Смерть - это просто Антракт
— У меня ничего не осталось.
— А пустота — разве не сцена?
— Я не умею играть.
— Научу. Как тебя звали?
— Не помню.
— Тогда я назову тебя Улыбка. Потому что ты улыбнёшься. Просто ещё не сейчас. Он рассказал шутку про верблюда, который танцевал в пустыне. Фигура замерла. А потом засмеялась.
— Это была хорошая шутка.
— Это была плохая шутка. Но она сработала.
— Что теперь?
— Теперь ты будешь рассказывать её другим.
Театр Эдди рос быстро. Каждый день приходили новые Никем. Эдди давал им имена: Улыбка, Вздох, Тишина, Шёпот, Луч, Тень. Имена, которые не были именами. Но которые давали надежду.
Однажды в пустоте появился Гюнтер.
— Ты нужен нам там, — сказал он. — В бюро.
— Я нужен здесь. Там я был комиком. Здесь — режиссёр.
— А ты не можешь делать и то и другое?
— Не могу. У меня нет имени. Я — Никто. Но я могу послать им подарок.
— Какой?
— Смех.
Спектакль, который поставил Эдди, не имел названия. В нём не было слов. Только смех. Тихий, почти неслышный. Но такой, от которого пустота начала вибрировать.
Никем сидели в невидимом зале и слушали. Они не аплодировали — у них не было рук. Но они чувствовали.
— Завтра новый спектакль, — сказал Эдди. — О комике, который умер от шутки. И продолжал шутить. Даже после смерти. Особенно после смерти.
— Это твоя история? — спросила Улыбка.
— Это наша история.
Слух о театре в пустоте распространился быстро. Только теперь рассказчиками были не газетчики, а те, кто никогда не говорил вслух. Те, кто общался тишиной.
— Ты слышал? — спросила одна пустота другой.
— Там, в центре, какой-то комик ставит спектакли. Говорят, очень смешно.
— Но мы не умеем смеяться.
— Оказывается, умеем. Просто забыли.
И они шли. Тысячи. Миллионы. Бесконечность. Через серый туман, через тишину, через пустоту. К театру. К Эдди. К смеху.
Эдди не ждал такого наплыва.
— Сколько их? — спросил он у Улыбки.
— Не знаю. Слишком много.
— Что мне делать?
— Улыбаться. Это твоя работа. Улыбаться тем, кто забыл, как это делается.
Эдди вышел на сцену.
— Добрый вечер. Меня не зовут никак. У меня нет имени. Я — Никто. Как и вы. Но это не важно. Важно то, что мы здесь. Вместе. В пустоте.
Он рассказал шутку про человека, который потерял всё и встретил себя.
— Они посмотрели друг на друга. Первый сказал: «Ты изменился». Второй ответил: «Нет. Это ты изменился. Я остался прежним. Тот, кто умел смеяться».
— А потом?
— А потом они обнялись и заплакали. Потому что поняли: они — одно и то же. Просто один потерял имя, а другой — нет. Но имя — не главное. Главное — смех.
Зал засмеялся.
— А теперь улыбнитесь соседу. Тому, кто сидит рядом. Тому, у кого нет имени.
И они улыбнулись. Тысячи. Миллионы. Бесконечность.
ГЛАВА ПЯТАЯ. ТЕАТР ПРИХОДИТ В МИР ЖИВЫХ.
В похоронном бюро «Прах и Хохот» происходили странные вещи. Гроббинс обнаружил, что его заведение стало невероятно популярным.
Афиша, которую мистер Гроббинс собственноручно прибил к забору рядом с входной дверью, провисела ровно шесть часов. За это время её успели прочитать семнадцать человек. Шестеро прочитали и пошли дальше — приняли объявление за шутку (что было иронично, учитывая, что речь шла о конкурсе шуток). Четверо остановились, перечитали, пожали плечами и тоже пошли дальше, но уже медленнее, обдумывая. Трое сфотографировали на телефоны и отправили друзьям с подписью: «Ты только посмотри, до чего докатились похоронные бюро». Один позвонил по указанному номеру и договорился прийти. И трое — миссис Пеннифезер, её соседка снизу и её соседка сверху (обе вдовы, обе в чёрном, обе с выражением лица, которое говорило: «Нам всё равно, что там будет, главное — выйти из дома») — пообещали прийти вшестером, потому что «шесть — это компания, а три — это уже похороны, а на похоронах мы и так бываем слишком часто».
Гроббинс сидел в конторе и пересчитывал предполагаемую выручку. Пять пенсов за вход — это примерно два с половиной фунта, если придут пятьдесят человек. Чай и печенье — ещё фунт. Сувениры — ещё полфунта. Итого — четыре фунта за вечер. Не густо. Но если проводить такие вечера каждый день — семьсот тридцать фунтов в год. А это уже серьёзно.
— Два фунта и семь пенсов, — пробормотал он, записывая цифру в бухгалтерскую книгу.
— Плюс жизнь, — сказал Эдди, который сидел на стуле напротив. — Ты забыл про жизнь, Гроббинс. Жизнь тоже чего-то стоит.
— Жизнь ничего не стоит, — ответил Гроббинс, не поднимая головы. — Жизнь — это расходы. Смерть — это доход. Вот почему я выбрал эту профессию. В смерти больше прибыли, чем в жизни.
— И ты не боишься, что когда-нибудь умрёшь и окажешься по ту сторону? — спросил Эдди.
— Я не верю в смерть, — сказал Гроббинс. — Я верю в цифры.
Первой пришла миссис Пеннифезер. Она вошла в бюро ровно в шесть, ни секундой раньше, ни секундой позже. На ней было всё то же чёрное платье, та же шляпка с вуалью, те же стоптанные ботинки.
— Добрый вечер, мистер Гроббинс, — сказала она, снимая шляпку. — Я пришла на ваш конкурс.
— Проходите, — сказал Гроббинс. — Первый ряд — десять пенсов. Второй — пять. Третий — бесплатно. Чай и печенье — за дополнительную плату.
— Я сяду в первый ряд, — сказала миссис Пеннифезер, доставая монету. — Я хочу видеть всё. Даже то, что не видно.
Она прошла в зал прощаний, села на стул в первом ряду и сложила руки на коленях.
— Ну, давай, мертвец, — сказала она в пустоту. — Рассмеши меня. Если сможешь.
Эдди стоял за кулисами и смотрел на неё. На её морщинистое лицо, на усталые глаза, на руки, которые дрожали. Он думал о том, что эта женщина потеряла мужа. Пусть плохого, пусть никчёмного, пусть умершего на диване после обеда в воскресенье — но мужа. С которым прожила тридцать лет. Который был частью её жизни.
— Миссис Пеннифезер, — сказал он, выходя из-за занавески. Она не видела его — живые не видят мёртвых. Но она слышала.
— Я здесь, — сказал он. — Я постараюсь рассмешить вас. Не потому что мне нужны ваши пять пенсов. А потому что вы давно не смеялись.
— Смеши, — сказала миссис Пеннифезер. — Смеши, пока я не передумала.
Эдди начал. Он рассказывал шутки. Одну за другой. Про брак, про смерть, про налоги, про кошек и собак, про политиков и королевскую семью. Те самые шутки, которые провалились в пабе «Подкова».
Миссис Пеннифезер молчала. Не улыбалась. Не смеялась.
— Плохо, — сказала она после пятой шутки. — Ты можешь лучше. Я знаю. Я слышала, как ты шутишь по ночам. Когда думаешь, что никто не слышит. Ты смешной, когда не стараешься.
Эдди растерялся. Он не знал, что миссис Пеннифезер слышит его ночные репетиции.
— Я не стараюсь, — сказал он. — Я просто говорю.
— Тогда говори, — сказала миссис Пеннифезер. — Не о том, что беспокоит тебя. О том, что беспокоит меня.
Эдди задумался. Что беспокоит миссис Пеннифезер? Смерть мужа? Одиночество? Страх, что она умрёт и никто не заметит?
— Знаете, почему мужчины умирают на диване? — спросил он.
— Почему? — спросила она.
— Потому что даже в смерти они не могут дойти до кровати.
Тишина. Тяжёлая, гулкая. А потом миссис Пеннифезер фыркнула. Один раз. Тихо. Потом — хмыкнула. Громче. Потом — засмеялась.
Это был не тот смех, которым смеются в театрах. Это был смех, который рождается из боли. Из многолетней боли, которую человек носит в себе, как камень за пазухой, и вдруг понимает, что камень можно выбросить.
Она смеялась так, что слёзы текли по её морщинистым щекам. Смеялась так, что шляпка с вуалью упала на пол.
— Это было ужасно, — сказала миссис Пеннифезер, вытирая слёзы. — И смешно. Он и правда умер на диване. Я три года не могла на этот диван смотреть. А теперь... теперь я, кажется, смогу.
Она встала. Подняла шляпку.
— Когда следующее выступление? — спросила она.
— Завтра, — сказал Эдди. — В это же время.
— Я приду, — сказала миссис Пеннифезер. — И приведу соседок.
Она направилась к двери. На пороге остановилась.
— Спасибо тебе, мертвец, — сказала она. — Ты вернул мне улыбку. Я забыла, как это — улыбаться. А теперь вспомнила. И это дороже любого гроба.
Она вышла. Дверь закрылась.
В зале стало тихо. Тим спрыгнул с люстры.
— Пятьдесят два, — сказал он. — Миссис Пеннифезер засмеялась. Громко. Искренне. Это считается за два. Потому что она давно не смеялась.
— Я не ради счётчика, — сказал Эдди. — Я ради неё.
— Я знаю, — сказал Тим. — Поэтому ты и смешной. Не потому что у тебя хорошие шутки. А потому что тебе не всё равно.
Он перекувыркнулся в воздухе и повис на люстре.
— Ты знаешь, что она сделала, когда умер её муж? — спросил он.
— Нет, — сказал Эдди.
— Она три дня не вызывала врача. Сидела рядом с ним. Смотрела на него. Ждала. Может быть, что он откроет глаза. Может быть, что он скажет: «Это была шутка. Я не умер. Я просто притворялся».
— Ты слишком много знаешь для девятилетнего, — сказал Эдди.
— Я умер в девять, — сказал Тим. — Но я жил долго. Сто пятьдесят лет. Этого достаточно, чтобы узнать о людях всё.
Он посмотрел на Гроббинса, который стоял в дверях и смотрел на пустой стул.
— Он тоже когда-то любил, — сказал Тим. — Я видел. У него была женщина. Давно. Она работала в цветочном магазине через дорогу. Он покупал у неё цветы для клиентов. А потом — для себя. А потом — каждый день. А потом она уехала. В другой город. С другим мужчиной. Гроббинс остался один. С цветами. С цифрами. Цифры не предают.
— Я заставлю его улыбнуться, — сказал Эдди.
— Ты думаешь? — спросил Тим.
— Я знаю, — сказал Эдди. — Это только вопрос времени.
Он подошёл к стене, за которой жила Мэгги, и постучал. Тук-тук-тук. Ответа не было, А в конторе Гроббинс всё ещё смотрел на пустой стул. Он не заметил, как Джеймс вытер стол и случайно подвинул его новую чашку — ту самую, с трещиной на ручке — ближе к краю. Чашка покачнулась, но не упала. Гроббинс, не глядя, отодвинул её на безопасное расстояние.
— Осторожнее, — сказал он Джеймсу. — Эта чашка — не просто чашка. Это память.
— О чём? — спросил Джеймс.
— О том, что даже треснутое может быть ценным, — сказал Гроббинс и улыбнулся.
Джеймс не понял, о чём он, но кивнул. Он уже привык, что Гроббинс иногда говорит загадками.
— Чёрная ночь... — тихо напел Гроббинс, возвращаясь за конторку.
— Мы летим словно прах... — ответил ему кто-то из пустоты.
Гроббинс вздрогнул. Ему показалось, что это был голос Эдди. Или нет, а может да? В этом доме уже ничего нельзя было понять.
Он вздохнул, открыл бухгалтерскую книгу и продолжил считать.
Но Эдди знал, что она слышит.
Первыми пришли три старухи в чёрном.
— Мы пришли на спектакль, — сказала одна.
— Это похоронное бюро. Здесь не дают представлений.
— Дают. По ночам. Призрак-комик.
Они ждали с утра до полуночи.
В полночь часы пробили двенадцать.
— Добрый вечер, — сказал голос из пустоты. — Сегодня я расскажу шутку про старух, которые пришли на похороны, а попали на стендап.
— Про нас?
— Про вас. Три старухи сидят в похоронном бюро и ждут призрака. Одна говорит: «Я боюсь». Вторая: «Я тоже». Третья: «А я нет. Потому что я уже умерла. Просто не заметила».
Старухи переглянулись.
— Первая спрашивает: «Как это — не заметить?» Третья отвечает: «Очень просто. Когда всю жизнь ждёшь чуда, перестаёшь замечать, где ты — в мире живых, а где — в мире мёртвых. Главное — чтобы рядом был кто-то, кто рассмешит».
Старухи улыбнулись и ушли.
Следующими пришли дети.
— Мы хотим посмотреть на призрака, — сказал мальчик.
— Призраков не существует.
— А мы хотим убедиться.
В полночь Эдди рассказал шутку про детей, которые не боялись призраков. Дети засмеялись.
— Это была хорошая шутка, — сказал мальчик.
— Это была плохая шутка, — сказала девочка.
— Но она заставила нас улыбнуться.
Гроббинс, стоявший в дверях, покачал головой.
— Ты стал слишком популярным, Эдди. Это не хорошо для бизнеса.
В комнате стало светло. Не от свечей. От смеха.
— Ладно, — сказал Гроббинс. — Пусть будет.
Письмо пришло неожиданно. Эдди репетировал новую шутку, как вдруг пустота замерцала. Из мерцания появился конверт. На марке был изображён Департамент Отсрочки.
Эдди открыл его. Внутри был бланк. Но вместо граф «Фамилия», «Имя» там было написано:
«Эдмунд Траурбель (имя восстановлено по ходатайству гражданки Пеннифезер). Поздравляем! Ваше имя возвращено вам решением специальной комиссии.
Причина: признание общественной пользы вашей загробной деятельности. Согласно пункту 12, подпункту «в»: если призрак, лишённый имени, в течение ста лет продолжает совершать добрые дела безвозмездно, его имя подлежит возвращению.
Ваши добрые дела: 1 247.
Ваше текущее имя: Эдмунд Траурбель (также известен как «Тот самый комик», «Призрак из "Праха и Хохота"», «Никто, который всех рассмешил»).
P.S. Ваш театр в пустоте произвёл на нас впечатление. Выдаём грант на развитие — 1 000 добрых дел.
P.P.S. Смех — это тоже работа. Спасибо, что напомнили.»
Эдди перечитал письмо три раза.
— У меня снова есть имя, — сказал он.
— У тебя никогда не было имени, — ответила пустота. — Была маска. А теперь маску сняли.
Новость разлетелась по пустоте мгновенно.
— Эдди снова есть! — кричала Улыбка.
— Его никогда не было, — возражал Вздох.
— Но теперь у него есть имя!
— Имя — это не он.
— А что же он?
— Смех.
В ту же ночь в похоронном бюро произошло чудо. Гроббинс, подсчитывавший выручку, услышал смех. Не призрачный. Живой. Громкий.
В дверях стоял Эдди. Не прозрачный, не золотистый. Обычный. Бледный, с тёмными кругами под глазами. Но улыбающийся.
— Привет, Гроббинс. Я вернулся.
— Ты же умер!
— Умер. Но это не помешало получить имя обратно.
Гроббинс посмотрел на него долгим взглядом.
— Добро пожаловать домой, Эдди.
Тим спрыгнул с люстры.
— Ты вернулся! Навсегда?
— Навсегда. Или не навсегда. Какая разница?
Они обнялись. И в тот же момент к ним присоединились все. Миссис Мэйфлауэр. Гюнтер. Сэр Реджинальд. Улыбка. Вздох. Тишина. Тысячи. Миллионы. Бесконечность.
Они смеялись. Вместе. В похоронном бюро. В пустоте. Везде.
Потому что смех — единственное, что не знает границ.
ТИМ
«Мальчик, который застрял в трубе»
Он не помнил своего отца. Тот ушёл, когда Тиму было два года. Мать работала прачкой, стирала чужие простыни, чтобы прокормить сына. Денег не хватало. Тим с пяти лет работал трубочистом — лазил в трубы, чистил сажу, задыхался, кашлял, но терпел. Потому что надо. Потому что мать ждала. Потому что если он не принесёт деньги, они умрут с голоду.
Хозяин был жестоким, но платил. Не много — но достаточно, чтобы купить хлеб и молоко. Тим боялся его. Все боялись. Но Тим был лучшим трубочистом в районе — маленький, худой, пролезал в любую трубу. Его называли «Угорь». За то, что скользкий. За то, что его невозможно удержать.
В тот день труба была старой. Кирпичи обвалились. Тим застрял. Он кричал, но никто не слышал. Сажа заполняла лёгкие. Он перестал кричать. Перестал дышать. Перестал быть. Хозяин сказал матери, что он заснул. Что устал и заснул. Мать поверила. Она всегда верила хозяину. Потому что хозяин платил деньги. А деньги — это еда. А еда — это жизнь.
Тим стал призраком. Он не мог покинуть район — был привязан к трубе, в которой умер. Но потом трубу заложили кирпичом, построили похоронное бюро, и Тим оказался в зале прощаний. Он висел на люстре и ждал. Сто пятьдесят лет. Ждал, когда кто-то придёт и скажет: «Ты не один». И однажды Эдди пришёл.
ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПРЕМИЯ
Ночь опустилась на Лондон как чёрное одеяло. Фонари на Фаррингдон-роуд зажглись в половине седьмого, как обычно. В похоронном бюро «Прах и хохот» было темно. Гроббинс ушёл в половине девятого, закрыв дверь на два замка.
Эдди сидел на дубовом гробу. Он заметил, что на одном из гробов нет имени. — Этот гроб ждёт, — сказал Тим. За окном шёл дождь, мелкий, противный, лондонский дождь.И где-то в канцелярии Небесного Порядка загорелся новый бланк. Регистратор в синем галстуке посмотрел на него и нахмурился.
— Эдмунд Траурбель, — сказал он. — Одно доброе дело. Заставил смеяться палача, который не смеялся триста лет.
— Весомость? — спросил Рудгер.
— Высокая. Палачи — сложная категория. Их смех ценится в пять раз дороже обычного.
— Запиши.
— Уже записал. Сорок восемь из тысячи. Осталось девятьсот пятьдесят два.
Бернард поставил печать на бланк и отложил его в сторону.
— Ещё один, — сказал он. — Который думает, что сможет набрать тысячу за год.
— Они все так думают, — сказал Рудгер. — А потом становятся Никем.
— Да, — сказал Бернард. — Потом становятся Никем.
Он взял следующий бланк и продолжил работу.
А в подвале похоронного бюро «Прах и хохот» мёртвый комик сидел на полу рядом с бывшим палачом и маленьким призраком трубочиста, и все трое смеялись. Смеялись над шуткой про палача, который не ходит на свидания. Смеялись над тем, что жизнь (и смерть) всё ещё может быть смешной.
Наверху, в конторе, мистер Гроббинс всё ещё считал деньги. Он не слышал смеха из подвала — живые не слышат мёртвых. Но что-то заставило him поднять голову. Ему показалось, что оттуда повеяло теплом. Не физическим — другим. Тем, которое согревает не тело, а что-то внутри.
— Ты не спишь? — спросил Тим с люстры.
— Призраки не спят, — сказал Эдди.
— Я сплю, — сказал Тим. — Иногда. Когда устаю. Когда не могу больше смотреть на живых.
Эдди прислушался. Из подвала доносился звук. Не голос. Не шаги. Вздох. Глубокий, тяжёлый вздох.
— Гюнтер вздыхает, — сказал Тим. — Он часто вздыхает по ночам. Иногда — плачет.
— Пойдём к нему, — сказал Эдди.
— Он не любит гостей.
— Я не гость. Я жилец.
Он прошёл сквозь стену и направился к двери в подвал. Гюнтер сидел за столом. Свеча не горела — он читал в темноте. Книга была открыта на той же странице — «De risu» — «О смехе».
— Ты пришёл, — сказал он, не поднимая головы.
— Ты ждал меня? — спросил Эдди.
— Я жду всех, — сказал Гюнтер. — Я жду уже триста лет. Жду, когда кто-то скажет мне, что я прощён.
Он поднял голову. Глаза у него были красными — не от бессонницы, от слёз.
— Ты казнил трёхсот человек, — сказал Эдди, садясь на пол рядом со столом. — Это много.
— Я знаю, — сказал Гюнтер. — Я помню каждое лицо. Каждое имя. Каждую последнюю просьбу. «Передайте моей жене, что я люблю её». «Скажите моему сыну, что я не хотел». Я помню всё.
— Ты не убивал их по своей воле, — сказал Эдди. — Ты выполнял приказы.
— Приказы — это не оправдание, — сказал Гюнтер. — Я мог отказаться. Мог умереть сам. Но я не отказался. Я боялся.
Он закрыл книгу. Положил на стол. Посмотрел на свои руки — огромные, шрамированные.
— Ты думаешь, я чудовище? — спросил он.
— Нет, — сказал Эдди. — Я думаю, что ты человек. Который совершил ошибку.
— Несчастным, — повторил Гюнтер. — Смешное слово. Несчастный. Значит, тот, у кого нет счастья. А счастье — это что? Смех? Любовь? Покой? У меня нет ничего.
— У тебя есть мы, — сказал Эдди. — Я. Тим. Миссис Мэйфлауэр. Мы — твоя семья.
Гюнтер молчал. Долго. Потом поднялся. Огромный, занимающий полкомнаты. И сделал шаг. К двери.
— Ты куда? — спросил Эдди.
— Выхожу, — сказал Гюнтер. — Ты сказал, что я часть семьи. А семья — это не подвал.
Он прошёл сквозь дверь. Эдди последовал за ним.
Наверху их ждал Тим.
— Гюнтер! — закричал он. — Ты вышел!
— Вышел, — сказал Гюнтер. — Ненадолго. Посмотреть.
Он прошёл в зал прощаний. Остановился перед гробом, в котором лежало тело Эдди.
— Он был хорошим человеком? — спросил Гюнтер.
— Не знаю, — сказал Эдди. — Я знаю только, что я комик.
Гюнтер кивнул. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу.
— Я не выходил триста лет, — сказал он. — Я забыл, как выглядит мир. А он не изменился. Такой же серый. Такой же одинокий.
— Изменился, — сказал Эдди. — Стало больше машин. И меньше лошадей. Но люди всё ещё смеются. Иногда.
Гюнтер отвернулся от окна. Посмотрел на Эдди.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что напомнил мне, что я человек.
Он развернулся и пошёл обратно в подвал. Но перед тем, как пройти сквозь дверь, остановился.
— Завтра я приду на твоё выступление, — сказал он. — Послушаю твои шутки. Может быть, даже засмеюсь.
— Я буду рад, — сказал Эдди.
Гюнтер ушёл. Тим подлетел к Эдди.
— Он изменился, — сказал он. — Ты изменил его. Одной шуткой.
— Я ничего не делал, — сказал Эдди. — Я просто был рядом.
— Иногда этого достаточно, — сказал Тим.
Они стояли в темноте и смотрели на дождь за окном. А где-то в канцелярии Небесного Порядка загорались новые бланки. Один за другим. Пятьдесят три. Пятьдесят четыре. Пятьдесят пять.
Счётчик тикал. Время шло.
Но впервые за долгое время Эдди не боялся.
Потому что он был не один, а в подсобке, на старом сосновом гробу, спал Гроббинс. Он не слышал, что происходит в подвале. Он не знал, что Гюнтер впервые за триста лет вышел на свет. Он видел сон. Ему снилась Пенни — маленькая, чёрная, с белым пятном на лбу. Она бежала по полю, виляла хвостом и лаяла. Громко, радостно, призывно. Гроббинс улыбался во сне. А рядом, на тумбочке, стояла его новая чашка — старая, треснутая, с отколотым краем. Она тоже снилась. Ей снилось, что её снова наполнили чаем. Горячим, крепким, с бергамотом.— Чёрная ночь... — прошептал во сне Гроббинс.
— Мы летим словно прах... — ответил ему кто-то из темноты.
Кто это был — Гюнтер, Тим, Эдди или просто ветер, — никто не знал. Но в этом шёпоте было что-то такое, что заставило бы заплакать даже самого чёрствого человека.
Но человек спал.
Или не спал, а просто закрыл глаза, чтобы не видеть того, что не вписывается в его картину мира.
А призраки видели. И улыбались.
Потому что улыбка — это единственное, что остаётся, когда отнимают всё остальное.
Слух о премии распространился быстрее смеха.
— Эдди, ты номинирован! — кричал Тим.
— На что?
— На премию «Смех сквозь слёзы». Это самая престижная загробная награда. Дают тем, кто рассмешил больше всех живых и мёртвых за последние сто лет.
— Кто даёт?
— Департамент Отсрочки. Говорят, инспектор Бланк лично утвердил твою кандидатуру.
Эдди замолчал.
— Я не знаю, хочу ли я получать награду.
— Почему?
— Потому что награда — это когда тебя оценивают. А смех не должен оцениваться. Он должен быть. Просто быть.
— Но если ты откажешься, они обидятся.
— Тогда я приму. Но с одним условием: я хочу произнести речь. Не благодарственную. А смешную.
Церемония проходила в пустоте. Департамент выделил специальную площадку — огромное серое пространство, украшенное золотистыми лентами.
В первом ряду сидели миссис Пеннифезер. Ей было уже под девяносто, Уильям с портретом матери, Томми, который вырос и теперь сам водил на спектакли свою дочку, Ленни Брайтон и даже Гроббинс — в лучшем костюме, с блокнотом для записи расходов.
Церемонию вёл инспектор Бланк.
— Дамы и господа. Мёртвые и живые. Победитель — Эдмунд Траурбель!
Эдди поднялся на сцену.