Наследие и кровь

Глава I: последний дождь в Мелроде

Аннабель подперла голову рукой, в четвертый раз за минуту вздохнула и уставилась в окно, расплывшееся от дождя. За стеклом мелькали силуэты удаляющихся домов и редких прохожих.

В Мелроде уже несколько дней не умолкали раскаты грома. Проливной дождь не давал городу передышки, заливая улицы ледяной водой, а вспышки молний разрывали черное небо надвое.

Все местные жители хмурились, глядя на непогоду, — все, кроме Аннабель. Гроза, когда-то заставлявшая ее сжиматься в комок под одеялом, теперь вдохновляла. Иногда сидя на подоконнике в наушниках, она ловила каждый проблеск в небе, чувствуя, как вместе с ними загорается и ее душа.

Пока другие прятались под зонтами, Аннабель выходила из дома, подставляла лицо под ледяные капли и бродила по улицам, не обращая внимания на недоуменные взгляды.

Их мнение было для нее пустым звуком. Она знала: за ливнем и пугающей грозой неизбежно последуют алые закаты. Она встречала их на причале, глядя на беспокойную водную гладь.

Осенью вода была усыпана желтыми и оранжевыми листьями. Они кружились в темной воде, прежде чем исчезнуть в глубине. Упав на землю, листья образовывали шуршащее одеяло, готовя мир к грядущим морозам.

Аннабель потерла уставшие глаза и откинулась на спинку сиденья. Закрыв веки, она вслушивалась в слова своей любимой исполнительницы, Флер, и понимала, насколько точно те отражали ее собственное состояние.

Музыка часто спасала Аннабель в трудные дни. Когда на душе скребли кошки, она включала любимую песню, ложилась в кровать и смотрела в потолок, пока тревога не отступала.

Вглядываясь в одну точку, она неосознанно кусала губы — дурная привычка, оставшаяся с детства. Она не замечала этого до тех пор, пока во рту не появлялся вкус крови. Хотя ее часто ругали, избавиться от привычки так и не удалось.

Сейчас, кусая губу, Аннабель размышляла о своем состоянии. На душе было тревожно и грустно — эти чувства стали ее вечными спутниками, и сейчас они сидели с ней в машине, крепко сжимая ее руки. Она снова вздохнула.

Меньше всего на свете ей хотелось переезжать. Она не представляла себя нигде, кроме родного города и отчего дома. Но у судьбы были свои планы.

Аннабель чувствовала себя натянутой струной. Окружение, которое она еще не успела познать, уже давило на нее со всех сторон. «Я справлюсь», — подумала Аннабель, проводя пальцем по капле на стекле. Природа грустила почти так же сильно, как и она, но причины были разными: природа тосковала по ушедшему теплу, а Аннабель — по родному городу и отцу, с которым приходилось прощаться.

Дождь, словно слезы, стекал по стеклу, а в груди у Аннабель все сжималось от подступающей истерики, которую она подавляла уже несколько дней. Затаив дыхание, она сглотнула ком в горле и, когда это наконец удалось, тяжело выдохнула. Никто и не догадывался, какую сложную борьбу она вела.

Аннабель растерла капли по коже и опустила ладони на колени. Она с сожалением осознавала всю сложность своего положения. Переезд в чужой дом давался ей нелегко.

Она вспомнила, как солнце заглядывало на их кухню, согревало пол. Он становился таким теплым, что Аннабель стояла на нем босиком, впитывая тепло. Солнечные зайчики прыгали по стенам, находя новые места — на плите или в вазе с гипсофилами.

Когда солнце садилось, она включала торшер над обеденным столом, готовила молоко с медом и садилась читать. Этот ритуал — молоко, книга и она, сидящая на стуле, поджав одну ногу в колене, — повторялся изо дня в день. Дом был ее крепостью долгие годы, но сегодня она покинула его, оставшись совершенно беззащитной.

Каждый вечер, запрокинув руки за голову, Аннабель смотрела в потолок и спрашивала вслух: «Что хорошего в переезде? И в разлуке с отцом?» Но ответа не было, да она его и не искала толком. Помолчав еще несколько минут, она поворачивалась на бок, обнимала одеяло и засыпала. А на следующую ночь все повторялось.

С отцом у Аннабель были теплые, дружеские отношения, построенные на поддержке и уважении. Они никогда не упрекали друг друга, и делиться сокровенным для них было в порядке вещей. В трудные минуты они были друг для друга не родственниками, а друзьями.

Аннабель всегда могла рассказать ему о своих мыслях и секретах, зная, что встретит не осуждение, а понимание. Это укрепляло их связь, делая их по-настоящему надежными товарищами.

Однажды вечером Аннабель, как обычно, решила поделиться с отцом переживаниями. Она застала его в гостиной, в любимом кресле с газетой. Но разговор оставил у обоих горькое послевкусие:

—Помнишь, я купил тебе красный велосипед, когда ты была маленькой? После того падения, когда ты разбила колени, ты на него и смотреть не хотела. Он так и стоял в гараже, покрываясь пылью. А вспомнила ты о нем, только когда краска выцвела, а колеса спустились. Лет в одиннадцать, кажется. Ты тогда забыла про содранные коленки, села и поехала. И потом не слезала с него, объездила весь город и перестала замечать новые ссадины. Вот и сейчас будет так же.

—Какая… своеобразная аналогия, — Аннабель провела рукой по лбу. — И не самая удачная. Мы же не про велосипед говорим, а про переезд и твою новую работу!

—Пример хороший, — Чарльз сложил газету и отложил ее. — Сейчас мы боимся, но потом поймем, что все страхи были надуманными. Мы просто придавали им слишком много значения.

—Может, и так, — Аннабель встала и ушла в свою комнату. Ее мнение о грядущих переменах было иным.

Теперь, сидя в такси, она с грустью вспоминала тот самый красный велосипед, который решила не брать с собой в новую жизнь. В этой новой жизни не было места для старого, облезлого велосипеда, с которым было связано столько воспоминаний. Она объездила на нем каждый переулок города не из любопытства, а в попытках сбежать от тоски по умершей матери.

Ее любимым местом была набережная, куда она приезжала по вечерам, чтобы закопать ноги в теплый песок и посмотреть на воду. Иногда она приносила плед, чтобы лежать на нем и следить за облаками, медленно плывущими по бескрайнему голубому небу.

Практически всегда она сидела на одном и том же месте: у дерева на песке, напротив воды и камышей, где плескались утки. Проведя там целый день, Аннабель возвращалась домой под светом уличных фонарей. Дорога в это время была пустынной, и она без страха выезжала на проезжую часть, медленно крутя педали и наслаждаясь тишиной.

После того разговора с отцом Аннабель в последний раз села на велосипед и поехала на набережную. В последний раз взяла горсть песка в руку и посмотрела, как вода бьется о причал. Теперь ей казалось, что с той поездки прошли годы.

Сильные капли, барабанившие по крыше автомобиля, вырвали ее из глубин воспоминаний. Дворники не успевали счищать воду со стекла и противно скрипели.

—Не самая удачная погода для поездок, — недовольно проворчал таксист, мрачно поглядывая на пассажиров в зеркало заднего вида. Он придвинулся к рулю, чтобы разглядеть размытую дождем дорогу и сделал погромче радио.

Таксисту никто не ответил — стоимость поездки в такую погоду была высока, что не могло не нервировать Чарльза, отца Аннабель, но выбора иного не было.

Несколько колких слов вертелись у Аннабель на языке, но она не произнесла их вслух, лишь прокручивала в голове, словно заезженную пластинку. С каждым ударом сердца ей казалось, что часть ее самой остается позади, в родных местах. К горю от расставания с отцом теперь добавлялся страх перед перелетом.

Утешительные слова отца о том, что самолет — самый безопасный вид транспорта, не помогали. Насмотревшись фильмов про авиакатастрофы, Аннабель была уверена, что с ней произойдет нечто подобное, — она никогда не считала себя везучим человеком.

Страх достиг пика, когда она ступила на трап.

—Выпей таблетку успокоительного и ляжешь спать, — отец похлопал ее по спине.

—И проснусь с чувством, будто меня избили.

—Ты преувеличиваешь, — он пропустил Аннабель к окну и уселся рядом. Чарльз протянул ей упаковку с таблетками и бутылку воды. — Одной хватит.

Аннабель не стала сопротивляться, покорно положила таблетку на язык и запила водой. Она никогда не принимала успокоительное, но понимала, что это — единственный способ пережить перелет.

Последние ночи были невыносимыми: бессонными или полными кошмаров.

Пока Аннабель ждала, когда подействует таблетка, она уставилась в иллюминатор. Они еще не взлетели, и она воспользовалась моментом, чтобы мысленно попрощаться.

Восемнадцать лет в Мелроде — она душой и телом принадлежала этому месту. Она проводила дни, укутавшись в плед с книгой «Гарри Поттера», или наблюдала за людьми, вечно куда-то спешащими. Тогда ей и в голову не приходило, что вскоре ее любимые ритуалы придется совершать в чужом доме.

Аннабель привыкла и безумно любила просыпаться под первые лучи солнца, заглядывавшие в ее комнату. Ей повезло — комната выходила на солнечную сторону, всегда была залита светом: холодным — зимой, палящим — летом. Сегодняшнее утро было почти таким же. Вот только солнца не было. Она проснулась и, сидя на кровати, увидела за окном пасмурное небо и дождь, стекающий по стеклу. Поднявшись, Аннабель поняла: это последний раз, когда она заправляет свою кровать и пьет крепкий кофе на кухне.

Каждое утро на протяжении восемнадцати лет они проводили в молчании. Стандартные вопросы о сне и самочувствии давно раздражали, и утро проходило под аккомпанемент звона ложек. Это утро было таким же, как и все предыдущие, с одной лишь разницей — Аннабель знала, что следующего такого дня не будет.

—Как спалось? — прервал молчание Чарльз.

Аннабель отвела взгляд от окна и посмотрела на отца. На его усталом лице читалась скорбь. Он старел, и она видела это каждый день. Мысль о том, что отец не вечен, давила на нее. Она все чаще отгоняла от себя мысли, что однажды останется и без него.

—Не очень, — коротко ответила Аннабель. Ей хотелось замять разговор, но она все же добавила: — Ворочалась без конца. Уснула только под утро. Просто лежала с закрытыми глазами. — Она сморщила лоб и потерла его. — Такое ощущение, что сна и не было вовсе. А ты?

—На удивление крепко. Кажется, я давно так не спал. — Чарльз смотрел на нее своими бледно-зелеными глазами, полными не только жалости, но и любви. Этот взгляд был ей знаком: на протяжении многих лет он неизменно разбивал ей сердце.

Три месяца предстоящей разлуки стали тяжелым испытанием для обоих. Им не верилось, что придется расстаться с единственным близким человеком.

Когда восемь часов спустя самолет наконец приземлился, Аннабель поняла: обратного пути нет. Они навсегда потеряли шанс все изменить и вернуться в свою скромную квартиру.

Глава II: красные ставни

На одной из улиц Дескронта, города, где жили родственники Аннабель, медленно двигалось черное такси, нарушая тишину осеннего дня.

После приземления отец, не говоря ни слова, занял заднее сиденье, оставив Аннабель наедине со своими мыслями. Последние воспоминания о родне относились к девятилетней давности, и их лица расплывались в памяти, словно туманные образы из давнего сна. Все попытки восстановить их в деталях оказывались тщетны.

Она не переписывалась с родственниками; единственным напоминанием о них служили поздравительные открытки от бабушки, вечно приходящие с опозданием. Отец никогда не говорил о ней, лишь молча передавал эти весточки. Аннабель чувствовала, что между отцом и бабушкой была невидимая стена.

Причина ссоры оставалась для нее загадкой. Чарльз не посвящал дочь в подробности, и она даже не могла предположить, что разлучило его с родной матерью.

Об их семейных узах напоминала лишь картина над камином. Отец часто замирал перед ней, погруженный в свои мысли. Это рождало в Аннабель множество вопросов, на которые не было ответа.

Иногда она и сама останавливалась у портрета. В центре располагалась полная женщина с добрыми, искрящимися глазами, которые, вопреки возрасту, лучились жизнерадостностью. Рядом с ней стоял дед — хмурый и суровый, с седыми бровями, нависшими над проницательным взглядом, полным тяжести и недоброжелательности.

Слева от деда позировала тетя Эйприл с мужем Кристианом. Они не улыбались, но выглядели счастливыми. Кристиан сиял жизнелюбием, его каштановые волосы и орлиный нос придавали ему особую привлекательность. Аннабель всегда считала его красивым.

По другую сторону от бабушки стояли ее родители: Чарльз и Аделаида. Аннабель была поразительно похожа на мать — та же светлая кожа, большие глаза, обрамленные длинными ресницами, однако сама она не всегда осознавала это сходство. Ей не хватало времени, чтобы понять, какие черты она унаследовала.

Аннабель подходила к камину, чтобы взглянуть на маму. Это была единственная фотография в доме. От остальных Чарльз избавился после исчезновения жены.

Хоть картина создавал иллюзию крепкой семьи, Аннабель знала, что тетя Эйприл давно развелась и вернулась к родителям с детьми. Бабушка, не оправившись после смерти мужа, долго не замечала распада семьи. Потребовались годы, чтобы она пришла в себя и увидела проблемы.

Тетя Эйприл стала матерью-одиночкой, а Чарльз — вдовцом с маленькой дочерью. На все уговоры матери жить вместе он отвечал категоричным «нет».

Лишь раз, перебрав с виски, он вспомнил о семье. С воодушевлением рассказывал, как в детстве ходил с дедом на рыбалку, и глаза его светились. Но наутро он велел Аннабель забыть этот разговор. Этот момент навсегда врезался ей в память.

Его воспоминания помогли ей понять безжалостность времени и несправедливость жизни. Боль отца Аннабель приняла как свою. А к своей собственной боли ей было не привыкать.

«Надеюсь, мы подружимся», — размышляла она, глядя в окно. Погода была солнечной и теплой, пробуждала ностальгию. Приоткрыв окно, Аннабель почувствовала, как ветер ласково касается ее лица, а солнце дарит ощущение свободы.

Когда такси остановилось перед магазином «Винтаж», она разглядела опавшие листья, устилавшие улицы осенним ковром. Прохожие, гуляющие с собаками, выглядели беззаботными и радостными, что поразило Аннабель. В ее родном городе такое счастье на лицах было редкостью.

— Все будет хорошо. Тяжело найти человека, которому бы ты не понравилась, — обнадежил Чарльз, повернувшись к ней с улыбкой. Но Аннабель знала свои недостатки.

— Я думаю, таких наберется достаточно, — тихо ответила она, наклоняясь к нему. Она понимала: отец не видит ее изъянов из-за любви. — Я не обладаю теми качествами, которыми ты меня наделяешь.

— Ты всегда недооценивала себя, — подытожил Чарльз.

Аннабель могла лишь вздохнуть. Она знала, что бывает раздражительной и вспыльчивой, хотя старалась скрывать это. Порой она и сама поражалась своим поступкам. Разбить что-то или нанести себе увечье — вот ее самая низкая и неблагодарная черта.

—Я ни разу не замечал в тебе пороков, — добавил отец после минутного молчания. — Ты заботливая, самоотверженная, готова пожертвовать собой ради других. Таких, как ты, мало.

— Ты никогда не замечал во мне недостатков, — улыбнулась Аннабель. Она могла простить ему такую невнимательность. И прощала. — Родители редко видят изъяны в своих детях, считая их лучше других.

— Согласен, это чревато грехопадением своих же детей.

— Надеюсь, мы в этот список не попадем.

— Конечно, нет! — чуть не воскликнул Чарльз. — Ты ангел, а они не грешники. Так что не накручивай себя. Это лишь усилит тревожность.

— Мы с тревожностью — лучшие друзья! — с наигранным энтузиазмом ответила Аннабель, хотя на душе все оборвалось.

— Смена обстановки пойдет на пользу. Найдешь друзей.

— Чтобы завести друзей, нужно выходить из дома. А я делаю это нечасто, — она смотрела в пустоту, отвечая наобум.

— На этот раз все иначе. Ты будешь ходить в школу, общаться. Друзья появятся со временем.

— Подожди, что? — Аннабель наклонилась к отцу, ошарашенная. — А как же домашнее обучение? — Она давно не посещала школу, и ей нравилось учиться дома: это позволяло оставаться в комнате. Подальше от людей.

— Об этом придется забыть, — с этими словами Аннабель закатила глаза. — Твоя бабушка строго относится к образованию и считает домашнее обучение ленью. Все ее дети, она сама и даже дедушка учились в академии Д. Остэфф, там же они и познакомились. Так что тебе предстоит учиться там же.

— Какое "восхитительное" название, — Аннабель снова принялась кусать губы, отрывая миллиметр за миллиметром кожи.

— Да, знаю, — улыбнулся отец. — Помню, однажды там проводили голосование за смену названия, но никто ничего путного не предложил, так и оставили.

— Кошмар, — подытожила Аннабель.

—Я думал, что смогу ее уговорить в последний момент, но она была непреклонна, — вздохнул Чарльз.

— Я уже забыла, каково это — учиться в школе. Может, бабушка передумает, если я ее попрошу?

— Вряд ли, — вздохнул Чарльз. — Я уже говорил с ней. Когда я попросил ее приютить тебя, она была в восторге, но как только зашла речь о школе, ее настроение переменилось. Переубедить не удалось, думаю, у тебя тоже не выйдет.

— А ты рассказал ей, почему я не хочу ходить в школу? — Аннабель кусала губы все сильнее и ковыряла ногтями кожу до крови. Отец заметил, но не остановил. Годы уговоров и наказаний ни к чему не привели. Он смирился и с разочарованием посмотрел на ее ссадины.

— Да, но она считает, что ты уже взрослая и давно должна забыть детские травмы. В этом она права: ты действительно выросла. Никто даже не догадается, что ты альбинос, — он печально улыбнулся. — Ты давно красишь волосы в каштановый, а брови и глаза подводишь каждый день. Иногда я и сам забываю, какая ты на самом деле.

— Да, я знаю, — Аннабель закрыла глаза и вздохнула. — Я просто привыкла учиться дома. Менять привычки очень тяжело. А волосы — ерунда. Но объяснять всем, что к чему, не хочется.

— Если не скажешь, никто и не узнает. Вот увидишь.

— Постараюсь никому не говорить.

— Я уверен, ты всех поразишь обаянием, красотой и умом. Бабушка, едва узнав, что ты проведешь у нее несколько месяцев, чуть не умерла от счастья! — Чарльз рассмеялся. — Сказала, что у нее есть свободная комната, и она уже начала готовить ее к твоему приезду. Расспрашивала, что тебе нравится, чтобы ты чувствовала себя как дома. Она давно ждала этого... — он запнулся, — просто я долго был не готов.

— Я ее почти не помню. Редко смотрела на ту картину у камина.

— Ты ей понравишься, котенок. Мне жаль, что из-за меня ты не общалась с ними так долго, но я надеюсь, ты сможешь меня когда-нибудь простить. У твоей тети есть дочь, кажется, твоего возраста. Имя не запомнил, — Аннабель тихо рассмеялась вместе с ним. — Думаю, вы найдете общий язык. Ты же у меня такое чудо.

— Я не так уж легко схожусь с людьми, — грустно прошептала Аннабель. — И я не такое чудо, как ты думаешь.

— Все получится. Мы расстаемся ненадолго. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как я буду ждать тебя на пороге.

— Хорошо, ты меня убедил, — улыбнулась Аннабель. — Но мне бы все же очень хотелось, чтобы ты остался со мной.

— Котенок, — устало произнес Чарльз, глубоко вздохнув. Они снова возвращались к этой теме.

— Я знаю, — перебила его Аннабель. — Знаю, что не можешь. Просто... вдруг я бы смогла тебя сейчас убедить.— на лице мелькнула хитрая улыбка.

— Я бы и сам хотел остаться, но работа такая. Где все самое интересное — там и я.

— Зато я знаю, что в журналисты не пойду, — она смотрела в его бледно-зеленые, тусклые глаза, глубоко сидящие на исхудавшем лице с острыми скулами и колючей щетиной, прибавлявшей ему лет пять. — Плохая работа, если она разлучает с семьей.

— Я тоже не могу смириться с мыслью, что не буду завтракать с тобой по утрам, говорить по вечерам, смотреть фильмы... Но я вернусь очень скоро. Это...

— ...Всего лишь небольшая трудность, которую нам предстоит пройти, — закончила за него Аннабель.

— Верно! А теперь посмотри в окно, мы почти приехали. Видишь тот дом? — Когда она посмотрела на указанное здание, то увидела двухэтажный особняк с красными, как вино, ставнями и черепичной крышей, по которой вился густой плющ. — Вот там ты будешь жить. Один из наших предков построил его сам, а с годами его только достраивали. В итоге из маленького дома получился огромный домина. Я считаю, это слишком пафосно, не находишь? — его передернуло. — Мы не короли, чтобы так жить!

— Ну, — улыбнулась Аннабель, разглядывая приближающийся дом, — мне кажется, он чудесный! Я и не знала, что бабушка с дедушкой такие богатые!

— Это не богатство, просто наследство. Да и твои дед с бабушкой занимали когда-то престижные посты в одной правительственной организации. Это тоже принесло свои плоды. Рад, что тебе нравится, значит, жить будет не в тягость. Готова?

Он не стал ждать ответа, вышел из машины и открыл ей дверь. Набрав в легкие воздух, Аннабель вышла, стараясь не растерять остатки смелости. Она остановилась у низкой черной калитки, оплетенной белыми розами.

— Нравится? — прошептал отец у нее за ухом, целуя в макушку. Ответ был и не нужен: по ее округлившимся от изумления глазам все было ясно. Обилие красных и белых роз не могло не радовать. — Идем?

Он подтолкнул ее вперед по каменной дорожке, окаймленной идеальным газоном. Тропинка вела к деревянным ступеням просторной террасы. На каждой стояли белые горшки с папоротниками, чьи листья ниспадали до земли. Массивная дубовая дверь была распахнута настежь, и на пороге уже ждала семья.

Аннабель ступила на ступеньку, раздался скрип. На последней ступени стояла округлая женщина со сложенными на груди руками. Белое кружевное платье слегка развевалось на ветру, но сама она оставалась недвижима.

Миссис Дорофея сдвинулась с места, когда Чарльз поравнялся с ней. Несмотря на полноту, она быстро заключила их в объятия. Вдохнув, Аннабель почувствовала запах арахиса от кожи бабушки, а при поцелуе — легкий аромат шоколадных сигарет на щеке.

— Мои хорошие, — она целовала Чарльза и Аннабель по очереди. — Как же я давно вас не видела! — И еще по три поцелуя. — Как я рада! — Мясистыми руками она взяла бледное лицо Чарльза и, всхлипывая, прошептала: — Я думала, больше не увижу тебя! Как долго тебя не было! — Она смотрела на него с заботой и любовью, словно ребенок. — Ты так изменился, — громко шмыгнув, она в последний раз поцеловала его в обе щеки. — Ты исхудал.

— Мама, ну что ты! — он обнял ее в ответ. — Говоришь, будто я с войны вернулся.

— Ох, не начинай!

— Ну-ну, успокойся.

— Ладно, — миссис Дорофея смахнула с рыхлых щек слезы и радостно захлопала в ладоши. — Вот он, самородок, которого ты так долго прятал от меня! — Она перевела изучающий взгляд на Аннабель и улыбнулась так широко, что морщинки вокруг глаз запрыгали. — Дитя, как же ты выросла с последней встречи, — на глазах вновь блеснули слезы, и, не смахивая их, она погладила внучку по щеке пухлой рукой с короткими пальцами. — Неудивительно, что Чарльз перестал привозить тебя. Боялся, мы сглазим твою красоту. — Она взяла Аннабель за руку и притянула к себе. — Ну что, это твой новый дом. — Она провела рукой по воздуху, показывая на дом и участок. — Чарльз проведет тебе экскурсию, а я пока что-нибудь соображу на стол. Вы, наверное, голодные.

— Прости, мам, но мне надо ехать, — Аннабель почувствовала, как рука бабушки дрогнула. — Очень срочно. Ты только не обижайся.

— Но ты только приехал! Разве не собирался провести день с семьей? Мы столько лет не виделись! — Пока бабушка сетовала, Аннабель не могла вымолвить ни слова, словно разучилась говорить. Сердце разрывалось на части, но в голове теплилось понимание: эта минута была неизбежна.

Она хотела обнять отца, но что-то мешало. Она лишь смотрела на него с укором, стараясь передать всю обиду.

— Так скоро бросаешь меня, — сорвалось с губ, и она тут же пожалела. Упрек изменил лицо отца, состарил его еще сильнее.

— Прости, котенок, но я должен, — он подошел к бабушке и поцеловал ее в щеку. — Прости, мам, устроим семейный ужин после моего возвращения, обещаю. А сейчас оставь нас, пожалуйста, наедине? — Бабушка удивленно подняла брови, но вошла в дом. — Я буду звонить каждый день, обещаю. Как только вернусь, буду в твоем полном распоряжении. Но давай не будем раскисать и пускать негативную энергию в космос? Просто примем то, что есть. Не обижайся, ладно? — Чарльз стоял, ломая пальцы, и одернул себя, когда осознал, что это жесты дочери.—Я буду звонить, как только появится возможность, — он обнял ее, и его объятие было каким-то порывистым, почти судорожным. — Держись, котенок.

—Ты звони… каждый день, ладно? Хотя бы раз, — голос Аннабель дрогнул. Ей вдруг стало до боли страшно, хотя причин для этого не было.

—Постараюсь, — он поцеловал ее в лоб. — Я люблю тебя. Как насчет прощальных подарков? — Аннабель недоуменно подняла на отца глаза. — Думала, я уеду с пустыми руками? Наивность... — цокнул он и достал из сумки большую коробку в обертке со звездочками и совами, перевязанную синим атласным бантом. — Продавщица помогла упаковать. Посмотришь, когда я уеду, ладно?