрачные, светящиеся в темноте слабым золотым светом. Сорок восемь добрых дел. Девятьсот пятьдесят два осталось. Триста шестьдесят четыре дня.

— Я справлюсь, — сказал он.

В конторе внизу мистер Гроббинс чихнул. Ему показалось, что в комнате стало холоднее. Он посмотрел на термометр — плюс шестнадцать. Посмотрел на дверь — закрыта. Посмотрел на окно — заперто. Потом перевёл взгляд на свою чашку — старую, треснутую, с отколотым краем. Она стояла на краю стола, в опасной близости от края. Гроббинс подвинул её ближе к себе. Потом подумал и поставил в сейф.

— Сквозняк, — сказал он и вернулся к подсчётам.

А на полу, у его ног, кто-то нарисовал мелком маленький смайлик. Гроббинс не заметил. Но смайлик остался.Тем временем в подвале, где Гюнтер читал книгу на латыни, произошло событие, которое нельзя было назвать иначе, чем чудо. Книга, которую палач держал в руках триста лет, вдруг закрылась сама собой. Гюнтер уставился на неё с недоумением.

— Что это? — спросил он у темноты.

Темнота не ответила.

Он открыл книгу снова. Страница, на которой он остановился, была озаглавлена «De risu» — «О смехе». Он не помнил, чтобы раньше видел эту главу. Он не помнил, чтобы в этой книге вообще была глава о смехе.

Гюнтер начал читать. «Смех, — говорилось в книге, — это единственное, что не подчиняется законам природы. Смех не имеет веса, но может поднять тяжесть с души. Смех не имеет цвета, но может осветить самую тёмную комнату. Смех — это оружие против смерти. Не потому что смерть боится смеха. А потому что смех не боится смерти».

Гюнтер закрыл книгу. Задул свечу.

В темноте он улыбнулся. Впервые за триста лет.

И где-то в канцелярии Небесного Порядка загорелся ещё один бланк. Регистратор в синем галстуке посмотрел на него и нахмурился.

— Опять Траурбель, — сказал он. — Сорок девять добрых дел. Заставил улыбнуться палача. Снова.

— Палачи — сложная категория, — сказал Рудгер. — Их смех ценится в пять раз дороже.

— Тогда почему только одно дело?

— Потому что палач улыбнулся. Не засмеялся. Улыбка — это половина дела. По регламенту.

Бернард поставил печать на бланк. Бланк погас.

— Ещё девятьсот пятьдесят один, — сказал он. — Долгий путь.

— Долгий, — согласился Рудгер.

Они взяли следующие бланки и продолжили работу. А в подвале похоронного бюро «Прах и хохот» бывший палач сидел в темноте и улыбался. Улыбался главе о смехе, которая появилась в его книге из ниоткуда. Улыбался тому, что даже после смерти может быть что-то, кроме вины, боли и раскаяния.

Он не знал, что это было началом.

МИСТЕР САЙЛАС ГРОББИНС

«Похоронный агент, который считал не те цифры»

Он родился в похоронном бюро. Буквально. Его мать работала здесь уборщицей, отец — владельцем. Роды были тяжёлыми, и мать умерла через неделю. Отец не простил ему этого. Он никогда не говорил об этом вслух, но Сайлас знал: каждый раз, когда отец смотрел на него, он видел лицо умершей жены.

Отец научил его считать деньги. «Деньги — это единственное, что не предаёт, — говорил он. — Люди умирают. Деньги остаются». Сайлас выучил этот урок хорошо. Слишком хорошо. Он считал каждую копейку, экономил на всём, спал на гробу, чтобы не платить за квартиру. Он не заводил друзей, не заводил семью, не заводил даже собаку — после того, как Пенни умерла.

Пенни была его единственной любовью. Маленькая чёрная собака с белым пятном на лбу, которую он купил на рынке за один пенс. Она прожила с ним пятнадцать лет. Умерла у него на руках. Он плакал — впервые в жизни. И поклялся больше никогда не плакать. Он сдержал клятву. Он не плакал, даже когда отец умер. Даже когда клиенты плакали у его стола. Даже когда Эдди умер на сцене, и он остался один — совсем один.

А потом Эдди вернулся. Призраком. И Гроббинс понял, что его клятва была глупой. Плакать — это не слабость. Плакать — это значит, что тебе есть что терять. А если есть что терять — значит, ты жив. Даже после смерти. Особенно после смерти.

Он до сих пор хранит в сейфе первую записку Эдди: «Спасибо за гроб. Он был дешёвый, но удобный». Он перечитывает её, когда никто не видит. И улыбается.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ТЕАТР В БЕЗДНЕ.

Бездна оказалась не такой уж пустой. Сначала Эдди ничего не видел и не слышал. Только ощущение. Он был точкой в бесконечном сером пространстве.

— Я — Никто, — сказал он. Голос не прозвучал, но он знал, что сказал.

Сколько он пробыл в бездне — не знал. Время здесь не имело смысла.

Однажды появился свет. Белый, чисты и знакомый голос Миссис Мэйфлауэр.

— Вы здесь? — спросил Эдди.

— Мы всегда здесь. Просто ты не мог нас видеть. Потому что слишком много думал о себе.В белом свете проступили очертания. Тим. Миссис Мэйфлауэр. Гюнтер.

— Как вы здесь оказались?

— Бездна — это не место, а состояние. Когда перестаёшь быть кем-то, становишься всем. Эдди посмотрел на руки. Они снова стали видимыми. Белыми, чистыми.

— И что мне теперь делать?

— То же, что и всегда. Смешить. Только теперь не для добрых дел. Не для славы. А просто потому, что ты можешь.

— А где моя сцена?

— Везде. Бездна — самая большая сцена в мире.

Эдди открыл рот и засмеялся. Смех разнёсся, отражался от невидимых стен, умножался. И бездна начала наполняться.Сначала светом, потом цветом, а потом звуками.

Он увидел Лондон. Увидел Томми, который вырос и рассказывал детям о призраке, лающем собакой. Увидел миссис Пеннифезер с новым лабрадором. Увидел Ленни на сцене.

— Я здесь, — сказал Эдди. — Я всегда здесь. В вашем смехе.

Бездна ответила эхом. Тысячами голосов. Живых и мёртвых.

— Спасибо, что были в зале.

Первое время Эдди думал, что бездна принадлежит только ему.Он парил в ней, рассказывал шутки, а бездна откликалась тихим, почти неслышным смехом.

— Это моя пустота, — говорил он. — Моя сцена. Моя аудитория, но однажды он услышал шаги.

— Здесь кто-то есть?

Из серого тумана появилась фигура. Расплывчатая, неясная, как воспоминание о сне.

— Эдди, — сказала фигура.

— Кто ты?

— Я — ты. Тот, кем мог бы стать, если бы не умер. Бухгалтер. У меня есть имя, дом, семья. Я жив, но я не смеюсь. Никогда.

— Зачем ты здесь?

— Чтобы напомнить, что такое выбор. Ты выбрал комедию и умер. Я выбрал безопасность и живу. Кто счастливее — вопрос.

— Ты несчастлив.

— Я спокоен. Это не одно и то же.

— Знаю. Спокойствие — когда ничего не болит. Счастье — когда болит, но ты улыбаешься.

Эдди рассказал шутку про бухгалтера, который пришёл на небеса и попросил отчёт о расходах. Фигура замерла. А потом засмеялась. Впервые в жизни.

— Это была хорошая шутка.

— Это была правда.

Фигура начала таять.

— Ты уходишь?

— Я остаюсь. Но теперь я другой. Я — Никто. Как и ты.

Она исчезла. Но Эдди знал — она здесь. Рядом. Среди других таких же.

— Здесь есть ещё кто-нибудь?

Пустота ответила присутствием. Тысячами. Миллионами.

— Кто вы?

— Мы — Никто. Те, кто потерял имена. Те, кого забыли. Мы ждём того, кто рассмешит нас.

— Я не могу вас рассмешить. У меня нет шуток.

— Тогда придумай новые.

Эдди думал долго. А потом сказал:

— Знаете, в чём разница между Никем и Кем-то? Кто-то боится стать Никем, а Никто уже ничего не боится. Потому что ему нечего терять кроме смеха, но смех не теряется. Он переходит из рук в руки.

Пустота затихла. А потом засмеялась. Тихо, неуверенно, как дети, которые учатся ходить.

— Это была хорошая шутка, — сказал кто-то.

— Это была плохая шутка, — сказал другой.

— Но она заставила нас улыбнуться.

— А улыбка — маленькая победа.

Эдди стоял в центре этого смеха — маленький, невидимый, Никто — и улыбался.

— Я дома, — сказал он.

— Ты всегда был дома, — ответила пустота. — Просто не знал.

Идея пришла не сразу. Сначала Эдди просто бродил по пустоте и слушал тех, кто населял её. Тысячи. Миллионы. Они были разными. Те, кто потерял имена из-за Коллекторов. Те, кто отдал их добровольно. Те, кто родился Никем.

Но у всех было общее: они не смеялись.

— Вы когда-нибудь пробовали? — спросил Эдди у одной фигуры.

— Пробовали что?

— Смеяться.

— Зачем?

— Затем, что это весело. Затем, что это — единственное, что остаётся, когда всё ушло.