Проект "Короли". Часть вторая
Земля на острове вздрогнула. Вода вокруг словно втянула воздух. Большая жаба резко обернулась, будто сама поняла, что сейчас кончится не просто кусок корня, а что-то, что держало весь этот гнилой выводок.
Зелёные рубили уже не сражаясь, а добивая.
Корень лопнул.
Изнутри хлынула тёмная жижа, но её тут же подхватило течение и унесло прочь. В ту же секунду весь остров будто выдохнул. Жабы заверещали. Несколько мелких сразу начали дёргаться и валиться в воду. Большая отпрыгнула назад, но я уже рванул за ней по поваленному в трясину куску корня и с размаху всадил меч ей в шею.
Она мотнулась, швырнула меня плечом в грязь, но зелёные уже набросились сверху, как в пещере на матку, и добили её своими иглами и короткими клинками.
Остальных мы резали уже скорее из злости, чем из необходимости.
Когда всё кончилось, я стоял по колено в грязи, весь в жабьей слизи, в болотной вони и липкой крови, и смотрел, как чистая вода медленно смывает чёрную жижу от мёртвого корня.
Третий корень пал.
И тогда лес содрогнулся уже по-настоящему.
Это было не просто далёкое эхо. Не просто стон. По всему пространству прошла такая дрожь, будто где-то под землёй повернулось огромное спящее тело. Птицы сорвались с деревьев сразу целой тучей. Вдалеке завыли лесные твари. А над главной чащей, там, где должен был стоять купол Оберона, на миг вспыхнул мутный зелёный свет.
Я почувствовал холод.
Три.
Это был уже третий.
— Теперь назад быстро не получится, — тихо сказал старый зелёный.
— Почему?
Он посмотрел туда же, куда смотрел я.
— Потому что половина уже мертва.
Я ничего не ответил.
Просто развернулся и пошёл к светлой земле впереди.
Теперь путь в рощу был открыт.
Чем дальше мы уходили от реки, тем меньше этот лес походил на прежний.
Здесь не было чёрной коры. Не было язв на земле. Не было гнилых цветов и тяжёлого запаха. Воздух был прохладный, влажный и живой. Под ногами мягко пружинил мох. Свет, пробивавшийся сквозь кроны, не казался больным. Даже тишина здесь была другой — не мёртвой, а настороженной.
Очень скоро на тропе показались двое эльфов.
Они стояли неподвижно, тонкие и светлые, в одеждах, которые скорее напоминали живые листья, чем ткань. Их лица были спокойны, но в глазах не было ни радости, ни доверия.
— Путник, — прозвучал у меня в голове первый голос.
— Приветствуем тебя в нетронутой земле эльфов, — вторил второй.
Я остановился и опустил меч ниже, показывая, что не собираюсь бросаться вперёд.
— Я ищу путь через священную рощу, — сказал я. — Не для грабежа. Не для охоты. Мне нужен проход дальше.
Оба эльфа молчали несколько секунд.
Потом один из них спросил:
— Ты привёл в нашу рощу тех, кто пахнет ядом, кровью и мёртвым роем. Почему мы должны пустить тебя?
Я посмотрел на зелёных. Те тут же постарались встать как можно тише и приличнее, но получалось у них это отвратительно.
— Потому что если бы не эти вонючие твари, один из ваших отравленных корней до сих пор стоял бы у границы, — ответил я. — И потому что я не пришёл жечь вашу землю. Я пришёл пройти её.
Эльфы переглянулись.
— Можешь войти, — сказал первый. — Но только пока не поднимешь руку на то, что принадлежит роще.
— И пока твои слуги не обратят её в бойню, — добавил второй.
Я кивнул.
— Договорились.
Мы вошли.
И даже после всего, что я видел в этих мирах, роща сумела заставить меня остановиться.
В центре её, среди серебристой травы и низких светлых деревьев, росло небольшое красное древце. Не мрачное, не кровавое — именно красное, как живая искра, как сердце в прозрачной груди. Листья его мерцали алым на свету, а за ним, чуть дальше, виднелась каменная круглая площадка, будто сама земля звала меня туда.
Я пошёл осторожно.
Слуги и зелёные шли за мной почти молча, и даже самые шумные из них притихли.
И тогда между белыми стволами показались два единорога.
Они не были похожи на сказочных зверей из детских картинок. Эти были слишком живыми и слишком чужими. Высокие, белые, с длинными ногами, как у лесных духов, с гривами, в которых не путалась грязь, и с рогами, тонкими и длинными, как вытянутые лезвия. Но страшнее всего было другое: они казались бескровными. Не мёртвыми — нет. Просто внутри них текло нечто светлое, не красное, не человеческое. Будто под белой шкурой у них была не плоть, а тихий живой свет.
Оба смотрели прямо на меня.
Потом первый опустил рог и рванул с места.
Я едва успел уйти вбок. Рог прошёл мимо моего живота в каких-то пальцах. Следом ударил второй. За ним — снова первый. Они не визжали, не рычали, не били в ярости. Они просто отгоняли меня от площадки — уверенно, без усталости, как будто так же двигались сотни лет.
Бурые попытались поставить щиты, но один единорог перепрыгнул их так легко, будто они были кочками. Зелёные прыснули в разные стороны, ругаясь и шипя.
Я мог ударить.
Оба зверя подходили под меч не раз.
Но если бы я пролил кровь в священной роще, эльфийская часть леса закрылась бы для меня навсегда. Я это понял сразу.
Поэтому я только уворачивался.
Первый ударил справа. Я ушёл к древцу. Второй отсёк меня от площадки. Один пронёсся мимо и разрезал рогом плащ одного бурого. Второй вбил копыто в камень так, что тот раскололся, а потом снова повернулся ко мне.
Так прошло много времени.
Слишком много.
Они не уставали.
Я — уставал.
И тогда я понял, что в лоб роща меня не пустит.
— Отвлеките их! — крикнул я своим. — Только не трогать! Не резать! Ни одной царапины!
— А если они нас проткнут? — взвыл один зелёный.
— Тогда бегай быстрее!
Этого оказалось достаточно.
Бурые начали уходить кругами по поляне, шуметь щитами, швырять ветки, уводя первого единорога на себя. Зелёные, наоборот, юркнули под низкие корни, запищали в разных местах и стянули на себя внимание второго. Ни один из них не мог долго сдерживать зверя, но мне нужен был не час. Мне нужен был один проход.
Когда оба единорога на миг отвернулись, я рванул к площадке.
Не по прямой — зигзагом, между красным древцем и светлыми камнями, почти не дыша. Один из единорогов заметил меня слишком поздно. Он уже разворачивался, когда я влетел на круглую каменную площадку, и мир под ногами тихо дрогнул.
Воздух вспыхнул серебристым кругом.
Голос прозвучал сразу, как только я оказался в центре:
— Приветствую вас, господин. Это второй из шести порталов. Найдите остальные, и путь между башней и землями станет короче. Удачи, господин.
Я выдохнул.
Секунду спустя в свете портала разорвался привычный силуэт, и из круга шагнул Гнарл.
Он появился осторожно, сразу осмотрелся по сторонам и на миг даже растерял всю свою вечную язвительность.
— Ого, — сказал он уже вслух. — Вот это место.
Единороги стояли в стороне, больше не нападая. Только смотрели.
Гнарл сделал ещё шаг и поморщился, будто сама роща не слишком хотела его принимать.
— Портал работает, хозяин, — сказал он. — Значит, теперь у нас есть второй узел прямо в лесу. Очень хорошо. Очень полезно. И очень опасно, если это место кто-то ещё найдёт.
Я кивнул.
— Я тоже так подумал.
Он покосился на единорогов.
— И я бы на вашем месте не пытался их прирезать. Похоже, роща этого не простит.
— Уже понял.
Гнарл склонил голову.
— Тогда не теряйте её дальше, мой господин. Вам ещё возвращаться к Оберону. А лес после трёх корней, думаю, стал намного злее.
— Это я тоже уже понял.
Он усмехнулся, шагнул обратно в портал и исчез.
Свет погас.
Площадка снова стала просто камнем среди травы.
Я спустился с неё медленно. Единороги провожали меня взглядом, но больше не бросались. Будто сама роща решила, что испытания на сегодня хватит.
На краю тропы меня снова встретили эльфы-стражи.
— Ты прошёл, не пролив здесь крови, — сказал один.
— Значит, роща вытерпела тебя, — добавил второй.
— Мне этого достаточно, — ответил я.
— А нам — нет, — сказал первый. — Три корня уже мертвы. Лес это почувствовал. Возвращайся быстро. Теперь к Оберону поведут не только пути, но и те, кто захочет тебя на этих путях убить.
Он не угрожал.
Просто предупреждал.
Я кивнул.
Потом собрал своё войско, зелёных, бурых, уцелевших проводников рощи — и мы двинулись обратно, туда, где за куполом и корнями ждал Оберон, а дальше — его храмы.
За спиной оставался Великий оазис эльфов — светлый, чистый, живой.
Впереди снова начинался больной лес.
И я уже знал, что после третьего корня он больше не будет прежним.
Тридцать седьмая глава
«Лесные твари»
Прошло время, и я снова вышел к Оберону.
Теперь место у его купола уже не казалось мне пустым или мёртвым. Вокруг светящегося барьера стояли эльфы — десятки, а может, и больше. Одни сторожили подходы, другие вслушивались в землю, третьи просто смотрели на корни так, будто ожидали от них новой беды в любую секунду.
Когда я подошёл ближе, несколько лиц сразу повернулись ко мне.
— Снова этот путник, — глухо прозвучало у меня в голове.
Я не обиделся. После трёх разрушенных корней это было даже мягко.
— Так что здесь происходит? — спросил я, оглядывая эльфов и сам купол.
Один из них, высокий, с тонкой серебряной вязью по скулам, шагнул вперёд.
— Лес заболел сильнее. Кто-то разрушает корни Оберона. Это будит не только его силу, но и весь ужас, который в ней спал.
— Кто-то? — переспросил я.
Эльф скользнул по мне спокойным, очень нехорошим взглядом.
— Не притворяйся глупее, чем ты есть.
Я чуть усмехнулся.
— Ладно. Тогда скажи, что осталось.
Другой эльф, постарше, ответил сразу:
— Из шести узлов три уже мертвы. Три ещё стоят. Один — под самим Обероном, у основания его дерева. Пока он жив, главный купол держится. Второй — в старой части нашего королевства, там, где ещё стоят стражи древней крови. Третий — в земле лесных тварей. Они обложили его костями, идолами и жертвенной грязью, как будто хотят вырастить возле него собственный трон.
— Значит, один корень внизу, один у древних эльфов, один у тварей, — повторил я. — Понял.
— Это ещё не всё, — сказал третий. — Лесные твари украли статуэтку Оберона.
— Какую?
— Малую реликвию, — ответил он. — Ту, что хранилась в храме памяти. Оберон до проклятия. Не дерево. Не корень. Король.
Я нахмурился.
Слишком уж знакомо это звучало. Статуэтка Мэлвина уже обернулась для меня не сокровищем, а новой ниткой в чужую старую игру. Значит, и здесь всё не так просто.
— Зачем она им? — спросил я.
Эльф опустил взгляд.
— Потому что лесные твари охотятся не только за силой корней. Они охотятся за памятью власти. За образами тех, кто владел этим лесом до них. Им нужно не золото. Им нужно доказательство, что теперь хозяева здесь они.
Несколько секунд никто не говорил.
Потом из толпы вышел ещё один эльф — самый древний из всех. Его волосы были белыми не от красоты, а от возраста, а голос звучал так, будто шёл не из головы, а из самой старой древесины под ногами.
— Есть и худшая правда, путник.
Я посмотрел на него.
— Какая?
— Мы веками винили гномов в краже Великой статуи Богини-Матери.
Он замолчал, и даже другие эльфы заметно напряглись.
— Но корни ослабли, — продолжил он, — и древняя память проснулась в камне. Это был не гномий набег. Голдо сам вынес статую после Великого похода. А гномьи ходы использовал как ложный след. Мы посылали отряды в их мир, думая, что идём возвращать украденное. На самом деле мы шли по чужой, заранее подложенной лжи.
Я не сразу ответил.
Голдо и без того давно уже вонял предательством, но теперь в его руках оказывалась ещё и великая святыня эльфов.
— Значит, он украл не только трон, золото и дружбу, — сказал я наконец. — Он украл вашу память о том, кто был виноват.
— Да, — ответил старый эльф. — И потому мы становимся слабее каждый раз, когда думаем не на ту сторону.
Оберон внутри купола казался неподвижным, но после этих слов мне вдруг почудилось, что одна из древесных жил на его груди дёрнулась.
Лес слушал.
И, может быть, помнил куда больше, чем хотелось бы нам всем.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда начнём с того, что ближе.
Несколько эльфов посмотрели на меня почти враждебно.
— Ты уже начал, — сухо сказал один. — И из-за тебя лес всполошился так, как не вспыхивал с самой порчи.
— А из-за меня же вы узнали, где он ещё жив, — ответил я. — Так что либо вы меня сейчас убиваете, либо даёте закончить начатое.
Напряжение повисло на миг между нами, как натянутая тетива.
Потом тот же старый эльф еле заметно кивнул.
— Мы не любим монстров этого леса, — произнёс он. — А ты сейчас идёшь против монстров. Делай то, ради чего вернулся. Но помни: если разбудишь не того Оберона — спасать тебя не станет никто.
— На милость дерева я и не рассчитывал, — сказал я.
После этого я повернулся к своим и приказал расчистить путь вправо от купола, туда, где ядовитые растения густо закрывали проход в чащу.
Эльфы, конечно, всё поняли сразу.
— Так это из-за тебя рухнули три корня? — тревожно спросил один из них.
— Да, — ответил я без всякого пафоса.
— Тогда надеюсь, ты хотя бы понимаешь, что делаешь.
— Нет, — честно сказал я. — Но останавливаться уже поздно.
Зелёные за моей спиной мерзко, но одобрительно зашипели.
Дорога за ядовитыми зарослями быстро потеряла всякое сходство с тропой.
Она не шла вперёд — она извивалась, как живая змея, уводя то между корней, то под висящими ветвями, то вдоль старых камней, из которых когда-то, видимо, и начиналась дорога к лесным святыням. Теперь всё это было изъедено временем и порчей.
Чем дальше мы уходили от эльфийского круга вокруг Оберона, тем больше у меня росло чувство, что лес смотрит не спереди, а с боков.
Не через глаза. Через щели. Через мох. Через чужое дыхание за деревьями.
Мои бурые слуги никого не чувствовали. Зелёные тоже не могли указать пальцем на врага. Но я знал: за нами следят.
И не просто следят. Ждут, где я ошибусь.
Поэтому, когда впереди показался огромный кабан, я остановился сразу.
Он стоял прямо посреди тропы.
Если бы не рост, его можно было бы принять за статую — настолько неподвижным он был. Но статуи не дышат так тяжело. И статуи не держат в лапах каменный топор, на лезвии которого застыли старые бурые пятна.
Кабан был ростом почти с двух троллей. Стоял на задних лапах, как уродливая пародия на человека. На морде у него была костяная маска с вытянутыми клыками, а из-под неё блестели маленькие свиные глаза.
— Не нравится мне он, — пробормотал один из бурых.
— Мне тоже, — ответил я. — Поэтому никто мимо не идёт.
Но, разумеется, один из слуг всё равно решил проверить.
Он шагнул вперёд.
Кабан не шелохнулся.
Слуга сделал второй шаг — и умер.
Я даже не сразу понял, что произошло. Каменный топор сорвался из лап кабана с такой скоростью, будто его выплюнула сама тропа. В одно мгновение он врезался моему слуге в грудь, пробил доспех и вышел между лопаток. Тело рухнуло, а кабан уже снова держал топор в лапах так, будто ничего и не было.
Тишина после этого стала такой густой, что я услышал, как зелёные рядом со мной сглотнули.
— Ага, — тихо сказал я. — Значит, не статуя.
На этот раз я пошёл сам.
Кабан ждал, пока я войду в его радиус.
И когда я вошёл, он снова бросил топор.
Я ушёл вниз, почти падая на колено. Лезвие просвистело над головой, ударилось в дерево и застряло на миг. Вот этой паузы я и ждал.
— Сейчас! — рявкнул я.
Мои слуги сорвались с места разом.
Кабан был страшен не силой, а ритмом. Пока топор возвращался ему в лапы, пока он поднимал его для нового броска, он был уязвим. Мы и били именно в эти доли секунды. Один бурый вонзил копьё ему под ребро, второй рубанул по колену, зелёные набросились на спину и шею, а я успел вскрыть ему горло, прежде чем он снова поймал топор.
Он умер стоя.
Потом только осел на колени, а уже следом рухнул мордой в землю.
За ним тропа продолжалась дальше.
Мы пошли, но теперь я чувствовал слежку ещё острее.
Твари не пытались нас остановить в лоб.
Они гнали нас туда, куда им было нужно.
И вскоре я понял куда.
Тропа разделилась.
Слева, далеко впереди, между стволами пробивался яркий свет. Не тёплый, не эльфийский, не живой. Скорее тот самый больной свет, который бывает у гнилых корней, если их пытаются превратить во что-то другое.
А справа стоял храм.
Полуразрушенный, заросший лианами, с расколотой крышей и затянутой мхом вывеской из старого камня. Но письмена на ней ещё можно было разобрать.
Реликвия Оберона.
Я остановился.
Слишком уж удобно.
Слишком уж прямо.
И именно поэтому пошёл туда.
— Это ловушка, хозяин, — пискнул один зелёный.
— Конечно, — ответил я. — Но раз нас сюда заманивают, значит внутри лежит что-то, ради чего стоит заманивать.
Храм встретил меня тишиной.
Ни одного зверя. Ни одного шороха. Только сырые лианы, висящие с потолка, и свет, падающий сверху прямо в центр зала.
А в центре стояла она.
Алмазная статуэтка Оберона.
Не дерево. Не король, вплавленный в ствол. Живой Оберон — гордый, высокий, с расправленными плечами и посохом в руке. Совсем не тот, кого я видел за куполом. От этого статуэтка казалась ещё более ценной. Она была не вещью, а образом утраченого времени.
И очень сильно напоминала мне статуэтку Мэлвина.
Я уже слишком хорошо знал, что такие игрушки редко стоят просто так.
Но оставлять её тут тоже не собирался.
— Берём и сразу уходим, — сказал я.
Один из бурых подошёл, поднял статуэтку — и храм вздрогнул так, будто его ударили снизу гигантским молотом.
С потолка посыпался камень.
Лианы метнулись.
Где-то в стенах пошёл низкий гул.
— Назад! — крикнул я. — Все наружу!
Мы вылетели из храма почти кубарем.
И как только оказались снаружи, лес перестал притворяться пустым.
Вокруг нас уже стояли крысы.
Их было столько, что я не сразу увидел самого главного. Маленькие, горбатые, в костяных масках, с короткими луками, ножами, кривыми копьями. Они вышли из кустов, из-под корней, с камней, отовсюду разом. А потом между ними вперёд медленно выступил олень.
Тот самый.
Череп древнего эльфийского короля всё так же закрывал половину его морды. Из-под кости блестела живая гниль. Гнилые губы разошлись в мерзкой улыбке.
И говорил он всё тем же ломаным, будто рваным голосом:
— З-а-б-р-а-т-ь н-а-з-а-д с-т-а-т-у-э-т-к-у у в-о-р-а.
Крысы бросились вперёд так быстро, что я даже не успел приказать держать строй. Один слуга только поднял статуэтку выше — и сразу получил удар в колено. Второй схватил крысу за шиворот, но в него уже смотрели три натянутых лука. В итоге реликвию всё равно вырвали у нас из рук и оттащили обратно, за спины крысиного круга.
Олень не спешил.
Он смотрел на меня.
И я понял, что ради одной только статуэтки он бы такой спектакль не устроил.
Он ждал именно меня.
— З-а-б-р-а-т-ь д-о-с-п-е-х-и и о-р-у-ж-и-е у в-с-е-х, — приказал он дальше.
Вокруг нас натянулись тетивы.
Я быстро прикинул дистанцию, количество стрелков, то, как близко стоят крысы, и как плохо закончится первая же попытка рвануть вбок.
Плохо.
Очень плохо.
— Без глупостей, — сказал я своим.
Я первым положил меч на землю. Следом снял перевязь, ремни, доспехи. Мои слуги медлили, но тоже начали разоружаться. Крысы нервно дёргались от любого лишнего движения и сразу впивались в нас глазами-угольками.
Когда всё оружие и броня лежали у их лап, олень чуть наклонил голову, будто прислушивался к чьей-то далёкой воле.
Потом произнёс:
— О-т-н-е-с-т-и в-е-щ-и. А э-т-и-х — н-а-ш-е-м-у г-о-с-п-о-д-и-н-у.
Тут я понял, что всё ещё хуже, чем казалось.
Нас не собирались убивать здесь.
Нас собирались показать.
Крысы окружили нас плотнее и погнали по тропе.
Не направо — туда, где стоял храм.
Налево.
К яркому больному свечению, которое я заметил раньше между деревьями и решил пока не трогать.
Мы шли довольно долго. Чем ближе был свет, тем сильнее менялся воздух. Он становился теплее, сытее, гуще, будто в нём висел запах звериной шкуры, костра, тухлого мяса и влажной земли, которую много раз копали когтями.
А потом деревья расступились.
Перед нами лежала огромная впадина, вокруг которой торчали корни, кости и столбы, увешанные шкурами. В центре из земли поднимался живой, толстый, изломанный корень — не просто узел, а почти целый холм из древесной плоти. Он светился изнутри больным зелёным светом. Вокруг него кишели лесные твари: крысы, олени, волки в черепах, кабаны, похожие на того стража, и ещё какие-то существа, которых я даже не знал по названиям.
Это и было их логово.
Их корень.
Их сердце.
Крысы толкнули нас вниз по склону. Я едва удержался на ногах.
Олень с черепом вышел вперёд, поднял руку и заговорил уже громче, чтобы слышали все:
— В-о-р-ы. Р-а-з-р-у-ш-и-т-е-л-и. Л-о-м-а-т-е-л-и к-о-р-н-е-й.
Твари зашевелились, загудели, заскрипели клыками.
А потом новый приказ ударил по мне хуже любого топора.
— С-о-д-р-а-т-ь с н-и-х в-с-ё.
Я сначала не понял.
Но крысы поняли прекрасно.
Они вцепились в нас сразу со всех сторон. Сдёргивали плащи, рубахи, ремни, сапоги, штаны, рвали ткань, вонзали когти под воротники, дёргали так быстро и зло, будто им было мало оружия и брони — будто им нужна была сама беспомощность.
Бурые пытались отбиваться руками, но их били древками в спину и под колени. Зелёные визжали, ругались, кусались — бесполезно. Меня толкнули на колени, сорвали остатки одежды, и через несколько секунд я стоял почти нагой посреди их корневой ямы, весь в грязи, крови и чужих руках.
Так же выглядели и мои люди.
Нас лишили не только оружия.
Нас лишили последнего вида силы.
Потом лесные твари начали тащить нас к самому корню.
Он был близко. Слишком близко. Я уже видел, как в его трещинах шевелится зелёный свет и как между древесных волокон торчат впаянные кости.
Я не знал, что именно они собираются с нами сделать.
Но точно знал одно.
До этого момента лес только охотился на меня.
Теперь он собирался меня съесть.
Тридцать восьмая глава
«Олень с бородкой»
Вождь лесных тварей ждал нас не у входа и не в тени.
Он сидел выше всех — за четвёртым корнем Оберона, на троне, сложенном из рогов, позвоночников и огромных выбеленных черепов, будто сама смерть когда-то попробовала отрастить себе спинку и подлокотники. Под ним поднимался странный пьедестал из четырёх живых ярусов. На нижнем, у самой земли, кишели крысы и олени в костяных масках. На втором толклись крысы и кабаны. Третий держали одни только кабаны — тяжёлые, широкоплечие, с каменными топорами и черепами на мордах. А на самом верху, рядом с костяным троном, из земли вздымался четвёртый корень Оберона — толстый, вздутый, изломанный, как чудовищная жила, в которой вместо крови ходил больной зелёный свет.