Наследие и кровь

Глава III: цена внимания

Бабушка провела Аннабель в просторную комнату на втором этаже — её новую комнату. Та, толкнув белую дверь, молча вышла, оставив внучку одну.

Помещение сперва показалось Аннабель неуютным и даже слегка угнетающим, но с каждой минутой её мнение менялось. Кровать, на которой предстояло спать, не шла ни в какое сравнение с прежней. Новый матрас был мягким и объемным, в него Аннабель проваливалась, словно в облако. Кровать была с пышным балдахином с шторами, не пропускавшими ни лунный, ни солнечный свет; его уставили множеством подушек и укрыли лиловым махровым пледом.

Первым делом Аннабель поставила на прикроватную тумбочку фотографию родителей. Глядя на неё, она поначалу испытывала острую боль, но со временем научилась смотреть на снимок с меньшей скорбью. Эта единственная фотография, хоть и причиняла страдания, стала символом любви, которую невозможно забыть. По другую сторону кровати она разместила Жасмин — любимое растение.

Цветок отец подарил ей после смерти матери, зная, как тяжело дочери смириться с утратой, мама часто преследовала Аннабель во снах. Чарльз принёс его в комнату со словами: «Говорят, жасмин спасает от бессонницы». Аннабель понимала, что помогает он, лишь если принимать, как напиток, но приняла цветок как символ надежды. Постепенно жасмин и впрямь стал для неё источником успокоения. Рядом с горшком она положила книгу из серии о Гарри Поттере, подаренную матерью за несколько лет до того.

«Остальное потом», — произнесла она, легла на кровать и закрыла глаза. Тоска по отцу медленно подступала к горлу. Она знала, что увидит его лишь через несколько месяцев, и это осознание вызывало щемящую пустоту. Слёзы уже готовы были хлынуть, но внезапный стук в дверь отвлёк её. На пороге стояла бабушка.

—Как ты? Можно войти?

—Да, конечно, — Аннабель села на кровати по-турецки.

—Кажется, этой комнате не хватает ласковой руки, — заметила бабушка, окидывая взглядом пространство. — Пара деталей — и станет гораздо лучше. — мечтательно добавила она, уставившись в одну точку.

—Да, может как-нибудь, — поддержала её Аннабель.

—Я поищу что-нибудь стоящее для тебя в магазинах. А пока... — бабушка присела рядом, матрас прогнулся под её весом, — ты полюбишь этот дом. Он большой, в нём много интересного, ещё и сад есть. Чарльз говорил, ты любишь цветы.— бабушка погладила её по голове и заглянула в глаза. Аннабель вдруг заметила, что глаза у неё такие же зелёные, как у папы. От этого взгляда на душе потеплело.

«Словно сам отец смотрит на меня», — с умиротворением подумала она.

—Знаешь, в последнее время в этом доме случилось немало несчастий. Но я надеюсь, с твоим приездом всё изменится, — задумчиво проговорила бабушка, глядя в пол.

—Я бы не сказала, что я счастливый или удачливый человек, — робко ответила Аннабель.

—Это мы ещё посмотрим! — бабушка поднялась и уже хотела выйти, но задержалась на пороге. — Прошло семь лет, а я до сих пор помню твой натуральный цвет волос. И многие помнят. Ни одна краска не сотрёт это из памяти. Я бы на твоём месте не скрывала. И уж тем более не обращала внимания на то, что говорят люди! Это твоя особенность.

—Я не могу ходить с таким цветом. Люди слишком жестоки.

—О, дитя, — бабушка подошла и взяла её за руку, — мир всегда был жестоким. Но ты не должна давать слабину. Многие не знают и не поймут твоей особенности, но найдутся и те, кто примет тебя такой, какая ты есть.

—Спасибо, — искренне произнесла Аннабель.

—Не за что, — та похлопала её по щеке и, улыбнувшись, добавила: — Спускайся через десять минут ужинать. Поздороваешься со всей семьёй. — И, тихо прикрыв дверь, удалилась.

Аннабель вышла в собственную ванную и взглянула в зеркало. Каштановые волосы, плохо державшие краску, стали частью её жизни.

—Накрашенная моська ничего не изменит. — произнесла она вслух, набрала в ладони воды и умылась. В зеркале проступило другое отражение — бледное, как бумага, лицо с белыми ресницами и бровями. Аннабель была альбиносом.

Она спокойно жила и ходила в школу, пока в подростковом возрасте сверстники не начали жестоко подшучивать над ней. Не в силах терпеть насмешки, она приняла решение и перекрасила волосы, став «обычной» девушкой. Отец не поддержал, но и не осуждал, а со временем привык.

Теперь краска лежала в ящике под раковиной, дожидаясь своего часа. Переодевшись в домашний спортивный костюм с заячьими ушками на капюшоне, она в последний раз бегло глянула на свое лицо: белые ресницы, незаметные брови, слившиеся с лицом, и белая кожа.

Выйдя из комнаты, Аннабель прошла по коридору, где плотно друг к другу висели картины, написанные маслом. На вид они казались одинаковыми, но в глазах изображённых людей было что-то живое и реалистичное, внушавшее чувство слежки.

Спускаясь по скрипящим ступеням в холл первого этажа, она как положено осмотрелась: шкаф с вешалками, комод и зеркало. Из холла вела арка из тёмного дуба в столовую. В центре стоял большой круглый стол под сиреневой скатертью. Стены и кухонные шкафчики тоже были сиреневыми, обивка стульев перекликалась с общим цветом. Аннабель смутилась от обилия сиреневого и присела на стул рядом с бабушкой.

Напротив сидела тётя Эйприл, а справа от неё — кузина Мелани, рослая девушка с вьющимися русыми волосами и красивыми зелёными глазами, точь-в-точь как у бабушки. Мелани была старше Аннабель на три года, уже окончила школу и теперь училась в колледже.

Бегло оглядев присутствующих, Аннабель заметила, что у тёти Эйприл также были зелёные глаза, и это их отличие от неё самой сразу отпечаталось в памяти.

—Ты, наверное, помнишь тётю Эйприл и сестру Мелани, — произнесла бабушка. Аннабель кивнула, хотя с последней встречи прошло много лет. — Мелани хоть и давно окончила школу, думаю, сможет помочь с учебой, если будут вопросы. Так ведь, Мелани? — с нажимом спросила бабушка.

—Конечно, — прозвучало сквозь зубы.

Аннабель отметила, что дружелюбие и заботу проявляла к ней лишь бабушка.

—Разве твои волосы не белые? — с презрением поинтересовалась тётя, указывая вилкой в сторону Аннабель. — Кажется, на похоронах у тебя были белые волосы. Или я ошибаюсь? Хотя твой отец всегда умел привлекать внимание к себе… и к своим близким. — вслух размышляла Эйприл, нарезая мясо. Лезвие ножа с противным скрежетом скользило по тарелке.

—Да, но с четырнадцати лет я крашу их в каштановый.

—И почему? — с показным безразличием спросила кузина.

—Потому что люди не понимают меня и не стремятся понять. Проще не давать им поводов для разговоров.

—Как это типично для подростка! «Они меня не понимают и не хотят». Все вы говорите одно и то же.— Мелани бросила на мать быстрый, понимающий взгляд. Казалось, они были заодно в этом тихом противостоянии.

Взгляд кузины был холодным, как зимняя ночь, а на лице тети читалась враждебность. В её глазах, устремленных на Аннабель, плескалась не просто неприязнь, а какая-то старая, выдержанная в горечи обида. «Будто я лично ей что-то сделала», — с тоской подумала Аннабель.

—Ничего страшного, — вмешалась бабушка. — Уверена, после нескольких дней в новой школе Аннабель передумает и поймёт, что не все люди одинаковы.

—Может быть, — ответила тётя. — А чем занимаешься? Хобби есть? И как учишься? Чарльз сказал, что ты на домашнем обучении. Верх легкомыслия! Хотя для него, я помню, не было ничего важнее, чем устроить все по-своему.

—Да, Чарльз не рассказывал, чем ты увлекаешься, — спросила бабушка, пропустив язвительные реплики мимо ушей.

—Я читаю. Книги — моя слабость.

—А по тебе и не скажешь, — откликнулась тетя. — Наверное, в этом ты вся в свою мать. А она, надо признать, тоже не отличалась особой красноречивостью.

—Я читаю не для красивой речи, а чтобы отвлечься.

—А, ну тогда понятно!

—Хватит, Эйприл! — воскликнула бабушка и с силой положила столовые приборы на стол. — Книги — это замечательно! А ты в её годы много читала? Помнится, мне приходилось заставлять тебя. Всё — из-под палки, — покачала головой старушка. — А тебе, милая, скажу: у нас на втором этаже есть библиотека. Вдруг тебе что-то приглянется.

—Спасибо, — тихо ответила Аннабель.

Она продолжала изучать родственников. Тётя Эйприл была не так молода: лоб пересекали две глубокие морщины, а тускло-рыжие волосы местами тронула седина. Она была всего на четыре года младше отца Аннабель, но выглядела значительно старше.

Мелани же, напротив, излучала жизненную силу. Стройная, холодная и неприступная, как скала. В её облике было много черт ее отца Кристиана, хотя Аннабель видела того всего раз — на похоронах, да и на картине над камином.

Уходя в свою комнату, Аннабель поймала на себе колючие взгляды родственниц. Эта враждебность не была слепой. Она имела вкус и запах — пахла старым скандалом, вкус которого Аннабель, казалось, могла почувствовать. Что-то связанное с отцом витало в воздухе этого дома, что-то, что делало её виноватой уже самим фактом своего существования.

Аннабель закрыла дверь своей комнаты и прислонилась к ней спиной. Тишина и одиночество навалились на нее с новой силой. Она достала телефон. Экран был чист — ни пропущенных вызовов, ни новых сообщений. «Он же обещал...» — слабая надежда заставила ее пальцы дрогнуть. Она набрала номер отца и приложила телефон к уху. Длинные гудки уходили в пустоту, пока наконец не сменились сухими гудками автоответчика. «Абонент временно недоступен...»

Она медленно опустила руку с телефоном. Тоска, которую она пыталась отогнать, накрыла ее с головой. Он не просто уехал. Он исчез.

Глава IV: вещи, которые остаются

Аннабель подошла прямиком к кровати и упала на живот, подложив руки под голову. На краю лежал отцовский подарок, к которому она до сих пор не притронулась, но желание раскрыть его стало невыносимым. Неизвестность щекотала нервы.

Сев, она водрузила коробку на колени и потянула за синюю атласную ленту. Под крышкой оказалась упаковочная бумага. Сбросив ее на пол, Аннабель увидела конверт из желтой бумаги с сердечком в центре. «Не в папином стиле, — мелькнуло у нее в голове. — Опять продавщица постаралась».

Внутри лежала фотография родителей. Они сидели на веранде незнакомого кафе, счастливые и влюбленные. На обороте была надпись: «Май, 1998 г.». «Они были так счастливы...» — но тут же нахлынули другие воспоминания: ночные крики, зовущие маму, и холодные официальные бумаги с пометкой «без вести пропавшая». Пустая могила. С годами боль притупилась, но так и не ушла.

Под конвертом лежала книга. Сердце Аннабель замерло — это была вторая часть «Гарри Поттера» в редком переводе и датированная датой самого первого года выпуска. Она знала ее наизусть, но эта история никогда не надоедала. В самые тяжелые дни чтение вслух о мальчике, который выжил, позволяло ей сбежать из реальности в мир, где сердцу не было так больно.

Любовь к волшебнику Аннабель унаследовала от мамы. Та читала ей перед сном, а потом Аннабель сама читала те же строки холодному надгробию. Так прошли годы, пока однажды она не перестала смотреть на надпись: «Здесь покоится дух Аделаиды Уильямс, без вести пропавшей. Ты навсегда в наших сердцах». С тех пор она приходила только в день рождения матери, читала несколько глав и уходила, едва сердце начинало сжиматься от тяжести. В этом году она побывала там в последний раз.

Рядом с книгой в коробке лежал флакон духов с запиской: «Этот аромат носила твоя мама» — было выведено корявым отцовским почерком. Аннабель не смогла сдержать улыбку. Она еще раз поднесла флакон к лицу, вдыхая уже не запах, а само ощущение того безопасного, теплого мира, который на несколько секунд воскрес в памяти. Ее веки отяжелели, а в груди расправилась та самая, давно забытая легкость. Она легла на край кровати, сжала флакон в руке и безмятежно уснула, погружённая в сладкие сны.

Ее разбудила рука, мягко трепавшая за плечо. Аннабель вздрогнула и подпрыгнула, на мгновение забыв, где находится. За окном уже ярко светило солнце, слепя глаза. Прищурившись, она обернулась и увидела круглое лицо бабушки.

— Доброе утро! — бодро поприветствовала та. — Кажется, мы тебя вчера так утомили, что ты свалилась без задних ног.

— До-о-брое утро, — пробормотала Аннабель, зевая. — Да, я очень устала.

— Я кое-что принесла. Думаю, тебе стоит на это посмотреть, — бабушка протянула ей небольшую деревянную шкатулку с резьбой. — Не знаю, обрадует ли тебя это, но здесь вещи твоей мамы. Чарльз собрал их уже давно, но выбросить не смог, поэтому отдал мне на хранение. Ее смерть стала для него ударом.

— Она не умерла! — резко поправила Аннабель. Она всегда это делала, когда кто-то говорил о смерти матери. — То, что ее не нашли, не значит, что ее нет в живых! Надежда есть всегда, — добавила она уже мягче.

— Не спустя десять лет.

— А я верю! — настаивала Аннабель.

— Хорошо, — миссис Дорофея отступила, поняв, что спор бесполезен. Даже спустя годы рана могла кровоточить. — Здесь ее вещи и фотографии, подумала, тебе будет интересно. Мне нравилась Аделаида. Она была доброй и милой, общительной, всегда готовой прийти на помощь. Все ее любили… ну, или почти все, — в голосе бабушки послышалась грусть. Она взглянула на дверь, будто проверяя, не подслушивают ли. — Ее доброту иногда понимали превратно. Эйприл, например, однажды увидела, как муж помогал Аделаиде донести сумки. И вместо благодарности за помощь невестке, в ее голове родилась нелепая, уродливая ревность. Она решила, что между ними нечто большее, и никакие разубеждения не помогли. Поссорилась со всеми, с мужем развелась… Хотя, — кашлянула бабушка, — за Кристианом и правда водилась неверность, но об этом мы узнали уже позже. Но Эйприл с тех пор носит в сердце камень против вашей семьи, думая, что все началось именно с твоей мамы. Мелани же просто дышит воздухом, которым дышит ее мать. Не вини ее слишком сильно.

Аннабель слушала, сжимая край матраса. Глупая, нелепая история… и сколько боли она принесла. Горький комок подкатил к горлу. Чтобы не расплакаться, она перевела взгляд на шкатулку и потянулась к крышке.

— Эту шкатулку Чарльз сам вырезал для твоей мамы, когда они только познакомились.— миссисс Дорофея пыталась отвлечь внучку от неприятных мыслей.

— Правда? — Аннабель подняла на бабушку удивленный взгляд. Она не представляла отца за рукоделием.

— Да, — женщина улыбнулась, но улыбка вышла несчастной. — Он тогда сильно поранился, но все равно закончил работу. Твоя мама была в восторге.

В шкатулке Аннабель нашла совместные фотографии родителей, которые никогда не видела, свои детские снимки, где она сидела на коленях у матери, и два обручальных кольца.

—Их он отдал мне самым первым, — тихо сказала бабушка, следя за ее взглядом. — Сказал, что не в силах держать их у себя, что каждый взгляд — как нож. Ему казалось, что если он избавится от них, то и из души получится вычеркнуть хоть часть горя.

Аннабель взяла кольца в руки. Они висели на золотой цепочке, сверкая на солнце.

— Я тебя оставлю, — миссис Дорофея поняла, что внучке нужно побыть одной. — Приготовь, пожалуйста, одежду на завтра в школу.

Словно удар током. Слово «школа» вернуло ее из прошлого в настоящее, и по спине пробежали мурашки.

—Что? — очнулась Аннабель, но не отняла взгляда от колец. Она интуитивно сжала их в кулаке так, что металл впился в ладонь.

—Я заметила, что ты ещё не разложила одежду по полкам. Думаю, стоит заранее подготовить вещи, — она подмигнула. — Чтобы утром собираться без нервов.

—Хорошо, — кивнула Аннабель, сглотнув внезапно подступивший к горлу ком. Губы сами собой сомкнулись, и она почувствовала знакомый привкус крови. Школа. Завтра.

Когда дверь закрылась, она подошла к зеркалу и надела цепочку с кольцами. Машинально поправив серебряный браслет с рунами на запястье, она провела по кольцам пальцем, и вдруг вспомнила: давно не видела обручальное кольцо на руке отца. Никогда не задумывалась, куда оно подевалось. Цепочка была коротковата, чтобы спрятать под одеждой, и кольца ярко блестели у нее на шее.

«Интересно, как мамино кольцо оказалось у папы?» — мысль возникла неожиданно. Чтобы не развивать ее, Аннабель махнула рукой на свое отражение и села за стол, чтобы разобрать фотографии. Их было немного — всего десяток, но каждая казалась сокровищем.

На снимках в основном была мама. Именно такой Аннабель и помнила ее — со светлыми волосами, белоснежными ресницами и сияющей улыбкой. А глаза... Глаза были точь-в-точь как у нее — светло-голубые, с фиолетовым подтоном.

Разложив фотографии на столе, она достала из пенала скотч и принялась аккуратно вклеивать их в свой фотоальбом.

Глава V: сирота

Аннабель приоткрыла глаза. На часах было три часа дня. Она не покидала свою комнату уже несколько дней, совершенно потеряв счёт времени — в памяти не осталось ни дня недели, ни числа, лишь монотонное тиканье настенных часов напоминало о его течении. В последние дни она не занималась ничем, а если что-то и делала, то тут же забывала. Все мысли поглотило одно единственное, страшное воспоминание: как она, полная радостных впечатлений от первого школьного дня, вернулась домой и увидела заплаканное лицо бабушки.

Вся семья собралась на кухне, одетая в чёрное. Их руки были переплетены, а на столе валялись скомканные бумажные платочки. Когда Аннабель окликнула их, все одновременно обернулись к ней.

Мелани медленно поднялась из-за стола и дрожащей рукой протянула кузине небольшой листок. На нём крупными чёрными буквами было напечатано: «Справка о смерти». Аннабель успела разглядеть только имя отца, прежде чем листок выскользнул из её онемевших пальцев. Комната поплыла перед глазами, и в себя она пришла уже в своей постели. Врач, быстро осмотрев её, констатировал, что жизни ничто не угрожает. После его ухода Аннабель осталась лежать, уставившись в небо за окном. Бабушка, не в силах выносить её взгляд, укрыла одеялом и вышла из комнаты. В тот злополучный день не только Аннабель потеряла отца — мать потеряла сына.

— Анна? — вот уже несколько дней миссис Дорофея обращалась к внучке только так, и её голос всякий раз прерывался. Аннабель не возражала; она больше не чувствовала себя прежней. С момента утраты ей страстно хотелось сбросить с себя старое «я». — Ты встала?

Уже неделю утро начиналось с этого вопроса, и пошла вторая. Аннабель лишь поворачивала голову к двери, молчала и снова отворачивалась к окну. Она покидала кровать лишь по острой необходимости, всё остальное время оставалаь без движения и вновь причиняла себе боль воспоминаниями.

— Я вхожу, — дверь со скрипом отворилась, и бабушка, вся в чёрном — платье ниже колен и с шалью на плечах, — вошла в комнату. При виде её траурного наряда Аннабель отвернулась и закрыла глаза, не в состоянии видеть этот цвет. Солнце светило ей прямо в лицо, согревая кожу. Несмотря на вступившую в свои права осень, лето всё ещё боролось за своё существование. — Ты давно не ела. Спустишься пообедать? — бабушка присела на край кровати и хотела прикрыть её руку своей ладонью, но Аннабель медленно отодвинула кисть. — В доме никого не будет, все уйдём. Можешь поесть в одиночестве. — Бабушка тяжело поднялась и направилась к выходу, с болью глядя на измождённое лицо внучки: впалые щёки и тёмные круги под глазами. — Ты должна есть. Ты губишь себя! Рано или поздно тебе придётся выйти и столкнуться с реальностью.

— Уйди, — прошептала Аннабель сухими губами, не глядя на бабушку.

— Хочешь извести себя до смерти и лечь рядом с отцом? — от этих слов сердце Аннабель болезненно сжалось, но мысль показалась ей соблазнительной. Вся её жизнь была в родителях, и без них мир стал тусклым и безразличным. Оставшиеся родственники были ей чужды, и сближаться с ними она не желала. — Твоя жизнь не кончилась! Отец никогда бы тебе этого не пожелал.

— Уйди! — более настойчиво бросила Аннабель. Разговоры о смерти ранили её нестерпимо; думать о ней было так же страшно, как представлять себя мёртвой.

— Сегодня мы устанавливаем надгробие Чарльзу, — с тихим вздохом продолжила миссис Дорофея. — Пусть могила и пуста, но тебе будет, куда приходить, навещать. — Она вышла, тихо прикрыв дверь.

По щекам Аннабель скатились две слезинки. Она посмотрела на закрытую дверь, смахнула слезы и попыталась сделать глубокий вдох, но не смогла. Сердце бешено колотилось, гнало кровь по телу и отдавалось пульсацией в висках.

Каждый день проходил в слезах; голова была тяжёлой, налитой свинцом. Опухшие веки мешали как следует открыть глаза, они были красными и воспалёнными. От постоянной ломоты в теле и головной боли двигаться было мучительно. Она перевернулась на бок, сбросила одеяло и пролежала так с десяток минут. С трудом села, и острая боль пронзила всё тело. Её сопровождали звон в ушах и ощущение, будто кровь прилила к мозгу. Аннабель потерла лоб — легче не стало. Пальцы были ледяными, и их прикосновение ненадолго охладило разгорячённую кожу. Придерживая голову рукой, она побрела в ванную.

Аннабель подставила лицо под горячие струи воды. Кожа обжигалась, но это отвлекало. Она вспомнила, как однажды, спустившись на кухню, подслушала разговор бабушки с тётей о похоронах отца. В тот день она и решила больше не покидать комнату. Несколько дней, проведённых наедине с горем, стали для неё настоящим адом.

Каждую ночь она думала о том, что стала сиротой. Это слово всё настойчивее крутилось в её мыслях. Она пыталась осознать его, но произнести вслух пока не решалась. Ей казалось, что, произнеся его, обратного пути не будет. И она безвозвратно станет сиротой.

Погрузившись в жалость к себе, Аннабель переключила воду на ледяную. Эмоциональная боль была так сильна, что причинить себе физическую казалось единственным разумным выходом. От холодной воды её била дрожь, но это ненадолго прояснило сознание.

На выходе из комнаты она мельком взглянула в зеркало и осознала, что одета во всё чёрное. «Под стать событию», — с горькой иронией подумала она, стараясь укрыться от мира в мешковатом спортивном костюме. Глаза снова наполнились слезами, и от бессилия Аннабель запрыгала на месте. Попытки выплеснуть эмоции привели к новой боли. Пульсирующая боль в виске заставила её остановиться, и она покорно подчинилась уговорам своего тела.

Спускаясь по скрипучей лестнице, Аннабель зачесала мокрые волосы в небрежный пучок и натянула капюшон.

В столовой она машинально принялась искать кофе. Горячий напиток ненадолго вернул её к жизни, а тарелка супа немного согрела. Аннабель сидела за столом в своей привычной позе: поджав одну ногу под себя, а другую согнула в колене, и читала «Гарри Поттера».

«Теперь буду читать двум пустым могилам», — подумала она. Холодное мраморное надгробие, а под ним — лишь земля. Тишину разорвал протяжный звонок в дверь. «Дома никого не будет», — передразнила она бабушку и, шаркая ногами, поплелась открывать.

— Воу, выглядишь... не очень, — Тхан невольно отшатнулся, а Аннабель отвернулась, снова осознав, в каком она состоянии. Тхан был парнем, с которым она познакомилась в первый школьный день. Друг семьи, доброжелательный и открытый, она мгновенно прониклась к нему симпатией. Однако семейная трагедия возвела между ними стену, которую, казалось, уже не разрушить. Но Тхан не сдавался и приходил почти каждый день, однако ни разу так и не переступил порог ее комнаты.

— Спасибо, — Аннабель отошла в сторону, впуская его. Она прятала лицо под капюшоном, не желая, чтобы он видел её заплаканные глаза. — Зачем пришёл?

— Проведать тебя, как и всегда, — Тхан закрыл дверь и последовал за ней на кухню, засунув руки в карманы джинс. — Ты не пришла на... похороны. Решил, тебе не помешает компания.

— И снова ты ошибся, — Аннабель вновь налила себе кофе и повернулась к нему, давая понять, что его присутствие неуместно. Её опухшие глаза смотрели на него с немым укором.