Смерть - это просто Антракт

— Спасибо. Статуэтка красивая. Прозрачная. Как моя совесть.

Зал засмеялся.

— Я хочу произнести речь. Не благодарственную. А смешную. Потому что благодарность — это когда ты кому-то должен. А смех — когда ты никому ничего не должен.

Он повернулся к залу.

— Знаете, в чём разница между живым комиком и мёртвым? Живой боится, что его не запомнят. А мёртвый боится, что его запомнят неправильно. Что его шутки перескажут с ошибками. А он хотел — со смехом.

Он поднял статуэтку.

— Эта награда — не моя, а она — ваша. Всех, кто когда-либо смеялся моими шутками. Всех, кто улыбался, проходя мимо «Праха и Хохота». Всех, кто верил, что даже после смерти можно оставаться человеком.

Он засмеялся и зал засмеялся вместе с ним.

Даже Бланк улыбнулся.

— Знаете, — сказал он, — запах стал слабее. Или это мне просто кажется? — Это вам не кажется, — сказал Эдди. Впервые за сто лет. Искренне. Не по регламенту.

— Спасибо, — сказал Бланк. — Вы — лучший призрак, с которым я работал.

— А вы — лучший чиновник, которого я встречал. У вас хорошие смайлики на полях бланков.

Они пожали друг другу руки.Идея пришла неожиданно.

— Тим, ты знаешь кого-нибудь, кто никогда не смеялся?

— Есть один. В пустоте. В самом дальнем углу. Он не смеялся никогда. Даже при жизни. Врачи сказали, что это болезнь. Неизлечимая.

— Хочу его рассмешить.

— Это невозможно.

— А я попробую.

Пустота в самом дальнем углу была не серой, а чёрной. Там сидел человек. Мужчина лет пятидесяти. Смотрел в стену.

— Здравствуйте, — сказал Эдди. — Меня зовут Эдмунд Траурбель. Я комик. Пришёл вас рассмешить.

— Зачем? — спросил человек. Голос был тихим, безжизненным.

— Затем, что это моя работа.

— Не надо. Я не умею.

— А вы попробуйте.

— Пробовал. Тысячу лет. Не получилось.

— Хотите, я расскажу вам шутку?

— Хотите, я скажу «нет»?

— Хотите. Но вы всё равно не скажете. Потому что вы никогда не говорите «нет». Вы просто молчите.

Эдди сел рядом.

— Однажды встретились два Никем. Один спросил: «Ты кто?» Второй ответил: «Не помню». Первый сказал: «А я помню. Я был комиком. Умер от шутки». Второй сказал: «А я умер от скуки. Смотрел на стену и ждал, когда она упадёт».

Человек молчал.

— Первый спросил: «Хочешь, научу тебя смеяться?» Второй ответил: «Не умею». Первый сказал: «А я не умел плакать. Но научился. Когда умер».

— Зачем плакать, если можно не плакать?

— Затем, что после слёз приходит облегчение. Как после смеха.

Эдди рассказал ещё несколько шуток. Человек слушал. Не смеялся. Но его лицо начало меняться. Уголки губ приподнялись.

— Вы улыбнулись, — сказал Эдди.

— Улыбнулся? Не может быть.

— Может. Вы только что сделали то, что не делали никогда.

— Это странное чувство. Как будто внутри что-то щекочут.

— Это смех. Он просыпается.

— Что мне делать?

— Просто улыбайтесь. Дальше всё придёт само.

Человек улыбнулся шире.

— Спасибо.

— Не за что. Это моя работа.

Слух о театре в пустоте дошёл до мира живых. Те, кому врачи сказали: «Вам осталось полгода», те, кто потерял смысл жизни, те, кто ещё не решил — умирать или бороться, — приходили в бюро.

— Их много, — сказал Тим. — Целых двадцать. И все — живые. Почти.

— Почти?

— Некоторые — на грани.

Эдди вышел в зал.

— Добрый вечер. Меня зовут Эдмунд Траурбель. Я мёртв. Вы — почти. Но это не важно. Важно то, что мы здесь. Вместе.

Он рассказал шутку про порог.

— Человек стоял на пороге. Перед ним была дверь. За дверью — неизвестность. Слева — жизнь. Справа — смерть. А он стоял посередине.

— Ты чего застыл? — спросил голос изнутри.

— Боюсь.

— Чего?

— Сделать неправильный выбор.

— Тогда не выбирай. Просто иди. Куда глаза глядят.

— А если глаза глядят в пустоту?

— Тогда иди в пустоту. Там тоже есть жизнь. Или смерть. Какая разница?

— А можно я сначала посмеюсь?

— Зачем?

— Затем, что смех — единственное, что не боится порогов.

Зал засмеялся.

После представления к Эдди подошла молодая женщина. Бледная, с тростью.

— Я знаю, кто вы. Вы — тот, кто научил меня улыбаться. Пять лет назад. Я хоронила мать. Вы залаяли собакой. Я подумала, что это мой пёс. Но у меня не было пса. Это был смех. Который я потеряла. А вы вернули.

— Я не помню.

— А я помню. Каждый день. Когда мне страшно. Когда мне больно. Я вспоминаю ваш лай. И улыбаюсь.

Она протянула руку. Эдди протянул свою.

— Спасибо, — сказала женщина.

— Не за что. Это моя работа.

В конторе Гроббинс пересчитывал выручку. Он взял печенье из пачки, которая стояла на столе, и откусил кусочек. Пачка не уменьшилась. — Мне показалось, — подумал Гроббинс.

— Это бесконечная прибыль, — сказал он, глядя на печенье. — Я богат. Пятнадцать зрителей — семь шиллингов шесть пенсов. Плюс чай и печенье — пять шиллингов. Плюс сувениры — четыре шиллинга. Итого — шестнадцать шиллингов шесть пенсов.

Он взял свою чашку, отпил глоток и посмотрел на трещину.

— Хороший вечер, — сказал он чашке. — Ты тоже так думаешь?

Чашка молчала. Но Гроббинсу показалось, что трещина стала чуть длиннее. Или это просто свет так падал?

Он пожал плечами, закрыл бухгалтерскую книгу и пошёл спать на гроб. Ему приснились аплодисменты. Сто лет он не слышал аплодисментов. А теперь — услышал.канцелярии Небесного Порядка Бернард, Рудгер и Зелёный сидели за столами и смотрели на бланки. Они светились ярче, чем когда-либо. Семьдесят девять. Восемьдесят. Восемьдесят один. Восемьдесят два. Восемьдесят три.

— Он сделал это, — сказал Бернард. — Он заставил их смеяться.

— Это чудо, — сказал Рудгер.

— Чудес не бывает, — сказал Зелёный. — Бывает только статистика. Восемьдесят три добрых дела за семь дней. Это одиннадцать целых восемьдесят пять сотых дела в день. При норме три.

— К чёрту статистику, — сказал Бернард. — Посмотри на это.

Он указал на бланки. Они светились новым цветом. Цветом, которого не было в палитре Небесного Порядка. Цветом надежды.

— Что это? — спросил Зелёный.

— Это смех, — сказал Бернард. — Настоящий смех. Который не умирает даже после смерти.

Он поставил печать. И продолжил работу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. СТУК В СТЕНЕ

За стеной бюро жила женщина. Эдди знал о ней давно. Слышал, как она плачет по ночам. Как включает радио, чтобы заглушить тишину.

— Её зовут Мэгги, — сказал Тим. — Сорок пять лет. Работает уборщицей. У неё никого нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я прохожу сквозь стены. Я вижу всё.

— И что она прячет?

— Смех. Она умеет смеяться. Очень громко. Но не смеётся. Потому что боится.

— Кого?

— Соседей. Начальника. Кота, который умер.

Эдди подошёл к стене.

— Мэгги, — сказал он. — Вы меня слышите?

Никто не ответил.

— Я — ваш сосед. Из похоронного бюро. Я — комик. Мёртвый. Я пришёл рассмешить вас.

Тишина.

— Сегодня я расскажу вам шутку. Про женщину, которая жила за стеной и боялась выйти.

Он рассказал. Про женщину, которая слушала смех соседа и думала, что он смеётся над ней. А он смеялся с ней.

— А она? — спросил голос из-за стены.

— Она не знала. Потому что не умела слушать. Она слышала только свой страх.

— А что потом?

— Потом она постучала в стену. Один раз. И сосед постучал в ответ. Они стучали всю ночь. Потому что стук — это язык тех, кто боится слов.

Из-за стены донёсся стук.

— Мэгги?

Стук повторился.

— Вы хотите, чтобы я продолжал?

Стук. «Да».

Эдди рассказывал шутки всю ночь. Мэгги стучала в ответ.

На следующее утро Тим пришёл с новостями.

— Она улыбнулась. Впервые за месяц. Вышла на улицу и улыбнулась солнцу.

В полночь Мэгги впервые пришла в бюро. С бутылкой виски и двумя стаканами.

— Я пришла поблагодарить.

— Не за что.

Она села в кресло, налила виски в два стакана.

— Один — вам.

— Я не пью. Я мёртв.

— А я жива. Но это не мешает мне пить за ваше здоровье.

Она выпила.

— Расскажите шутку.

— Про женщину, которая пришла в похоронное бюро с бутылкой виски.

— Про меня?

— Про вас.

Мэгги засмеялась. Громко, заразительно.

— Я буду приходить каждую ночь.

— Я буду ждать.

Она встала и пошла к двери. На пороге обернулась.

— Спокойной ночи, Эдди.

— Спокойной ночи, Мэгги.

Мэгги приходила каждую ночь.

— Ты сегодня грустный, — сказала она однажды.

— Призраки не грустят.

— Врут. Я чувствую. В твоём смехе появилась нотка. Осенняя.

— Ты — поэт.

— Я — уборщица. Поэты пишут стихи. А я мою полы.

— Какая разница?

— Никакой.

— Расскажи мне о Тиме, — попросила она.

— Откуда ты знаешь про Тима?

— Слышу. Он стучит по трубам. Я думала, это крысы. Но крысы не стучат в такт.

— Тим — мальчик. Умер в трубе. Девять лет.

— Бедный малыш.

— Не бедный. У него есть друзья. И работа — пугать кошек.

Мэгги стала их связью с миром живых. Приносила газеты, рассказывала новости.

— Ты не боишься? — спросил её Гюнтер.

— Чего?

— Нас. Призраков.

— Я уже умерла. Внутри. Давно. А теперь ожила. Потому что вы меня заметили.

— Ты странная, — сказал Гюнтер.

— Это от счастья.

Гюнтер — впервые за триста семьдесят лет — улыбнулся.

— Ты мне нравишься.

— А вы мне. Вы похожи на моего дедушку. Он тоже был большим и страшным. Но добрым.

— Я казнил триста человек.

— А мой дедушка был мясником. Он убивал коров. Но по воскресеньям жарил мне пирожки.

Гюнтер засмеялся. Впервые за триста семьдесят лет.

Тим получил свою первую роль. Эдди поставил спектакль о мальчике, который умер в трубе.

— Ты справишься, — сказал Эдди.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что зрители не засмеются.

— А если не засмеются? Что случится?

— Ничего.

— Вот именно. Худшее, что может случиться — тишина. Но тишина — это не конец. Это антракт.

Тим вышел на сцену.

— Добрый вечер. Меня зовут Тим. Я умер в трубе. Мне было девять лет. Теперь мне — вечность. Однажды я встретил кошку. Она была чёрной. Я спросил: «Чего ты боишься?» Она ответила: «Темноты». Я сказал: «А я живу в темноте. Это не страшно. Страшно — когда нет света. А свет — внутри. В улыбке».

Зал засмеялся.

После спектакля Эдди обнял Тима.

— Ты был великолепен.

— Я был собой.

— Это одно и то же?

— Нет. Быть собой — это когда не играешь. А я играл. Но так, что никто не заметил.

— Это и есть талант.

Их семья росла. Миссис Мэйфлауэр. Гюнтер. Сэр Реджинальд. Мэгги. Улыбка. Вздох. Тишина. Тысячи. Миллионы. Бесконечность.

Семья, которую они выбрали сами.

Письмо пришло через неделю.

— Эдди, там на пороге конверт, — сказала Мэгги. — Без марки. Только твоё имя.

Эдди взял конверт и вскрыл. Внутри был старый, пожелтевший листок с карандашными каракулями.

«Дорогой призрак, которого я не видела, но слышала.

Меня зовут Эмили. Мне 14 лет. Я пишу это письмо, потому что бабушка сказала, что вы существуете. Когда моей маме было 5 лет, она потеряла собаку — лабрадора Рекса. Бабушка привела её в похоронное бюро. И там, в полночь, мама услышала лай. Она сказала: «Это Рекс». Бабушка сказала: «Это ветер». Но мама не поверила. Она положила на порог ириски и сказала: «Спасибо, что не ушёл насовсем».

Мама умерла в прошлом году. Рак. Перед смертью она сказала: «Эмили, если тебе будет страшно — иди в похоронное бюро на углу. Там есть призрак. Он лает собакой. И смеётся так, что даже мёртвые улыбаются».

Я пришла. Сегодня. В полночь. Вы рассказывали шутку про чиновника и бланки. Мне не было смешно. Но я улыбнулась. Потому что вспомнила маму.

Спасибо.

Эмили.

P.S. Ириски я положила на пороге. Для Рекса. Или для вас. Какая разница?»

Эдди перечитал письмо три раза.

— Ты чего? — спросил Тим. — Ты плачешь? Призраки не плачут.

— Это не слёзы. Это… я не знаю. Это чудо. Или благодарность. Эта девочка, Эмили. Её мать — та самая девочка с ирисками. Томми. Точнее, не Томми — Томми был мальчик. Но это была она.

— Ты изменил её жизнь, — сказала миссис Мэйфлауэр.

— Нет. Это она изменила свою жизнь. Я просто залаял.

В полночь Эдди сел писать ответ.

«Дорогая Эмили.

Спасибо за ириски. Рекс их съел. Шучу. Призраки не едят. Но он был рад. Я тоже.

Твоя мама была храброй девочкой. Она не испугалась, когда услышала лай. Она улыбнулась. А улыбка — это маленькая победа.

Если тебе когда-нибудь будет страшно — приходи. Я буду здесь. В этом бюро. На этом подоконнике. С новой шуткой.

Твой друг, Эдди.

P.S. Передай бабушке привет. Её муж — он здесь. В пустоте. Ему нравится, когда я шучу про банкиров».

Мэгги отнесла письмо.

— Она плакала, — сказала Мэгги, вернувшись.

— Плохо?

— Хорошо. Она сказала: «Я знала, что он существует». И улыбнулась.

Миссис Пеннифезер пришла в субботу. Как всегда. Как каждую субботу на протяжении почти сорока лет. Но в эту субботу она была не одна. С ней пришла правнучка, Лилия.

— Это Лилия, — сказала миссис Пеннифезер. — Она хотела посмотреть на призрака.

— Прабабушка, призраков не существует.

— А я тебе говорю — существуют. Я их слышала.

Миссис Пеннифезер уселась в своё кресло — то самое, в котором сидела сорок лет назад, — и закрыла глаза.

— Он здесь. Я чувствую.

В полночь Эдди вышел на сцену.

— Добрый вечер. Сегодня особенный вечер. Сегодня я расскажу шутку для одной женщины. Которая пришла сюда сорок лет назад заказать самый дешёвый гроб для мужа, а ушла с улыбкой.

Он сделал паузу.

— Её зовут миссис Пеннифезер. Элоиза. Она — первая, кто не испугался. Первая, кто улыбнулся.

Миссис Пеннифезер открыла глаза.

— Это ты, Эдди?

— Я. Сегодня я хочу вас отблагодарить. За то, что вы были первой. За то, что приходили каждую субботу. Сорок лет.

Он рассказал шутку про старую шляпу.

— Одна женщина пришла в похоронное бюро. Хотела заказать самый дешёвый гроб. Гробовщик сказал: «У нас есть модель "Эконом"». Женщина сказала: «А можно ещё дешевле?» Гробовщик сказал: «Можно картонную коробку». Женщина сказала: «А можно просто выбросить его на помойку?»

— Это про моего мужа? — спросила миссис Пеннифезер.

— Это про всех мужей, которые умирают на диване.

Она засмеялась. Встала, опираясь на трость.

— Я пойду. Старость — даже сидеть тяжело.

— Я провожу.

— Не надо. Ты привязан к этому бюро.

— Провожу до двери.

Она кивнула и пошла к выходу. Эдди следовал за ней.

— Ты был хорошим призраком, — сказала она.

— Я был хорошим комиком. Призраком стал случайно.

Она протянула руку. Эдди протянул свою. Они не могли коснуться друг друга. Но им показалось, что они почувствовали тепло.

— До свидания, Эдди.

— До свидания, миссис Пеннифезер. Спасибо, что были в зале.

— Я всегда буду в зале. Даже когда меня не станет.

Она вышла. Дверь закрылась.

— Она не вернётся, — сказал Тим.

— Знаю.

— Ты будешь скучать?

— Буду. Но это не важно.

— А что важно?

— То, что она была. То, что она помнила. То, что она улыбалась.Это случилось в ночь после того, как миссис Пеннифезер ушла. Эдди сидел на подоконнике и смотрел на Лондон.

— Чёрная ночь, — сказал он.

— Что? — спросил Тим.

— Чёрная ночь. Мы летим словно прах.

— Ты говоришь стихами.

— Это не стихи. Это то, что пришло из пустоты.

Он закрыл глаза и прислушался. Из пустоты доносился ритм.

— Здесь счастье и смех, подстава и месть.

Он встал и вышел в центр комнаты.

— Сегодня я буду петь. Не потому, что умею. А потому, что так надо. Потому что пустота попросила.

В этот момент в дверях показался Гроббинс. Пьяный. Со стаканом виски.

— Эдди, ты здесь?

— Здесь.

— Спой мне. То, что пел сегодня ночью. Я слышал сквозь стены.

— Я не умею петь.

— А я не умею слушать. Какая разница?

Эдди открыл рот и запел.

— Чёрная ночь! Мы летим словно прах! Здесь счастье и смех, подстава и месть. Бюро и доход! О Лондон родной! И гибель смешна! Здесь шарфы и венки, гробы уж чисты. Смотри не умри...

Из пустоты ответили тысячи голосов.

— Чёрная ночь! — подхватил Гроббинс.

Эдди замолк от неожиданности.

— Ты знаешь слова?

— Я их только что услышал. Сквозь стены. Они застряли в голове.

Они запели вместе.

— Бюро и доход! О Лондон родной! И гибель смешна!

Гроббинс встал прямо.

— Смотри не умри в рот Гроббинса! — заорал он.

Пустота ответила. Тысячами голосов. Миллионами.

Когда песня затихла, Гроббинс стоял посреди комнаты, тяжело дыша.

— Я никогда не пел.

— А теперь поёшь.

— Ты испортил меня. Я был хорошим гробовщиком. Циничным. Бессердечным. А теперь я пою.

— В этом нет ничего плохого.

— Теперь я не смогу смотреть на клиентов без улыбки. А улыбка — плохо для бизнеса.

Он пошёл к двери.

— Ты споёшь завтра?

— Спою.

— Тогда я приду.

На следующее утро Гроббинс открыл амбарную книгу и написал на полях:

«Чёрная ночь! Мы летим словно прах! Здесь счастье и смех, подстава и месть. Бюро и доход! О Лондон родной! И гибель смешна! Здесь шарфы и венки, гробы уж чисты. Смотри не умри в рот Гроббинса»

Он посмотрел на эти строки и улыбнулся. Впервые не дежурной улыбкой продавца. А настоящей.

МИССИС АРАБЕЛЛА МЭЙФЛАУЭР

«Женщина, которая вязала вечность»

Она была учительницей музыки. У неё были ученики — дети богатых родителей, которые учились играть на фортепиано, чтобы блистать на балах. Она не любила их. Они были избалованными, капризными, неблагодарными. Но она учила их — потому что надо. Потому что деньги нужны. Потому что другой работы не было.